Доктор Вася.

С полигона привели двоих мужчин со сломанными руками. Их тела, и без того лишённые человеческого, походили на поломанных кукол. Сержант толкнул одного в плечо поврежденной руки, но ни шипения, ни вздоха не услышал. — Ну давай-давай, доломай ещё, — раздражённо сказала Василиса, заводя переданных ей во временное владение солдат. — эти-то хоть без железняк? — Без, — сухо отозвался приглушенный платком, кашляющий голос. — зайду в пять. — Как я их тебе до пяти починю? — больше всего переломы напоминали пары рыбьих плавников, в которых лучики выступают за перепонку. — Качественно, — с нажимом сказал военный. — Как хоть они так? — остановила его Василиса. — Чем? Друг друга али обо что-то? — Обо что-то, — усмехнулся сержант. — ты с этим «чем-то» давеча всю ночь ковырялась. Раскидал их, как котят. Одного по башке звезданул, но это не так страшно, поправят, сама не суйся. — Этой арматурой своей оприходовал? Военный кивнул. Он сильно закашлялся, сделал шаг за дверь, полуавтоматически отдал честь, держа в руке сырой платок и удалился в даль зелёных коридоров. — Дубины, дуболомушки, — Вася отбуксировала каждого на край каталки, опустила лапку проигрывателя и вытащила из шкафа столько ваты, сколько могла. «У самовара я и моя Маша, а на дворе совсем уже темно. Как в самоваре, так кипит кровь наша, И месяц смотрит ласково в окно. " Снова тревога, смятение, злость и вой. И Василиса держит руку у пистолета, пристально глядя в разрез вывернутого наизнанку локтя. Солдаты шли колонной по двое между кухней и столовой для персонала. Сначала их мутные силуэты плыли в янтарных квадратах стеклянных перегородок, затем они появлялись сами. Прямая спина, грудь колесом, пустой, послушный взгляд, подернутый пластиковой глупостью. Люди с автоматами спереди и сзади строя. Они конвоировали солдат в камеры. Вася разглядывала их, замерев с ложкой розового от варёной свеклы риса. Ещё чистеньких, свеженьких, целеньких. Оставались бы они такими всегда, может совсем не пришлось бы работать. Но в условиях подпольной войны, работать приходится всегда. Как-то раз к ней привели нечто, меньше всего напоминающее человека. Временами птицы вязнут в нефтяных отходах. Их крылья слипаются, становясь костлявым монолитом удушливого, липкого и чёрного конца. Подобно оперению обреченного ворона, его волосы прилипли к лицу и шее пластами крови и дорожной пыли. Двое усадили его на единственный во всем морге деревянный стул с обивкой цвета переспевшей под жестоким июльским солнцем сливы. — Сколько времени это займёт? — свысока обратился к ней лейтенант по фамилии Баранов. — Ко скольки он вам нужен? — Василиса опасалась подходить ближе, чем на полтора метра. — В восемь, для процедур. — Каких это? — Засекреченных, — прервал лейтенант. — по уставу вам такого знать не положено, Василиса Аркадьевна, статус не тот. — Юр, я со жмуриками вожусь обычно, мне принципиально знать насколько аккуратно делать свое дело. — Как положено. — Кому положено? — Военному доктору, — уже более раздражённо сказал Баранов. Его напарник молчал и этим очень походил на марионеток Золо. Вася хмыкнула. Она открыла дверь, приглашая военный покинуть помещение и даже присела перед ними в лёгком реверансе. Лейтенант прошёл с достоинством. А вот его товарищ улыбки не сдержал. «На земле весь род людской Чтит один кумир священный, Он царит над всей вселенной, Тот кумир — златой телец!» — Доброе утро, солдат. Она обернулась. Солдат поднял голову и резко вдохнул, не размыкая губ, будто бы принюхиваясь. — Здравствуй, железный дровосек, — смягчилась Василиса. — Я жду приказаний. — Забываю, что с тобой по-человечьи нельзя, — Вася тяжко вздохнула и шлепнула перчаткой по запястью. — сиди ровно и не елозь. Договорились? Он моментально выпрямился, расправил плечи и упёрся руками в колени. Ручьями из самых разных мест полилась кровь. Густыми, тёмными водопадами она спускалась по его ногам, хлюпая за голенищами сапог, под жилетом и между пальцев. Кровь была везде, под стул натекло столько, что при желании ей можно было бы умыться. «Сатана там правит бал, Там правит бал! Сатана там правит бал, Там правит бал!» Василиса толкнула его голову назад, отцепила нагрудную броню и ножом для вскрытия писем начала разрезать горловину, а с середины потянула в разные стороны, наматывая тряпье на кулак. — Хорошие хозяева берегут свои игрушки, — ножевое в брюшной полости, район печени, надплечье слева, почти затянувшееся сквозное отверстие от пули между восьмым и девятым ребром. — батюшки… Она проверила каждое ранение на наличие сора, подтерла края спиртом и заткнула чистой марлей. Это была временная мера до тех пор, пока не найдётся стирильная игла и кетгут. Тратить материал способный к биодеструкции — быстрому рассасыванию, в организме с такими способностями к заживлению будет разумнее, чем расходовать фторполимеры, более актуальные для сшивания трупов. Василиса морщилась. Она не привыкла зашивать то, что все ещё истекает кровью, что-то податливое, не задубевшее, тёплое, на самом деле ей было очень неприятно. Правую ключицу натерло амуницией, как следом от протектора шины мотоцикла на глинистой почве. — Твоё счастье, солдатик, что никакая зараза к тебе не цепляется. От сепсиса давно-о бы лёг под образа. А так… Сейчас сметаю быстренько, чтобы правильно зажило и ладненько. Иголка проигрывателя перескочила. Заскрипела новая композиция. «О скалы грозные дробятся с ревом волны, И с белой пеною крутясь бегут назад, Но твёрды серые утесы, Выносят волн напор над морем стоя.» А экипировка продолжала раскрывать новые тайны кровавых рек, заполнивших собой бетонные пустоты из-под разрушенной плиткой на полу. Василиса отстегнула ремни снаряжения на поясе и бёдрах. Солдат сидел, послушно выполняя приказ, внешне совершенно спокойный и даже безмятежный. От касаний особенно глубоких ран его брови сползались, но тут же раздвигались, будто и их тоже невидимые кукловоды тянули за тоненькие лески. Не говоря ни слова Василиса присела перед ним на одно колено, стянула сапог и принялась резать штанину, тянуть края которой пришлось и руками, и зубами. Она сплюнула в сторону, но продолжила. Колено было только ушиблено, синяк уже пожелтел. Зато немного выше растянулась глубокая царапина, подобная широкой улыбке циркового клоуна. Вертикальный разрез вдоль икры другой ноги Василиса зашивала, усевшись на пол и выглянув из-за ножки стула. При таком положении деревянное ребро неприятно упиралось в плечо, что можно было и потерпеть пару минут, пока нить шва связывает края. — У меня дед знаешь, как делал, когда я коленки разбивала? — она подтерла кровь вдоль всего шва и шмыгнула носом. — Ворчал, конечно, я ведь по рельсам бегала, под мостами, на заборах висела головой вниз, чего только не делала… Приду вот к нему, вся зареванная, в соплях. А он посадит меня в сени, сам сорвет с дороги подорожник, плюнет и ка-ак…! Ляп! И ведь помогало! Может ты поэтому бедовый такой? Потому что тебя в детстве подорожником не лечили? Поливали колой и давали кукурузину в зубы, чтоб не ныл. Как вас, американцев, воспитывают… Солдат не отвечал. Ему не давали приказа говорить. Василиса поднялась. Полы халата были безнадёжно испачканы ярко-алыми разводами. В них читались только боль и сожаления, а некоторые сведущие могли увидеть портрет самой смерти на мятом белом полотне. Его грудь блестела от пота. В этот раз подтащить лампу времени не было, работа шла под мигающим кварцевым стержнем над столом. Тусклый свет делал кожу солдата не грязной, а бронзовой. — И не жалко таких в расход пускать? — вздохнула Василиса, утерев лоб перчаткой на тыльной стороне ладони. Бардовый след прочертил полосу поперёк, а капли пота заструились с правого виска. — Брали бы кривых, косых, чтоб ещё издалека все боялись. Тебя бы помыть, да причесать… А то сейчас на лешего похож. Интересно, мне разрешат тебе космы состричь? Вши заведутся, зажрут ведь… «И сеть крепка, и ястребы надёжны, Да соколу в неволе не живётся.» Она бросила старые перчатки на пол и надела новые. Ими убрала с лица слипшиеся волосы и потерла между пальцами. Засохшая кровь оседала на ладонь кирпичной пыльцой. Заплывший глаз выглядел, должно быть лучше, чем раньше. Василиса смочила вату чистой ледяной водой и приказала солдату держать шарик самостоятельно. Большинство ссадин успели расползлись в ромбы, но и с этой задачей ставился напор обеззараживающего средства из резиновой спринцовки с длинным носиком и два-три стежка иголкой-полумесяцем. Солдат молчал и смотрел перед собой единственным здоровым, но слезящимся глазом. Вася помотала головой, мол, дурной какой-то, что с него взять. — Такую мордашку испоганили, черти… Она снова вздохнула, так горестно, будто младшего, любимого братца изувечили, и бросила инструменты в чашу. Тонкий шрам на переносице чуть облегчил работу. Организм в панике гоняется, тащит, скрепляет, а в напряжении накаляется докрасна и паром исходит. Василиса удовлетворённо хлопнула в ладоши, сцепила пальцы и громко ими хрустнула. — Скоро за тобой придут, — сказала Василиса, будто объявила ясельнику, что родители вот-вот заберут его домой. Она не спешила вытирать пол или выкидывать мусор. Вместо того, Вася выдвинула ящичек тумбы и достала оттуда банку консервов, явно импортную, немецкого происхождения. Лаконичная темно-синяя этикетка обозначила, что внутри находится тушёная с брюссельской капустой говядина. Мастерским движением рукоять скальпеля вошла в крышку до середины. Жир выступил на жестяном диске смесью жёлтого, белого и желейно-прозрачного. — Ты этого не видел, — опасливо обратилась Василиса к солдату. Она вынула скальпель ещё немного, запахло мясом и специями. Рукоять уперлась в стенку рычагом, Вася стала дёргать её, надеясь прорезать крышку, но получалось только расширить рваное, как от пули, отверстие. — Не помешала бы грубая мужская сила, — прерывисто хихикнула Василиса. — поможешь, дубинушка? Уже которая попытка сковырнуть банку успехом не увенчалась. Вася передала её в свободную руку — левую, механическую и побежала к коробке пластинок в цветных квадратных конвертах. — Солдат? Открой банку, пожалуйста. Это приказ… Получается. Она опустила новый винил на опорный диск, придавила лапку и пальцем перекрутила пластинку дальше старта. «… Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зелёная, сама пойдёт! Сама пойдёт!» Солдат сидел, сжимая чуть деформированную, но открытую банку. Другой рукой он все ещё придерживал ватный шарик. Вода с него медленно-медленно катилась в уголок чуть приоткрытых, сухих, облезающих, как лепестки чайной розы губ. Язык почти незаметно снимал капли с внутренней стороны. — Батюшки, это ты так пить хочешь? — Василиса плеснула воды из своего красного стеклянного графинчика в граненый стакан. — Ну-ну, сейчас-сейчас… Она придержала его за затылок и аккуратно влила воду в рот. — Убери вату, неужто самому удобно? Он опустил руку и разжал пальцы. На полу шарик быстро побагровел и осел, уже без пышноты, белоснежного пуха, больше похожий на раздавленного под колёсами грызуна. Кадык ходил под кожей. Солдат пил жадно, опасаясь, что стакан отнимут. Его мутные, безразличные глаза чуть закатились. Этого не было в приказе, ни слова, ни намёка, но он не мог иначе. Плоть взяла верх над командой. Это низко, это слабость, это трусость. И он подло пьёт, думая лишь о том, что отчаянно хочет больше. Так много, чтобы захлебнуться внутри себя, заполнить пробелы, трещины, все то, о чем он и сам не догадывается. — Не торопись, подавишься. Она почти что ласково, почти заботливо погладила зарубцевавшуюся отметину на его щеке. — У меня ещё есть, не жалко. Пей спокойно. Он глотал до тошноты, чувствуя, как начинает болеть горло, но второй стакан, затем третий… Голова закружилась, чувство облегчения все не приходило, будто выжидая, затаившись в ком-то другом. — Пока хватит, — решила Василиса. — так много сразу нельзя, плохо станет. Но она растерялась. Позволила бы выпить море, если бы он снова проявил хоть каплю своей воли. Если бы это помогло ему жить. — Потом ещё дам, — шепотом, будто боясь спугнуть, успокаивая зарождающуюся бурю, словно бы другим, совершенно новым кодом. Солдат дышал тяжело, насильно заставляя себя контролировать вдохи и выдохи. Его грудь двигалась резко, живот чуть вздулся. — Обезвоживание, — тоном, похожим на начало истерики, заключила Вася и замотала головой. — Вот попадётся мне Баранов, я ему рога-то пообломаю! Я все ему выскажу! И про устав, и про процедуры! Сам у меня на процедуру пойдёт, без наркоза и возможности отказаться! Солдат хмурился. Василиса вынула из насквозь, аж до каждой полочки пропахшего хлоркой шкафа стопку простыней, сняла верхнюю и накинула на его плечи. — Посиди. Не обеднеют умные дядьки от одного костюмчика. Она запустила пальцы в банку, проламывая корку белого в зелёную крапинку жира и вытащила склизкий кусок мяса. Вася делала это очень агрессивно. Будто во всех нынешних бедах виноваты консервы. А солдат сидел под простынью, глядя перед собой. Баранов и второй — Попов, вошли в морг, как и обещали, в пять. — Юрк, а, Юрк, есть у меня к тебе вопросы, — уверенно сказала Василиса, готовая схватиться за оружие. — у тебя какого лешего подопечный, как чипсина эта ваша? Бедуина мне привёл? Кочевники пустынные такие, читал в книжках? — Доложите по форме… — Тихо, Алексей, — махнул рукой лейтенант Баранов. — что вы имеете ввиду? — Что имею, то и введу, — кивнула она на целый ящик медикаментов. — почему не поите своих людей? — Ты его напоила? — выпучил глаза Попов, но ответа ждать не стал, он рванулся к стулу и запыхтел. — Алексей, не бегайте! — приказал Баранов, затем снова повернулся к Васе. — Василиса Аркадьевна? — Я ему тут жизнь спасаю, хоть это вообще не мой профиль, — она сложила руки на груди. — вы работаете с людьми… — Он солдат, а не человек! — Замолчи, Попов! — во взгляде лейтенанта угадывалось что-то нехорошее, партупея скрипнула. — Вы оперируете инструмент захвата власти, а не просто пациента, понимайте это так. Вы не имеете прав распоряжаться собственностью проекта «Зимний солдат» без конкретных указаний… — А имеет ли этот проект хоть какие-то права? — прищурилась Василиса. — Хотите сказать, что не уверены в великом замысле доктора Золо? — вкрадчиво, подавляя чужую власть и волю, как под прессом, зашептал Баранов. — А может вы не уверены в целесообразности планов «Гидры»? Может нам стоит отправить вас в увольнительную, Василиса Аркадьевна? На длительный срок. — С билетом в один конец, ха! На тот свет, — вякнул Попов, шлепнув солдата по щеке. Тот не шелохнулся. — на расстрел! Василиса выпрямилась во весь свой рост, даже привстала на носочки и, глядя в непроницаемое лицо военного, прошипела: — Хайль Гидра… Он смотрел в её глаза. Сверлил, как стоматологическим бором, практически причинял боль каждым бликом в бескрайнем чёрном. Но затем качнулся на пятках и заложил руки за спину, торопливо поправляя китель. — Хайль Гидра. Попов приказал солдату встать. Ошметки срезанных ремней, заклепок и кусков ткани свалились в лужи крови. Их же коснулись края белой простыни, по-прежнему укрывающей живое и железное плечи солдата. — Вы хорошо потрудились, — лейтенант брезгливо поморщился, заметив, что случайно наступил на один мокрый ватный тампон. — приберите тут. До встречи, Василиса Аркадьевна. — Катитесь, — махнула она рукой на все три, немыми тенями покидающими морг, силуэтами. Одна из них была босой и больше других размазывал кровь по полу. А Василиса сложила использованные перчатки, марлю и халат в ящик для сжигания, намотала тряпку на швабру и привела пол в, едва сравнимый с божеским, но все равно довольно приличный, даже приглядный вид. Ей было жаль каждого человека, живого, пусть и не осознающего это человека, который находился в стенах засекреченной военной базы совсем не по своей воле и вряд-ли даже понимающего это. В том числе… Себя. С мягкой, сырой обивки стула свалилась гильза.