Каждой сказке нужен злодей... ведь так?

Змей был родом не из этого королевства, его семья жила далеко-далеко, за морем и непроходимыми джунглями в древнем, тихом и таинственном царстве священных камней и переплетенных меж собой лиан, где трепещущая игра света и тени отражается на страницах книг, в красивой и загадочной вязи старинных текстов. Надо сказать, змей в тех краях уважали: за их мудрость, знания и немногословность, и, как ни странно, за красоту (которую оттеняла та самая игра солнечных бликов и отблесков листвы на их переливающейся коже). Питоны не ядовиты, но та ветвь их родового древа, из которой происходил наш Змей, оказалась одарена ядовитыми клыками. Это могло бы стать проклятием, опасным оружием или поводом для всеобщего страха и ненависти, - но предки змея распорядились своим даром иначе. Они стали лекарями: сцеживали смертельный яд со своих клыков и готовили на его основе лекарства. Они были образованы, достаточно обеспечены и являлись обладателями самой обширной библиотеки в своем городе, что позволяло им углубляться в изучение медицины и свойств различных целебных трав. Так и появилась целая династия змей-лекарей. За что их стали почитать и любить в тех краях еще больше, ведь они нередко спасали жизни, - что было еще более ценно, если учесть, что с тем же успехом они могли бы эти жизни отнимать, но не делали этого. Всё бы так и продолжалось, но на это мирное царство, где даже сами змеи не используют свой яд во зло, напали завоеватели, прибывшие на кораблях. А прибыли они из того самого «Королевства Ангелов», - и несли они свет в этот дикий и отсталый мир (по крайней мере, так они говорили). И действительно, прибывали под теми парусами, в числе прочих, люди, а также звери со вполне благими намерениями, - такие как, к примеру, миролюбивый и искренне веривший в добро грызун (а точнее, золотистая морская свинка) Руперт Мармелад Первый. Он отважно плыл в далекую и загадочную страну (терпеливо снося насмешки куда более грубых и бывалых, чем он, корабельных крыс), в надежде, что там сможет помочь бедным, наверняка полудиким зверям, обучить их грамоте, построить школы и больницы. Но многие из тех, кто отправился в это рискованное плавание, были движимы отнюдь не такими благородными мотивами, а жаждой наживы, ведь они были наслышаны о несметных богатствах: золоте и прекрасных драгоценных камнях, надежно спрятанных в джунглях. В их числе была банда, которая не зря звалась «Морские Волки» (ибо были они не только опытными и опасными мореплавателями, но и самыми настоящими волками), а также Акула Додсон (который действительно был акулой) и небольшое, но шумное и дружное (и от этого втройне опасное) семейство пираний (один из которых был коком на корабле, но остальные были самыми что ни на есть головорезами). И это ещё не считая людской половины команды, вооруженной пушками и ружьями. Так что царство, в котором жила семья змей-лекарей, было обречено. Хоть и было оно, казалось, надежно укрыто в тени дружно сомкнувших свои ряды деревьев; хоть и нашлись в нем подданные, готовые сражаться за свой родной дом, словно тигры (многие из них, к тому же, буквально были тиграми), - но всё было напрасно. Некоторые рассеялись и смогли укрыться в джунглях, некоторых перебили, а кто-то был взят в плен (в числе новообретенных рабов были как люди, так и звери, - вот такие дикие были времена). Стоит отметить, что Руперт Мармелад Первый был до глубины души возмущен этим варварством, - не так он себе представлял эту поездку в Новый Свет, ох, не так! – но кто был стал его слушать?.. Он ведь был всего лишь маленькой морской свинкой с оторванными от жизни идеалами, - что он мог противопоставить целой банде хищников, как двуногих, так и четвероногих?.. Предкам нашего Змея (точнее, его прабабушке и прадедушке, а также еще некоторым представителям их змеиного клана) повезло (повезло ли?..) попасть в третью группу – группу пленников, увезенных в ангельский город. На троне там тогда сидел человек, не отличавшийся особой щепетильностью в вопросах рабовладения и, к тому же, относившийся к звериной половине своего королевства как к существам второго сорта. При этом красоту он ценил, а уж к экзотическим диковинкам питал особую слабость. Ему поначалу было плевать на познания четы питонов в области целительства и даже на чудесные свойства их яда, - он просто мечтал украшать их присутствием свои балы и званые вечера, заставляя их выступать в качестве роскошного и безмолвного аксессуара для своего трона. Стоит сказать ему спасибо, что хоть шкуру с них не приказал живьем содрать, чтоб наделать сумочек и туфелек для своих придворных господ. Нет, к чему такое варварство! Их просто держали при дворце в качестве занятных питомцев (хоть всем было известно, что это существа чувствующие и мыслящие, - но кого и когда это останавливало?), и иногда скармливали им неугодных заключенных из королевских темниц (иногда провинившихся грызунов или парнокопытных, - но порой и кого покрупнее), предварительно так приготовив и сдобрив специями, чтобы змеи ничего не поняли. К счастью, при дворе нашелся пожилой лекарь, который был не столь слеп, как остальные приближенные короля, и первым указал на то, что чужеземные пленники могли бы принести больше пользы, если бы и прочим их способностям найти применение (хотя поразительные аппетиты и прекрасная сверкающая чешуя – это тоже неплохо, конечно). Король пожал плечами и дал добро, - главное, чтоб эти диковинные рептилии по-прежнему появлялись на пирах и смирно сидели там, оставаясь украшением вечера, а в остальное время вольны делать что хотят. Лекарь с первых же дней проникся невольным уважением к тихим, смиренным питонам, в чьих умных золотистых глазах всё ещё сверкали порой отблески жаркого чужеземного солнца и тайных знаний. Поначалу рептилии оставались холодными и молчаливыми, ибо их доверие было завоевать нелегко (тем более, после всего того, что случилось), но придворный врач был мягок и терпелив: угощал своих новых помощников (ведь, как он надеялся, в будущем они должны были начать работать вместе) лучшей пищей, телесной и духовной, какую мог найти, подсовывая им то самые лакомые куски, то медицинские труды лучших мастеров. И, в конце концов, супруги-питоны (а это были прабабушка и прадедушка нашего Змея, смею напомнить) по молчаливому обоюдному согласию решили добровольно поделиться с этим человеком всем, что еще оставалось при них: как своим целебным ядом, так и опытом и познаниями в лечении звериных и людских болезней. И, надо сказать, после этого они вздохнули с облегчением, и дни во дворце даже стали казаться более сносными, - пусть чета змей оставалась заточенной здесь против своей воли, но хотя бы отчасти эти двое смогли вернуться к прежней жизни: это была уже не жизнь в роли бессловесных украшений, призванных тешить чье-то самолюбие и развлекать пьяную публику, это была жизнь, наполненная прежним смыслом и возможностью помочь еще кому-то, пусть даже и не себе самим. Возможно, под влиянием этого глотка свободы, пара всё ещё нежно любивших друг друга супругов смогла решиться и на ещё один шаг: обзавестись потомством. Естественно, в самом начале они не хотели делать этого в плену у врага, - но потом они подумали обо всех знаниях, а также о своем уникальном даре, которые должны кому-то передать, и… так всё и произошло. Появилась на свет бабушка нашего Змея, и родители назвали её Танда (что на их языке означало «коралл») за прекрасный кораллово-оранжевый цвет её чешуек. Хоть малышка росла в неволе, но родители постарались дать ей всё, что могли: привили ей любовь к чтению и медицине, порой приводили её поиграть в оранжерею (по территории дворца питонам разрешали передвигаться, хоть и в сопровождении охраны), а заодно показывали ей разновидности лекарственных растений (благо, в королевских садах и теплицах были собраны образцы со всех близлежащих полей и лесов). Танда никогда не знала другой жизни, так что, в целом, была вполне довольна той, что имела. У неё были любящие папа и мама, во дворце их никто особо не обижал, - да и в этих просторных залах было, надо признать, довольно красиво и можно было, при желании, найти немало интересного! На роскошных балах её, разумеется, тоже заставляли присутствовать, как и её родителей, но юной змее это даже нравилось: она всегда смотрела во все глаза на людей в расшитых нарядах, знатных леопардов с мерцающими при свете свечей шкурами и на светских волчиц в туго затянутых корсетах, прячущих хищные взгляды за веерами. Родители очень надеялись, что их единственная дочка не обольстится этой красивой жизнью и не забудет о том, что продолжает находиться в золотой клетке, которую не должна любить. Когда Танда подросла (точнее, кхм, стала подлиннее и уже много-много раз сменила кожу), придворный врач вновь обратился к королю с просьбой найти девушке-питону подходящего жениха, чтобы род столь ценных змей-лекарей не прерывался. Король, как и прежде, пожал плечами и послал гонцов с повелением найти ещё одного бирманского питона подходящего возраста и привезти во дворец. Как мы уже говорили, в качестве пленников из джунглей вывезли не только прабабушку и прадедушку нашего Змея, но и еще нескольких питонов, - просто не всем выпала сомнительная честь попасть во дворец. Другая пара питонов попала на портовый склад с поручением охранять его от набегов различных воров (в том числе, и хитрых мелких воришек, вроде крыс). У них также родился сын, которого звали Туй («храбрость»), ведь он с детства отличался особой ловкостью в ловле правонарушителей, забредавших на склад за наживой (правда, смельчаков таких находилось всё меньше, с тех пор как на складе поселилось семейство питонов). Только один раз за всё время своей работы он отпустил пойманного вора (но об этом знать никому не следовало, даже родителям). Отпущенной грабительницей была юная пиранья Пенелопа, из того самого клана головорезов, приплывших некогда на корабле порабощать его семью, - юный питон мог бы её за это ненавидеть, но ведь это не она была на том корабле, её тогда и на свете не было, как и его самого. Пенелопа залезла на склад в поисках съестного, потому что была голодна (как, впрочем, и он, ведь кормили в этом порту из рук вон плохо). Когда Туй сжал вокруг неё свои кольца, она вдруг с вызовом вскинула на него взгляд и пригласила на семейный ужин. «Здесь недалеко, вот увидишь, мой абуэло отлично готовит, пальчики оближешь, он ведь был коком на корабле!» - хвастливо заявляет она. И что-то в её дерзких с весёлыми искорками глазах, а, может, отчасти даже в изумрудно-коралловой чешуе (а вовсе не только обещание дармового угощения) заставляют юного питона сказать «да» и поползти за ней, позволив ей прихватить кукурузу, привезенную сюда лишь вчера заморскими торговцами. В кругу пираний его, после краткого рассказа Пенелопы, к его величайшему удивлению, принимают на ура и сразу сажают за стол. Странно, но в этой банде, состоящей из кучки мелких, но гипер-активных, зубастых и горланящих застольные песни рыбешек, - он впервые ощущает себя как дома, как в одной большой дружной семье. И это вдвойне больно, - ведь не по их ли вине (или, по крайней мере, по вине некоторых из них) его настоящая семья оказалась в таком жалком положении, как сейчас? Но почему-то на сей раз он не находит в себе храбрости (несмотря на своё говорящее имя) чтобы отвергнуть трапезу и дружбу своих заклятых врагов. И на протяжении всего ужина не может не перехватывать быстрые взгляды Пенелопы, не может не заметить, как она бесшабашно смела, остра на язык и как красиво и неожиданно нежно поёт. Он знает, что не должен отлучаться со своего поста надолго, а время пролетает слишком быстро, - и он возвращается на склад в расстроенных чувствах, с ощущением какого-то липкого вязкого тумана на коже. Из этой истории зарождавшегося запретного чувства могли бы получиться очередные «Ромео и Джульетта», как знать, - но тут выходит королевский указ, и Туя увозят во дворец к назначенной ему невесте. Туй мог бы радоваться столь разительной перемене своей судьбы, но огромный дворец холоден и пуст, чем невыносимо отличается от тесной, теплой и шумной, но такой уютной каморки пираний, где осталась его настоящая первая любовь. Впрочем, в их хладнокровном роду не принято открыто проявлять свои эмоции или бунтовать, - и он просто смиряется, делает, что должно, и в одну из ночей зачинает маму нашего Змея (да-да, вы ведь еще не забыли за всеми этими перипетиями, что это предыстория именно его семьи?). Мать Змея зовут Санда («луна»). Её светло-желтая кожа источает тихое сияние в ту лунную ночь, когда она вылупляется на свет. К сожалению, Туй не проявляет особого интереса к дочери (да, прямо скажем, и к чему бы то ни было). Ему больше некого ловить и не к чему стремиться, к медицине он интереса не питает, навязанную ему жену не любит, так что из всех радостей жизни у него остается только любовь к вкусной еде, - и теперь во дворце он, живший раньше впроголодь, - может, наконец-таки, эту потребность удовлетворить. Санда растёт тихой книжной девочкой (этаким буквально книжным червячком), мать успевает передать ей все медицинские познания (так что план старого придворного лекаря, которого уже на тот момент нет в живых, всё же сработал). Но когда Санде исполняется восемнадцать, её жизнь и жизнь всего королевства резко меняется.