Доктор Вася.

— Это сильнее меня, — он хотел бы зажмуриться, но глаза упорно не хотели прекращать смотреть на неё — такую знакомую и родную. — Дай волю, — Василиса гладила его волосы, аккуратно зачесывая назад вновь заледеневшими руками. Баки больно сжимал челюсти, чтобы не заскулить. — я знаю твоё тело, как никто другой. Знаю точки, которые… — Говори на русском, — он прервал её и облизнул губы. Это действительно было большим его желанием. Вася улыбнулась нежно и сердечно, как улыбаются детям. Она замерла в пятьдесят четвёртом году — том самом, когда жизнь сметали иглы мойр, оставив висеть над величеством Стикса. Только глаза — зелёные и печальные, от времени потускнели и залились тем оттенком скорби, которую, как зеницу ока хранят те, кто потерял все. — Ты будто поймёшь меня, — сказала Василиса, сменив и язык, и тон голоса на более расслабленный. Баки только слабо кивнул, задев кончиком носа её губы. Вася рассмеялась. Так же заливисто, подрагивая на нем, заставляя забыться в исступлении. Он не мог ответить ей взаимным хохотом. Только думал, как бы удержать себя перед падением в пропасть. — Шуганный ты какой-то, — она прикрыла глаза. — тронуть меня боишься… Я из более плотного теста, чем девчонки, которых ты знал, щелкунчик. — Ты помнишь…? — Баки не мог сомкнуть губы. — А чего ж не помнить? Приволок на себе Гришку, мне ёлочку помог нарядить. — Ты ведь поцеловала меня тогда. — В щёчку легонечко, — она провела большим пальцем по колючей щетине. Баки все же перехватил её запястье и поцеловал ладонь, закрыв глаза. Теперь мог. — Это бы не единственный раз, — прошептал он. — И не последний, — шепнула Василиса. Она убрала с его лица руку и припала к губам. Вся ласка, весь трепет застыли на них в немой мольбе. Он хотел. Давно и страстно. Баки был не в силах контролировать даже свое дыхание. То и дело оно сбивалось на глухой сап. Вася целовала медленно, текуче, как мед или патока. И отстранилась. Очень нечестно и подло, Баки даже хотелось рвануть её за обе руки и больно укусить в отместку, но он мог только смотреть снизу вверх глазами побитой собаки, шевеля ртом, бесшумно умоляя вернуться. — Просто хочу наглядеться, — сказала она, мягко гладя голую, раскаленную чуть не до красна грудь. — ты такой красивый… Я ведь и раньше примечала это. Думала, что нет нужды таких в дело-то пускать, коли страшилки всякие есть. — Ты так считаешь? — спросил он с неожиданной надеждой. — Такая корова нужна самому, — загадочно ответила Василиса, наклонившись, чтобы поцеловать маленький белый шрамик — тот самый привет из сороковых под правой ключицей. Баки не стал думать причём здесь коровы. Он будто пил горячее молоко, наполняя им и душу, и тело, изнывая в этой сладкой неге, причинённой всего одним человеком. Нерешительно положил руки ей на бедра. Вася улыбнулась. Кожей почувствовал. И тогда Баки стал поглаживать сквозь плотные джинсы такими невесомыми, нежными движениями, хотя едва держался, чтобы не порвать их по заднему шву. Даже прикинул с какой силой это стоило бы сделать, но… Нет. Он ждал. С ней он будет терпелив. — Глаза мне твои нравятся, — Василиса снова смотрела на него сверху. Это просто сводит с ума. — и губы красивые. Есть уж в вас, американцах, что-то такое. — А раньше тебе американцы не нравились, — Баки вымученно улыбнулся. — Как и любому союзному гражданину. Нет в вас ничего: ни совести, ни чести. Вон, даже тебя взять. Он очень удивился. — На тебе девка сидит, а ты лежишь, сиськи мнешь. Да ладно бы… Свои же и мнешь! Баки очень внимательно посмотрел на руки, на свою грудь. Он определённо не мог сделать ничего подобного. Но Вася разрешила его дилемму, подхватив запястья и поведя ими себе на талию, специально поддевая свитер. — Сам просил говорить по-русски, — улыбнулась она, заметив, как дёрнулся кадык. — не понимаешь — заставим понять. Баки терялся в ощущениях, сжимая её, наверное крепче положенного, но что поделать, это был единственный способ не отъехать прямо здесь, прямо сейчас. — Вот таким я тебя впервые и увидела, — она ласково потрепала его по волосам, как собаку. — лежит, не понимает ничего, чего-то надобно, а сказать толком не может. — Могу, — с непривычки голос прозвучал совсем уж хрипло. Вася от этого свела ноги чуть ближе. — мне нужна ты. Вся ты. — Тогда чего ждёшь? Вот она я. Вся я. Он не мог больше медлить. Из того положения, в котором руки сжимали её талию, он подцепил подол свитера и стянул его, в последний момент уложив ладонь на спину. На лицо повалились её наэлектризованные волосы, губы на губах, её пальцы у затылка. Баки почувствовал себя лампой накаливания. Он светился, когда внутри что-то наливалось жаром и свинцом. Собственные руки гладили её лопатки и плечи, как циркулем, чертя полуокружности. Надо признать, этот поцелуй разительно отличался от прошлого. Сейчас он не позволял ей закрыть рта, распахивая его языком, удерживая даже от того, чтобы вздохнуть. Баки чувствовал, как стало тесно: и в груди, и… Но момент портить настолько не хотелось, что он с жаром хватался за её губы, тянул все ближе к себе, стелился под ней, вылизывал, как неумеха, стал похожим на нефтяное пятно, забивающееся угодившей в него птице сразу всюду, не давая распахнуть крылья. Каждая мышца болела по-своему, каждая по-своему расслаблялась и распрямлялась под действием такой грелки. Она была меньше, ниже, мягче и податливее. — Такого со мной ещё не было, — призналась Василиса, столкнувшись с ним лбами и не позволяя поднырнуть к губам. — А что было? — остатком сознания спросил Баки. — Ты либо допрашивай, либо раздевай. И, как бы сильно ему не хотелось услышать чуть больше деталей её жизни, Баки не смог сопротивляться иному желанию. Он стянул с неё оставшуюся под свитером майку и специально пересадил ниже на бедра (что, признаться, было большой ошибкой, так он испытывал большее напряжение и почти физическую боль от ощущения скованности в штанах), чтобы насладиться видом. На бледной коже, в отличие от его, красовались шрамы. Большинство давно зажили, другие выглядели ещё розоватыми, совсем нежными. Он понял, что за столько лет жизни случиться могло все, что угодно. А потом увидел его. Пулевой. Над левой грудью. Баки просто ткнул в него пальцем и поднял глаза. — Ты же не думал, что Гидра позволила мне сбежать просто так? — Василиса не спешила как-либо действовать. — Это был…? — Нет, Баки, это был не ты, — она сочла необходимым увести его руку в сторону. — Заведешь шарманку: «Ты и Зимний Солдат — не одно и то же»? — Ни один из вас. Стал бы Пирс посылать за какой-то сбежавшей девкой безупречного суперсолдата? Не-а. Василиса, кажется, понимая свою власть и превосходство, слегка поерзала. У Баки кровь в венах стыла от того, что творит с его организмом эта девушка. — Нагнали меня в Джуно, рядом с маленькой гостишкой. Один ударил по лицу, чтобы не закричала, другой выстрелил. Я выжила только благодаря тому, что на вечернюю прогулку вышел хозяин гостиницы. Агенты подумали, что попали в сердце. Слон и Моська… Порекомендовала же на свою голову. Я заставила их думать, что выстрел попал в сердце, когда в самом деле пуля застряла в ребре. Все обошлось. Он медленно и осторожно присел, удержав её на себе и дотронулся губами до маленького круглого шрама. Отвёл лямку бюстгальтера, поудобнее взявшись за плечо и поцеловал снова, словно вымаливая прощение за то, чего не делал. — Всё обошлось, — повторила она, обняв руками его голову. Глаза Баки действительно были, как льдышки. Они сверкали из-под пушистых ресниц, выражая только одно. Верность. Полную и безоговорочную. Василиса поцеловала его в лоб. Баки прижался лицом к ложбинке её груди и просто сидел так, думая и гладя спину. Его ужасали картины вчерашнего дня. Все, абсолютно все. Та пора, когда житьё под землёй и бесконечные приказы казались данностью, а удары током — чем-то вроде чашки бодрящего кофе с утра. — Удобно? — она накрутила коротенькую черную прядь с его чёлки на палец. К удивлению Василисы, Баки быстрым, будто отточенным годами движением расстегнул застежку. Бюстгальтер свалился туда же, куда и свитер с майкой. Он положил её на спину с другого конца кровати и лёг на грудь. Было странное ощущение, будто они связаны теснее некуда. Шиты красными, белыми нитями… — Теперь мы в равных условиях. — Во нахал! — рассмеялась Вася. Баки подумал, что, если она чувствовала то же самое, лежа нем смеющемся, Василиса в том же, что и он состоянии. — Хороший мальчик, — улыбнулась она, целуя в макушку. — нежный какой, вы только поглядите. Он касался нежной, прохладной кожи лицом и руками. Такие мгновения хотелось сохранить в голове навсегда. — Как ты объясняла шрам своим парням? — Действительно хочешь поговорить об этом? — Василиса вздохнула. — В новых документах написано, что я из Канады. Придумала историю, что на охоте меня спутали со зверьём и… — И они верили? — А чего ж не верить? На мне не написано нигде «сделано в СССР», а канадцы ребята странные. Он хихикнул. Что-то тяжёлое упало в желудок, но он стерпел и сжал зубы. — Есть ещё один такой шрам. Вспомнишь где? Баки повёл рукой вниз по талии, бедру, к колену правой ноги. Он знал, что это его выстрел. Помнил, куда попал и, как капала со штанины горячая, почти чёрная кровь. Как нёс её конвульсивно бьющееся тело в руках и передал на стол, где ему самому когда-то оторвали остатки руки. Не сводя глаз с её поджатых губ, Баки приподнял штанину. Шрам был похож на выбоину в глинистой почве, которую годами размывали дожди. — Напоминает ожог. — Бинго, — Василиса заглянула, будто это не её тело, и видит она этот шрам впервые. — так я всем и говорю. Мол, в детстве уронила на себя утюг, такая вот бедовая. Баки медленно сполз вниз и поцеловал едва-выпуклый рубец. Смотрел он только на неё. Ему было страшно жаль, что навсегда в этой коже живёт жестокость и холод. Баки закрыл глаза. — Внешне — оно ещё ничего, — Василиса коснулась его под подбородком. — Ты благодарила меня за то, что я ранил, а не убил. Это глупо. Могла бы всадить в меня обойму при случае. — Во-первых глупости сейчас говоришь ты, — она сжала его плечи и потянула к себе. Баки встал на четвереньки и плавно спустился ближе к стене. — во-вторых ты не помнишь главного. Почему ты выстрелил? Потому что Баранов толкнул меня тебе в спину. Команду стрелять нарушили, это была не прихоть, а план программы. Устранить помеху. Сбой в системе, неполадки в голове… Ты бы выстрелил в любого, кто нарушил алгоритм. — Ты на все найдёшь оправдание? — Так уж я воспитана. Василиса сдвинулась в сторону, а Баки свалился на кровать, впечатавшись носом в одеяло. — Подло, — он глухо рассмеялся. — Это ещё не подло. Она забралась ему на спину и, наклонившись над ухом, прошептала: — А вот теперь подло. Баки поучаствовал мурашки на каждом сантиметре тела. На его спине её руки, её ноги… Воздуха становится мало. Так жарко, хочется с себя шкуру содрать. — Слезай. — А ты заставь. И он, будто бы Вася совсем ничего не весила, поднялся и бросил её на кровать. — Так и будем в покатушки играть? — он с озорной улыбкой склонился над её лицом. В тот момент обоим стало ясно, что игры закончились. В поцелуе терялись очертания, границы, время. Баки казалось, что он ломается и с каждой секундой все больше, но одновременно чувствовал, что никогда ещё в жизни не был так счастлив. Что-то старое должно умереть, чтобы родилось что-то новое. Поцелуи были ненасытными. Оба вкладывали всего себя, стремясь дать почувствовать, как сильно, как давно, как страстно они желали этого. Баки первый застонал в её губы, борясь с отдышкой, как от забега. Как будто он испытывал какую-то нестерпимую боль и старался унять её. Василиса застонала следом. К тому моменту, позабыв обо всем, он гладил её грудь, талию, дрожащими, как у подростками руками. Отчего Вася только настойчивее прижимала их к себе. Это возбуждение не только полового уровня, а масштаба каждой клетки. Баки отстранился, чтобы помочь с джинсами. Ее бедра бледные и горячие, от колена в синяках из-за работы среди груды разнокалиберного хлама. Старый шрам почти не бросается в глаза. Он взял её за обе ноги под коленями и подтянул к себе. Василиса засмеялась. — Небось, только об этом и думал. Баки улыбнулся пьяной улыбкой и стал гладить бедра, талию, прижиматься к животу лицом, будто хотел натрогаться на жизнь вперёд. Он обо многом успел подумать. Но теперь не хотел думать ни о чём. Вася расстегнула ширинку на его джинсах и сама аккуратно потянула за шлевки вниз. Баки позорно простонал сквозь зубы от того, как грубая ткань съезжает вниз. Но в самом деле он не стеснялся. Хотел быть самой честной, открытой версией себя перед ней. — А хочешь уловку одну покажу? — хмельной взгляд Василисы заострился. Баки ничего не оставалось кроме, как кивнуть и зажмуриться, чтобы вернуть себе хоть толику самообладания. Вася положила руку ему на спину. Не притягивала к себе, нисколько не давила, ничего. А затем сжала и медленно-медленно, словно разминая пластилин, стала массировать. Баки замер, прогнувшись справа — с той стороны, которую мяла Василиса. Он дышал ещё тяжелее, хватая ртом воздух, скулил и шипел. — Я знаю твоё тело, — вкрадчиво, полушепотом говорила Василиса. — здесь когда-то был большой ожог, я долго мучилась с ним. Тебя попытались сжечь тогда. Кожа восстановилась всего за пару дней, но с тех пор этот участок стал особенно-чувствительным. Если… Баки поцеловал её так, будто ему, как на приёме дантиста, нужно было чем-то отвлечься. Пациенты, как правило, сжимают какую-то плюшевую зверушку. Он выбрал кое-что покруче. Целуя, не отпуская от себя ни на миллиметр, положил руку на её правую грудь. Вася выгнулась, подставляясь под руки, как кот, но левую Баки намеренно скрывал в щели кровати, у стены. — Мог хотя-бы из уважения дослушать, — она закусила зацелованную губу. — О том, что ты можешь со мной сделать? — он нетерпеливо, как игривый пёс, лизнул её шею. — Всё видно на практике. Не стоит раскрывать карты просто так. Под шумок Баки стянул с неё белье и теперь гладил полностью обнажённый бок, целуя и играясь с бедренными косточками. В него будто всю нежность мира заправили, как в старый (стошестилетний, если уж так) принтер. Василиса вздрагивала от того, как он близко. Как близко она его к себе подпустила. — Ты только не молчи, — с долей беспокойства попросил Баки. — Ещё не понял? — голос дрожал вместе с телом. — За столько-то лет… Мог и привыкнуть, что я не умею молчать. Слова ударили ему в голову с затылка — ровно в ту часть, куда она положила руку, чтобы вплести пальцы в корни и за волосы подтянуть его лицо к своему. Хотела снова поменяться ролями. Всеми усилиями уложить его на лопатки, как на профессиональном ринге. Надо признаться, тут он поддался. Не мог не уступить даме. Василиса избавила от белья и его самого, так и не отведя взгляда от сжатых, припухших губ. — Как там твои девчонки из сороковых? — Есть одна из тридцатых, — Баки откинулся на подушку не в силах смотреть. — И как она? — Однажды спросила какой она была для меня, — он сглотнул. Невыносимо чувствовать, как его самого наглаживают. Кожа так и зудит. — я долго думал… Что ей ответить. Так и не придумал. — Почему же? — Она некорректно поставила вопрос. Василиса забралась сверху, усевшись ему на живот. Вот это было чуть не финальным аккордом песни, в которой Джеймс Барнс ощутил себя подростком, готовым кончить от плаката Риты Хейворт. — Спросила «какой была»… Но я чувствовал, что она останется со мной. Вася коснулась его губ нежно, как при пробуждении. Будто он должен тянуться за ней, когда она поднимет голову. — Похоже, она тебе нравилась. — Я любил её, — Баки говорил с трудом, словно был вдрызг пьян. — и люблю до сих пор. Веришь или нет, а я чувствую её прямо сейчас. Её запах. Её руки. Её спину. Он провел снизу вверх от поясницы Васи до лопаток, прижал к себе, носом уткнувшись в грудь, опаляя жаром. Искренние слезы упали на подушку над его головой. Василиса утерла их запястьем и закусила щеку изнутри, чтобы не завыть. Теперь они есть друг у друга. — Помнишь, как я дала тебе попробовать патоку? Баки в ответ лишь взял в рот два её пальца и посмотрел глазами: «я правильно все делаю?» — А я ведь… До сих пор её люблю, — Вася шмыгнула носом и рассмеялась. — прячу по всей квартире, чтобы не слопать разом. Он размашисто лизнул аж до костяшек и переложил её руку себе на грудь. Казалось, под ладонью останется ожог. — Ещё тебя помучить или…? — Нет, — Баки взялся за её бедра. — тебе не кажется, что тридцать три года — весомый повод сдаться? Вася улыбнулась. Её тоже практически ломало, а в голове мутной взвесью царило только желание. Нечто, что люди помнят с самых первобытных времен, некая агрессия, которая в отношении партнёра развивается в необходимость целовать до крови, сжимать до боли, кусать и зализывать. Она приподнялась, переместившись на уровень его бёдер. Это последний рубеж. Девятый вал. — Сделай это, — почти жалобно попросил Баки. И от тонкости, необычной робость его властного голоса, хотелось исполнить все, что он попросит. Василиса опустилась вниз и все её тело, как током пробили. Боль оказалась жгучей, пробирающейся аж до мозга костей. Баки, крепко держа её на себе, уподобился греческому атланту руки умелого скульптора. Резные узоры вен на руке, мраморные изгибы плеч, поджавшиеся мышцы живота. Он не двигался, хоть и давалось это с тем же трудом, с которым его братья с берегов Эгейского моря удерживают небосвод. Вася отдышалась. Её пальцы рваными линиями прошлись у его рёбер. Баки даже не думал о том, какие следы оставляет его хватка на белоснежной талии, груди, бёдрах. Чувствовал себя нужным. Обязанным отвлечь. Она поняла это и благодарно улыбнулась, не открывая глаз. А затем кивнула. Темп Баки не мог контролировать. Он то еле подавался, подавляя в себе все, что только можно, то прямо-таки выгибался, желая утолить жажду. Василиса, к счастью, не возражала. Она уперлась руками в его грудь и, опустив голову, щекоча концами взмокших волос, сделала движение в ответ. На пробу. Очень лёгкое, будто уставшее, давшееся с трудом. Баки поддержал её, толкнувшись тем же манером. — Нет, — попросила она шёпотом. — как до этого… И он, поддержав за поясницу, сам двинул её на себе, сквозь зубы зашипев. Её это, кажется, взбодрило. Вася прикусила губу, свела и развела ноги, за что получила награду — сладкий стон. Баки был волшебным. От начала и до конца, как ни двусмысленно. Умел одновременно терпеливо и нежно гладить её живот непослушной рукой и добавлять давления на плечи протезом. Она подстраивалась, как по приказу. — Не молчи, — проскулил Баки. По правде, Василиса и не молчала. Она стонала и вскрикивала, раз от раза драконя его своими ладошами у плеч, ключиц, вдалбливая острое желание укусить хотя-бы за запястье. Он слишком привык к её болтовне. Мечтал, как будет засыпать под рассказ о какой-то несусветице, вроде тупого карандаша или заевшей пластинки. — Сильнее, — облизнула губу Вася. — как ты можешь… Только ты, сильнее, пожалуйста… Баки рванул её вниз, так, что слезы да звезды из глаз посыпались, и все ему на шею. Как чувствуя вину, Василиса принялась вылизывать её. Мольбы и стоны звучали под самым ухом. Он исполнял все, совсем вразброс, рваными толчками, поглаживая спину. Вася успела укусить его под кадыком прежде, чем села обратно, несколько меняя угол. Так её лицо освещало уходящее солнце осеннего Бруклина. Баки согнул протез в локте. Василиса, чуть не сразу, нашла в металлической ладони спасение, нагибаясь все ниже, все жарче, все головокружительнее, чтобы дотянуться до неё щекой. И громко, на грани возможностей своего голоса застонала, когда достигла цели. Баки успел задуматься о том, что ей в самом деле больно, мало ли треклятая жестянка током бьётся или поцарапала зазором пластин. Но молочно-белая пелена затянула его с головой. Он не мог ни думать, ни беспокоиться. Вася захлебнулась на полуслове. Она, жалобно хныкнув, свалилась ему на грудь, а Баки, конвульсивно дернувшись ещё пару раз, обессилил так, как до этого в жизни ни разу.