Красный шторм

      Источник, который нашел Корифей, находился в Арборской глуши — джунглях на юге Орлея, о которых ходила дурная слава. Когда-то давно эти леса так и не сумели покорить, а к Веку Дракона осталось слишком мало желающих повторить судьбу пропавших в Арборе экспедиций.       Теринфаль стоял на Южных холмах Ферелдена, на самой границе древнего леса, служившего домом долийским кланам. Соседство с Бресилианом научило их осторожности; Самсон слышал истории о древесных духах, о волках, похожих на людей, о долийских ритуалах, взывающих к магии, что была древнее любого Круга. Но из Бресилиана все же порой возвращались.       Что было в Арборской глуши, не знал никто.       Самсон велел снарядить отряд разведчиков, не дожидаясь очередной беседы во снах. Так или иначе, кто-то должен был добраться до Источника, даже если древние джунгли придется выжечь красным лириумом дотла; им не помешало бы знать заранее о сюрпризах, оставленных для незваных гостей. Корифей предупредил его напоследок, когда сказал об Арборской глуши: духи тех лесов не любят чужаков. Возможно, придется прорываться к Источнику с боем.       Хорошо, что у них была целая армия храмовников как раз на такой случай.       Утоптанный снег тренировочной площадки скользил под ногами; лезвие двуручного клинка тяжело свистело сквозь прозрачный воздух, но Самсон едва ощущал вес стали в своих руках. Красный тек по венам: от сердца до острия меча, сшивая их воедино поющей струной. Сила гудела под его ладонями, пьянящая, почти всемогущая.       Он знал, как направить ее в удар, способный пробить стальной рыцарский доспех. Как потянуть на себя, сжать и отпустить на волю — наполнив всё вокруг лириумом так, что оказавшийся рядом маг разом лишился бы сознания. Как зачерпнуть свет из себя самого и впечатать в землю Святой Карой, запирая Тень за Завесой прочнее любого замка. Знал, что рядом поют красные огни: его люди; что он может дотянуться, позвать, забрать еще силы или отдать приказ любому из них в мгновение ока. Райт мог прыгнуть к нему по самой грани Завесы через десятки футов, и спустя один удар сердца его клинки уже торчали бы из груди противника, разворотив тело изнутри. Храмовничий лучник мог бы выпустить стрелу не глядя, и сила красного позволила бы ей ударить не хуже копья. Никто из них не оставался один в бою.       Песнь качнулась внутри несокрушимой волной, пронеслась жаром от груди до ладоней, загудела в сияющем клинке…       Самсон перехватил ее на острие. Остановил удар в самом конце замаха: нутро обожгло, пробужденная сила ударила в возведенные им невидимые стены, плеснулась горячей болью, но он удержал всё равно.       Переждал. Выдохнул.       Красный гас внутри, затихал, послушный его воле точно так же, как привычный руке меч. В настоящем бою он сумел бы зачерпнуть из себя еще, позволил бы алому морю выплеснуться наружу в ударе, ломающем одинаково легко стальные клинки и человечьи кости, ступил бы на грань, с которой не так легко вернуться — но он мог бы немало пройти по ней, прежде чем красное безумие захлестнуло бы его с головой. Возможно, он в самом деле мог пройти по ней дальше любого из них.       Правда, он не был уверен, что этого будет достаточно.       Как же громко звенела эта проклятая тишина; отдавалась эхом в каждом шаге, когда он шел прочь от тренировочной площадки обратно к крепости. Эльфийский волк на постаменте равнодушно глядел вперед, не замечая новых хозяев Суледина, и выпавший прошлой ночью снег красил его каменную шерсть белоснежной сединой. Он тоже был во власти вездесущей тишины, как и всё отсюда и до самой Сарнии; Самсон, едва взглянув на старые статуи, прошел мимо.       Что, если Корифей ошибается; что, если неведомая магия элвен получит контроль над красным лириумом — и над его армией; что, если ему не хватит…       Он держал внутри себя песнь, что могла убить человека так же легко, как развеять неумелые ученические чары. И он всё ещё не мог преодолеть волю малефикара без чужой помощи.       Что, если ему просто не хватит сил?       — Ты ведь и так знаешь, какой выбор я сделаю, — хрипло сказал Самсон, остановившись на мгновение. Он знал, что его слова услышит только тот, кому они предназначены; призрачная тишина Суледина хорошо хранила чужие тайны.       Когда он обернулся, дух стоял за его спиной. На свежем снегу под его ногами не было следов.       — Знаю? — Имшаэль по-птичьи склонил голову набок. Привычная полуулыбка пряталась в его глазах. — Верно ли я понял, что ты хочешь сказать духу выбора, будто выбора не существует? Осторожней, смертный. Ты ступаешь по тонкому льду.       Самсон хмыкнул. Как будто он когда-то в своей жизни сходил с этого самого тонкого льда.       Он продолжил подниматься по лестнице к внутренней цитадели Суледина, и Имшаэль оказался рядом как-то сам собой, мгновенно поймав ритм шага. Он двигался совсем не так, как те демоны и одержимые, которых Самсону довелось видеть в Киркволле, даже не так, как Зависть: те не понимали, что делать с неподатливым физическим миром, с телами из плоти и крови, как должны двигаться суставы и сокращаться мышцы. Поэтому одержимых и корежило, как восковых кукол на огне. А Имшаэль… Имшаэль двигался, как человек. Может, самую малость фальшивил: слишком гладкими были его движения, выверенными, почти идеальными.       — Любой на моем месте, — сказал Самсон, не сбавляя шага, — кого заботила бы судьба мира и его собственных людей, точно знал бы, как должен поступить. Здесь не из чего выбирать. Ты можешь прочесть разум любого смертного, и ты не знаешь, что я сделаю?       — Для начала, ты сделал выбор в пользу самых неподходящих слов. Впрочем, у людей это частая ошибка. — Имшаэль едва разминулся со случайным храмовником, спускавшимся им навстречу, но тот даже не взглянул на него — словно не видел никого рядом. — Многие выборы неприятны, но просты, и многие по эту сторону Завесы поступают крайне предсказуемо, это верно. Но что говорил тебе Корифей Тишины о природе выбора?..       Свобода, вспомнил Самсон.       За нее, наверное, и началась вся эта война.       — Смертные вольны делать любой выбор, — мягко сказал Имшаэль. — Любой, всегда. Неважно, как неравны будут чаши весов, вы вольны поддержать любую из сторон; принять любое решение, легкое или нет, предсказуемое или нет. Это — выбор.       — Тогда что насчёт магии, контролирующей разум?       — А, — дух усмехнулся. — Да. Контроль разума полностью уничтожает саму возможность выбора. Конечно, я подразумеваю настоящий контроль разума, а не игры в поддавки, где субъект и объект меряются силой воли и… разными другими вещами.       — Наверное, он тебе не очень-то по душе, — пробормотал Самсон. Имшаэль весело рассмеялся; Тень чуть всколыхнулась вокруг, заставив гулко задрожать невидимую струну внутри.       — Как ты думаешь, как я стал Недозволенным?       Самсон бросил на него быстрый взгляд. Человек рядом с ним беспечно улыбался, но сила — сила духа, для которой ослабевшая Завеса не была преградой — сгустилась за ним, заволокла снежную тишину Суледина нездешней, неспокойной зыбью.       — Поэтому ты пришёл? — Собственный голос показался Самсону глуше, словно просевшая под напором Завеса искажала реальность; он кашлянул, и наваждение ушло, как мимолетный ночной сон. Дух, остановившись, задумчиво поглядел на него.       — Я не люблю фальшивые игральные кости, — сказал Имшаэль. — Но, как ты отлично знаешь, даже кости, в которых нет никакого секрета, чаще прочих выбрасывают семерку. Если, конечно, никто не толкнет стол ногой в подходящий момент. Поэтому отчего бы тебе не задать наконец тот вопрос, который приведет нас к по-настоящему интересному выбору?       Он всегда был на несколько шагов впереди. Самсон беззвучно вздохнул; наверное, не стоило ожидать иного.       Не было смысла тратить время. Имшаэль понял всё сразу, может, даже раньше, чем он сам; теперь только ждал, пока смертный согласится признать свой выбор вслух. Из деликатности, наверное. Делового этикета.       Самсон встретил его взгляд, и на мгновение ему показалось: он смотрит в зеркало.       — Что я должен сделать?

***

      В этот раз его стошнило прямо на койке. Хорошо хоть повернуться успел.       В лихорадочном жаре комната качалась, плыла размытой теневой зыбью, и у человека, который сидел рядом с ним, было точно не две руки. И знакомое лицо, если очень сильно вглядеться. Иногда солнечное клеймо на его лбу начинало казаться всего лишь безобидным шрамом.       Маддокс поил его эльфийским корнем. У всего на свете был вкус эльфийского корня, даже у желчи, которой его выворачивало последние… он не помнил, сколько. Время растворилось в лириумном дурмане.       Чтобы противиться воле древних элвен, той, что была заперта в Источнике, нужен был красный лириум. Всего-то примерно в два раза больше, чем сейчас, так сказал Имшаэль, сущие пустяки, лишний месяц работы. Прикосновение духа Самсон помнил до сих пор: Имшаэль прижал ладонь к его груди, и внутри всё вспыхнуло жидким огнём. Потом огонь переродился в пожар.       Кто-то рассказывал, что духи умеют кипятить лириум в чужой крови. По ощущениям, до этого было недалеко. Он не мог выдержать еще больше лириума, он дожал себя до грани, до предела, еще больше — и он бы сорвался в трансформацию.       Мы попробуем, улыбался Имшаэль. Ты ведь хочешь спасти своих людей. Ты ведь хочешь, чтобы всё это было не напрасно?       Кажется, в лириумном бреду Самсон крыл его всей портовой бранью, которую только сумел вспомнить. В ответ ему чудился смех. Невидимые перья касались кожи ленивыми мазками, оставляя за собой черный и красный, всё в мире было чёрным и красным, и Самсон просыпался от лихорадки и не мог понять, по какую сторону Завесы он открыл глаза.       Приходил кто-то еще, пел шепчущим переливчатым свистом. Самсон узнал его, а потом так и не сумел вспомнить имя. Алые огни сияли сквозь стены древней крепости, ничто не было для них преградой, ни камень, ни время.       Боль накатила снова волной дурноты, но в этот раз блевать было уже нечем — его вывернуло насухую над подставленным ведром. Самсон уткнулся лбом в койку. Всё вокруг пылало лириумным жаром, сжигало его снаружи и изнутри — много лет назад он так привыкал к синему после посвящения в храмовники, но красный был жестче, жарче, зыбче, он тонул в алеющем прибое. Он пытался вдохнуть воздух, но тот был красным на вкус; пытался пить воду — но она обжигала, как лириум.       Это только начало, говорил дух из черных перьев и красной боли, только начало; смотри на меня, Ралей Самсон, смотри на меня.       Маддокс влил в него еще что-то с привкусом эльфийского корня. В первые дни он пробовал уговаривать: тебе нужно пить что-то, кроме лириума, это целебная настойка, она поможет; когда Самсон перестал отзываться, Мэдди перестал спрашивать. Однажды Самсон не узнал его, когда затерялся в безумных видениях: слишком отчетливый силуэт в дрожащем мареве, лишенный цвета и звука; силуэт склонился над ним, и Самсон инстинктивно ударил в ответ — чистым выплеском силы.       Он смеялся до горькой хрипоты, когда потом, очнувшись от лихорадочного бреда, понял: только андрастианское «солнышко» того и спасло. Усмиренных даже красный лириум едва брал. Будь Маддокс таким, как раньше…       Ничто не было таким, как раньше. Алое море выжигало ему нутро. Самсон не помнил, когда боль заняла весь мир, когда дни и ночи слились в одну бесконечную пытку. Когда он начал умолять: забери её, я сделаю любой выбор, всё, что ты скажешь, только пусть она кончится.       Зыбкая тьма смеялась и щекотала кожу черными перьями. Слушай мой голос, Ралей Самсон, слушай мой голос.       Он и недели не…       Он и недели не протянет, посмотри на него, все церковные выблядки подыхают без своей синей дури. Валяется тут третий день. Да оставь его, мало ли здесь портовой швали, его местные уже обобрали начисто, ни монеты ни найдешь. Эй, ублюдок, слышишь меня? Слышишь меня? Я поставил четвертак, что ты сдохнешь к концу месяца, так что, сука, ты уж постарайся.       В глотке так сухо, что каждый вдох дерет до крови. У всех людей одинаковые лица. Кто-то шарит по его карманам. Кто-то пинает его под ребра: живой, сволочь, еще живой. Кто-то склоняется рядом, тормошит: помнишь своё имя? Вспоминай. Ты должен вспомнить. Как тебя зовут? Как тебя зовут?       Его зовут сэр Ралей Самсон. Он заслоняется рукой от слишком яркого света, потому что в нем самом света не осталось ни капли.       Молодец. Молодец. Теперь вспоминай, как зовут меня. Вспоминай. Не смей сдаваться.       Смотреть больно. Он вспоминает голос: память остается рядом, ослепительно-синий голод не может ее прогнать. От меня ничего не осталось, Траск, лириум выжег меня дочиста, уходи, убирайся прочь. Унижение оказывается больнее пинков под ребра. Цена гордости уступает цене за горстку синей пыли. Какой-то вшивый выродок из здешних поставил на то, что я не дотяну до лета; убирайся, оставь меня, дай мне подохнуть хотя бы с каплей достоинства.       В старых воспоминаниях его зовут сэр Ралей Самсон, и лириумная ломка никак не может забрать их до конца. Ставка на его жизнь вырастает до серебряного полтинника к середине джустиниана. От дрянной пыли становится трудней вспоминать имена, и еще иногда он блюет кровью пополам с ночными кошмарами, и киркволльская тьма Клоаки превращается в танцующие тени, пахнущие свежими потрохами. Меня зовут Ралей Самсон, шепчет он теням. Им плевать на титулы и прошлые заслуги. Тени пробуют его на зуб; он выдыхает страх, как его учили.       Еще немного слепящего синего голода, еще немного боли, еще немного кошмаров. Совсем немного, он справится. Он справится.       Кто-то должен поступать так, как считает правильным, верно?       От чужих рук пахнет лириумом и силой, той, нездешней, зыбкой. Ему мерещатся лазурные трещины. У лириума, который вливает в него целитель, цвет глубже: убирайся прочь, храмовник, если тебя притащат еще раз, я отправлю тебя на корм тварям Клоаки. Его голос прошит лазурью, непрощающей, не знающей компромиссов и полутонов. Многим ли ты помог, спрашивает она; много ли ты исправил?       Ты когда-нибудь сожалеешь, Маддокс? Жалеешь, что написал тогда эти проклятые письма, что не сжег их ко всем демонам, что доверился, что поверил? Еще помнишь, во что ты верил тогда? В свободу? Любовь? Надежду?       У надежды привкус соленой рвоты. Она въедается в мостовую под его ногами бурой жижей, выплеснувшейся из вздувшегося брюха одержимого, выпотрошенного, как свинья на бойне.       Как тебя зовут, спрашивает его надежда, поступишь ли ты так, как считаешь правильным?       Он пытается выдохнуть сжигающий его изнутри жар, но у него не получается. Пытается примириться с виной, но с ней невозможно примириться. Пытается забыть про долг, но лезвие у горла не дает ему вдохнуть.       Сны пахнут горным снегом и старым шепотом, и в них поет так много красных огней. На ощупь они мягче птичьего пуха и темнее воронова крыла. Слушай мой голос, Ралей Самсон, ничего больше нет на свете, кроме тебя и меня; поступишь ли ты так, как считаешь правильным?       И когда боль наконец кончается, он всё так же не знает ответа, как и все эти годы назад.       — Пятую молитву в новой Песни Света, — сказал Имшаэль, — можешь назвать «выбор».       Он сидел у стола, вытянув ноги и лениво подперев голову рукой. Самсон посмотрел на него, не поднимая головы от постели.       Боль не сводила его с ума. Она осталась — обжигающее пламя в венах — но такую боль он уже знал, с такой болью можно было жить. Очертания предметов еще плыли и в виски мучительно впивались иглы, если он слишком сильно пытался сфокусировать взгляд, но это всё было знакомо. Лириумный дурман как он есть.       — Всё? — сипло спросил Самсон. Кажется, он посадил голос за последние дни.       Имшаэль лениво посмотрел на него.       — Пожалуйста, — фыркнул он. — Нет, но худшее уже позади. Видишь ли, твоё тело прежде достигло внутреннего баланса — рост лириума замедлился, насколько это возможно. Но когда я заставил его расти быстрее, твоя замечательная сопротивляемость сыграла с тобой злую шутку. Твой разум отторгал его, твоё тело пыталось вывести его, как яд. Адаптация заняла некоторое время.       Самсон медленно закрыл глаза. Всё плыло вокруг, даже когда он ничего не видел; дело было не в обмане глаз, дело было в прорве лириума у него внутри.       — Какое время?       Он помнил, что перед началом трансформации он передал не требующие отлагательств дела рыцарю-капитану Форнье; но как долго длилась трансформация?.. несколько дней? месяц?       — Чуть больше недели, — услышал он в ответ.       Сила Недозволенного чувствовалась еще ярче обычного, обволакивала всё вокруг зыбкой дымкой — в лириумном дурмане храмовничье чутьё обострилось до предела. Можно было забыться и не вспомнить, по какую сторону Завесы он проснется в этот раз.       И было что-то еще. Глубже, куда уводил красный. Он потянулся — и едва удержался на краю алого моря, распахнул глаза, лихорадочно пытаясь вспомнить себя.       — Мой доспех, — хрипло выдохнул Самсон.       Имшаэль беспечно постукивал пальцами по столу. Лириумные видения, накатывавшие красным прибоем, лишали его ладонь человеческой формы: пальцы удлиннялись, отращивали лишние фаланги, изгибались почти демоническими когтями.       — Твой доспех сейчас поможет тебе немногим больше обыкновенного куска железа. В тебе в два раза больше лириума. Попроси своего друга-усмиренного, чтобы добавил туда примерно столько же.       Самсон посмотрел на него еще раз. Вслушался, внюхался, как пёс-ищейка, в завесную рябь.       Магов усмиряли, чтобы те не могли стать одержимыми; сколь угодно могущественный дух не должен был…       Пальцы Имшаэля мягко замерли над столом.       — Ты же не думаешь, что я не могу его видеть, верно?       Он выкарабкался наружу через день. После трансформации силы восстанавливались медленно, первый день в сознании он потратил на доклады и разговор с Форнье; после этого сумел только доползти обратно до койки и забыться в неспокойном дурмане. Маддокс говорил ему больше отдыхать. Вроде как он был в порядке. Самсон извинился перед ним еще тогда, в коротком промежутке между кошмаром и кошмаром; Маддокс, конечно же, ответил — я знаю, ты был не в себе, ты не причинил бы мне вреда намеренно.       Для мага допустимо потерять контроль. Рыцарь-храмовник всегда должен владеть собой. Сила существует, чтобы служить человеку; никогда — наоборот.       Самсон опустил ладони во влажно хрустнувший снег, скопившийся на парапете. Он впервые всерьез ощутил холод Эмприз-дю-Лиона: не потому, что лириум перестал согревать его; потому, что зажегшийся в его венах мучительный жар чуть слабел на горном морозе.       Растревоженную память было не успокоить так легко.       Пока он шел сюда от своего кабинета, встретившиеся на пути храмовники приветствовали его уважительным салютом; он слышал, как меняется в них песнь — вспыхивает облегчением, уверенностью, надеждой. Самсон кивал в ответ и шел дальше, надеясь, что никто из них не почует кровавую грязь внутри, не ощутит блевотный привкус желчи пополам с отчаянием.       И ведь думал: забудется; однажды, может, и зачтется. Но холодные ночи Киркволла помнили и унизительный стыд, и вину — даже не за то, что он подвел Маддокса; за то, что в мучительных кошмарах ломки винил его, молодого парнишку-мага, за собственное решение. Только вот выбор был у них обоих — довериться или нет, рискнуть или нет. Когда боль проходила, Самсон вспоминал об этом, но были минуты, когда ему не хватало сил, и каждая из этих минут была на его совести.       Теперь он не забывал об этом никогда. Маддокс, наверное, не понимал — и к лучшему.       Корифей никогда не говорил о том, кого увидел перед собой тогда, в портовом кабаке. Только дураки воспевают сломанные клинки, а сломанные люди и того хуже; но ведь Сетий Амладарис, когда-то бросивший собственную жизнь в золотой огонь Города, увидел в нем что-то, кроме хваленой сопротивляемости лириуму. Дал ему меч, перекованный из осколков, и вместо надежды — возможность еще раз сделать выбор.       Дух заслужил своё. Пятая молитва в новой Песни Света называлась его именем.       Самсон глубоко вдохнул морозный воздух и выдохнул весь до последнего глотка. Когда-то он отказался сдохнуть вовремя за четвертак серебра; когда-то он снова взял в руки орденский меч, чтобы поступить так, как считал правильным, еще один раз. Теперь в нем пела сила, которая в самом деле могла изменить мир — как он посмел бы не отдать ей всё, чем он был?       Щурясь от белизны, слишком яркой для его глаз после недавней трансформации, Самсон отряхнул руки от снега. Он еще собирался зайти к Маддоксу по поводу лириумной брони.