Доктор Вася.

Вырваться из тьмы, всеобъемлемой, густой, как зыбучие пески, засасывающей, не позволяющей вдохнуть полной грудью. Вырваться из тьмы. Из тьмы. Из себя. Из обожженного болью тела, гибких доспехов резины и молний, холодной стали, стискивающей плечо, поглощающей фантом надежды почувствовать резь в локте — там, куда угодила пуля. Выбраться. Преодолеть гладь. Не водную. Кровавую. Чья она? Это потеряло смысл. Он сам потерялся. Голова кружится. Перед глазами смог, как от большого взрыва. Где-то на уровне диафрагмы туман уже оседает. Края лёгкого касается что-то, от чего его начинает стягивать. Живот сжимается, ребра становятся над ним колоколом, кожа натягивается, крови все больше. Он едва может пошевелить хотя бы мускулом. Но боль превознемогает нечто, нечто инородное, искусственное, что колит под сердцем, как шило, от каждого вздоха оказывается ближе, ближе… И не позволяет мыслить трезво. Щелчок. Под веками становится краснó, в дымчатой тёмной виньетке. Шум усиливается. Компрессор, бормашина, аппарат ИВЛ, датчики. Больше. Намного больше. Это звуки одного из девяти кругов. Сколько же ещё осталось? Но он слышит. Дыхание, без свистов, хрипов, не такое, как у него. Скрип. Скрежет. Ремни затягиваются. Звон. Их не сорвать. Силки. Силки. Силки. По губам, как будто топлёное масло, стекает жаркая кровь. Все зудит. Кровь смешалась с потом, снегом, пылью, песком. По виску мажет что-то влажное, будто язык собаки, но такое гладкое и холодное, что спина наконец прилипает к истертой бычьей коже кресла. Запах хлорки. Вагона. Ржавчины. Обувной щётки. Мебельного лака. Спирта. И невнятное мычание. Это не его рот. Он не может. Не было приказа. Мычит кто-то напротив. Будто в кого-то по самую глотку впихнули рулон марли. Глаза разлепляются. Их слепит. Выступившие слезы натягиваются куполом цирка. Представление только начинается. Грохот и скрежет усиливаются. Они дальше, чем мычание. Яркий круг света, мутный, но достаточно резкий, чтобы зрачок сузился точку, кажется, проткнутую иголкой в небе. Очертание становятся врезанным в искристо-белый. Вырваться. Выбраться. Звуки всё усиливаются. Они обретают тело. Оно стоит перед лицом, все беспросветно-черное. Он моргает, чтобы сдернуть пелену. Веки гудят, подрагивают, холодеют. Он снова открыл глаза. Он напуган, разгневан, удивлён, сбит с толку, потерян… — Доброе утро, солдат, — говорят так знакомо и незнакомо одновременно. Код отзывается. Он стирает рамку опасности вокруг таинственной фигуры. Это его «команда». Он должен ответить, но вместо собственного голоса слышит щелчок языка и глухо клацает зубами. — Не-не, пока никак, — успокаивают его сверху. Смешок отразился от стен, поглощенный ими же, растворился и иссяк. Металлический звон. Холодно. Это под скулой, ближе носу. Это обретает себя. С каждой секундой все шире. — Странная ты зверушка, солдат. Скользкое касание переносицы, запах резины, в глаз попал кусок бинта. Боль долгая. Режущая. Тягучая. — Полуживой, полумертвый. Цап. Маленький кусочек чего-то острого покинул его. Цап. Ещё один. Но плоть защипало солью. — Батюшки, как слон в посудной лавки. Я найду ручку чайничка где-нибудь в тебе, или все ограничится стопкой в щеке? Эпиграмма! Запузырилось, зашипело, запищало. Заструились сразу несколько ручьев, под подбородок, обходя кадык, столько, что они ушли на грудь и плечо. Там тоже саднило. И ниже, ниже, ниже. — Мне сказали, что ты ничего не чувствуешь. Не то, чтобы я не верила своему непосредственному начальству, но я очень сомневаюсь в том, что мне подкинули оловянного соладатика, — рёбер коснулся сухой скрипучий жар. — тогда отправили бы тебя к автомашинному мастеру. Боли не чувствуют только трупы, это точно, я с ними работаю. Ты-то ещё жив. Хитрó… «Дай руку мне, прекрасное и нежное созданье! Я друг тебе и не казнить пришёл. Смелее будь! Совсем не так я страшен, В моих руках ты будешь сладко спать!» Это и был вой. Зловещее потрескивание в углу, освещенном настольной лампой в корпусе яркого зелёного цвета. Перескакивающая кругами игла, извлекающая звук из ребристого винила. — Часто теперь видеться будем. Мне ваше племя латать поручено. Рука шлепнулась на плечо, надавливая, чтобы чуть опустить, обнажить поверхность для работы, рассмотреть пулевое ранение под лампой, издающей звуки целого роя пчел. — С ответами не торопись, я уж к молчунам привыкла, — голос звучал по-доброму, сердечно. Медленно и плавно ледяное лезвие скальпеля рассекло багровую от запекшейся крови кожу. Надрез раздвинулся, в нем закопошился такой же холодный, тонкий инструмент. Он звякнул о дно пули. Послышался удовлетворенный вздох, после которого в чашу приземлился метал и насквозь сырые ватные шарики. Вой прекратился. Человека напротив это нисколько не потревожило, не остановило. Хотя ему, судя по всему, вой был приятен. — Закончу — на ночку оставлю тебя у себя, в морге. Подзатянутся хоть шовчики. Вон ты как ловко с бровью сам справился пока я из тебя лишнее вынимала! Ничего, часиков семь погоды не сделают. Скажу, что в тебя всю обойму пустили, придётся долго колупаться, чтобы все повытаскивать. Оставят в покое ненадолго. Острая, изогнутая на манер цыганской, игла быстро-быстро сцепила края разреза тугими z-образными стежками. Ещё одну пулю удалось извлечь из правой подвздошной области. При этом ремни врезались под кисть настоящей руки, пряжки звонко брякнули, и с каждым вздохом израненного тела крови выбрасывалось столько, что пришлось сложить вдвое хлопковое полотенце, на самом деле служащее, чтобы вытирать после мытья руки, и заправить за пояс штанов. Едва ли это помогло, настоящий Стикс лил и не думал прекращаться. Связь сознания с телом затерялась в глубоком красном море, от волн которых продрогшее тело загоралось до кончиков пальцев адским пламенем. В следующий раз он открыл глаза под вой. Тональность другая, но новые звуки заметно перекликались с теми, что он слышал раньше. «… Только есть, ой, есть одна зазнобушка, Да и та со мной, ой, не в любви живёт» Холод. Каждый позвонок чувствует, будто много мелких пауков бегают по нему кругами. По грудь натянута чистая белая простынь. Один её участок взмок от крови. Он укрывал именно то место, что сочилось больше всего. А может и не больше. Откуда можно знать, что было в темноте? Под тусклой, мигающей в истерическом припадке лампой сидел человек. В расфокусе он очень напоминал того, кто говорил с ним. Это была девушка. Стол скрывал её по пояс, зато позволял увидеть занятые заполнением желтоватых бланков руки. Совсем молодые, без следов морщин, пятен, с короткими ногтями, без колец, браслетов, часов. Медицинский халат поверх рубашки с воротником стойкой. Глаза опущены, волосы собраны. Они имели оттенок, схожий с низким ящиком для хранения склянок с формалином Справа стояла накрытая простынью каталка, с которой торчали две загорелые ноги. В ряду таких было много, с десяток пар и одна на самой последней койке. Он снова попытался что-то сказать, но грудь содрогнулась кашлем, фигура за столом вздрогнула, чертыхнувшись. Она шаркающей походкой дошла до единственной каталки, на которой кто-то дышал. — Напугал ты меня, солдатик, — выдох с таким облегчением, что после него можно было бы воспарить над побитой керамической плиткой. — думала, жмуренок зашевелился. На кармашке у неё болтался ламинированный картонный бейдж с тремя, написанными вручную строчками. «Медведева Василиса Аркадьевна» Поймав сосредоточенный взгляд на себе, Василиса нисколько не смутилась. Она достала из того же кармана коротенькую палочку с деревянным шариком на конце и, как метроном, стала ритмично чертить им дуги туда-сюда, рассуждая: — Хотела узнать твоё имя, а мне сказали, что нет его. Как это так? Сказали только, что американец ты по происхождению, но по-нашему понимаешь, даже говорить обучен. Солдат следил за набалдашником палочки. — Меня звать Василиса Аркадьевна. Немчуре разрешаю «Доктор Вася», чтоб не надрывались. Тебе тоже можно, — она цокнула языком и покачала головой. — память-то тебе подотрут. Ты, как вырубился, так мне девочку привели с драным ухом. Что-то ей рассказываю, рассказываю, а она знаешь чего? Смотрит на меня и говорит: «Жду приказаний». Половину того, о чем Василиса толкует, он не понимал. Реагировал, как собака, на тон и громкость, следил за руками, за кобурой на её поясе, за лапкой проигрывателя, подскочившей вверх. — И ты ведь такой же, солдатик… Только и ждёшь приказаний. Она долго всматривалась в его лицо, словно старалась найти хоть каплю осмысленности, разума, признаки того, что он понимает его. А затем снисходительно улыбнулась и ткнула ватой в щеку. — Я в детстве кукол не любила. С мальчишками в войнушку играла, на губной гармошке училась… А теперь у меня целая армия пупсов. Василиса прощупала колючие узелки шва на его плече и радостно просияла. — Через часик сниму. Ты лежи пока, лежи, успеешь ещё напрыгаться. У меня хоть отдохнешь немного. Бок. Колено. Ахилл. Поясница. Бугристые красные рубцы разглаживались на глазах. К утру они станут тонкими белыми шрамиками, а к вечеру пропадут вовсе. Потрясающее свойство, которым сыворотка награждает организм. Но плата высока. Сознание. Ты заперт внутри себя самого, связан так крепко, что чувствуешь себя якорем — единственным грузом, что сдерживает ветхое равновесие между машиной и человеком на весах бытия. Доктор Вася закончила распускать нити, скрипя перчатками и покусывая от стараний губу. — Снять бы ещё эту гадость, — она по очереди смотрела на механизм протеза и участок живота в разводах свернувшейся крови. — дай-ка попробую… Василиса надавила ладонью под ключицей солдата, проверяя как именно крепится рука. Не внахлест. На двух вживленных дисках. Значит, чтобы открутить ее, много усилий не потребуется. Она села на край каталки и приподняла его плечо. Строение конструкции напоминало инженерную резьбу. Василиса крепко взялась за середину, силясь её раскрутить, но шайба отказывалась двигаться, намертво завинченная местными учёными-механиками. Второй попытки ей совершить уже не удалось. Солдат согнул протез в локте и схватил Василису за горло. По мере того, как он садился, она поднималась в воздух, цепляясь своими дрожащими пальчиками за его, железные. Всё плыло, размывалось, на глазах выступили слезы, рот открывался и закрывался, как у рыбы, в попытке глотнуть воздух, но захват этого не позволял. Она провалилась вниз, отдаляясь от земли, чувствуя, как капля за каплей, сопротивляться становится все тяжелее, а в ушах шумят океаны. Из последних сил Василиса потянулась к кобуре. Всего секунда. Секунда, в которую холодный взгляд искусно запрограммированного убийцы перешёл с её лица на пристегнутый к бедру пистолет. Механические пальцы разжались. Она упала на пол, подогнув ноги и отчаянно схватилась за горло, не в состоянии даже кашлянуть. Василиса хрипела. Её тело содрогалось в муках, а мукой сейчас был даже вздох через пережатое горло. Солдат не поднимался. Его глаза призрачно уставились в дальнюю стену, не моргая, не реагируя на движение с пола. — Я жду приказаний. Звук, который она издала больше всего был похож на скулеж побитого хозяином животного. Утром за солдатом пришли военные. — Без происшествий? — спросил один из них — самый низкий с золотым кольцом в ухе. — Он отключился, — тихо сказала Василиса. — после того, как вы привезли его, молча свалился и не поднимался пока я не приказала. — Оно и хорошо, меньше будет забот с памятью, — махнул рукой другой — крупнее. — мы его сейчас заберём. Можешь поспать часов до двух, но к трём будь готова. — Этим ребятам назначена дрессировка, — кивнул на солдата уже третий. — не факт, что все вернутся в товаром виде, если ты понимаешь о чем я. — Приводите, — вполсилы вздохнула Василиса, пожав плечами и прислонившись к своему столу. — Солдат, — громко скомандовал первый. — разворот направо, в тренировочный центр, шагом марш! И стеклянные глаза ненадолго обрели искру понимания. Солдат развернулся на месте и быстро, бодро, как заводная обезьянка, зашагал вперёд. — Смотри-ка, даже не хромает! — изумился третий перед тем, как выйти из морга замыкающим и постучал по двери костяшками пальцев. Василиса коротко усмехнулась. Она проверила каждый труп от макушки до пят, внося в документы правки и шёпотом надиктовывая в диктофон особые данные. А затем закрыла дверь в свой маленький чуланчик для сна и горько заплакала в подушку.