Беспризорник

      Шум листвы вокруг, пение птиц, терпкий запах полотна под ногами и тонкая, но ощутимая сладость ягод и лесных цветов, кружащих голову от обилия оттенков. На языке кислинка от сорванных в неторопливом темпе земляники и малины, растущих то тут, то там среди папоротников под пробирающимися лучами яркого теплого солнца.       Красиво. Спокойно. Навевает воспоминания, когда детьми еще, бегая босиком по зарослям лесных ягод и лечебных трав, добавляли в музыку природы собственный переливчатый смех, когда в глазах друг друга находили что-то такое родное и теплое, согревающее душу изнутри, когда жар от касаний смешил и смущением падал розовыми пятнами на щеки и уши.       Сейчас кора дерева ощущается иначе, жестче. Время изменило восприятие леса, изменило восприятие жизни. Ковры из зелени стали колоть подушечки пальцев, а редкие кусты крапивы — попадаться чаще. Взрослым все это богатство навевает тяжелые воспоминания из далекого детства, когда вся эта серьезность казалась лишь выдумкой, когда мир не расплескивался из ведра, оставляя в душе после ссор глыбы льда и отчужденности. Тогда все дарило тепло, тогда даже забредающие на их участок леса дети и животные казались лишь ожидаемыми гостями, которых все были рады накормить и одарить тканями или водой.       Дилюк усмехнулся, поправил выбившуюся из хвоста алую прядь и посмотрел в небо, скрытое за желто-зелеными теплыми листьями. Все же что-то остается даже спустя века. Все же что-то не теряется из-за ссор и обид. Мужчина с тоской окинул заросшую еще больше поляну земляники с небольшими кустарниками малины и стал возвращаться в поместье.       Да, в то время действительно не было разницы, кто забредал на их территорию. Были лишь солнечные улыбки и свет детских глаз. И не существовало никаких предрассудков, выросших уже после, в подростковом возрасте, когда наставники стали чаще говорить о территориях их города, о поместье и о лесе, когда в глазах дорого человека стали появляться нотки сожаления и печали, когда реже появлялись блики искреннего счастья в синих глазах.       Ни одна эмоция не проскользнула на лице, ни один мускул не дернулся, оставляя все эмоции запертыми в душе, в мыслях, оставляя их на фоне таких важных взрослых размышлений о событиях минувшей недели, о грядущих проблемах на осень и зиму, о детях, что никогда не забредали в эту часть леса, хотя здесь было множество ягод, диких фруктов и лечебных трав. Детей, забредавших к нему в поместье, действительно стало в разы меньше после их ссоры, а постепенно появления беспризорников и вовсе сошли на нет.       Дилюк не волновался на этот счет. Давило другое, давило куда более личное, чем простой городской босой мальчишка мог представить. Мысли тяготила смерть отца, наставника и, как бы это не было смешно, пушистого белого кота. В ту неделю болезнь подорвала семью, забрав жизни двух мужчин и любимого питомца. И не готовый ко встрече с другом из леса, сказавшим о давно перенесенной болезни, он вспылил, рассердился, обвинил во всех грехах и оставил на теле юноши раны. Он ушел и больше не возвращался в теплый и благодатный лес. Ушел, молча проглотив обвинения.       И вот сейчас, когда спустя столько лет, потраченных на изучение нюансов, на восстановление садов, выдалась свободная минута, Дилюк молча осматривал старый лес, где еще ребенком он бегал вместе с одним загорелым беспризорником, чья кожа отдавала бронзой, и чей смех согревал куда больше нянюшкиного чая с малиной и мятой. Сейчас он сожалел о словах, брошенных в сторону юноши, с кем он на самом-то деле вырос, к которому у него были теплые чувства. Дилюк был бы рад вновь пересечься с ним, возможно сказать о сожалениях, но он понимал, что это не принесет ничего.

***

      Шум пыльного города оглушал. Вечный гомон, начинавшийся каждый день ровно в семь утра, никому не давал спать дольше. Рынки открывались почти сразу, появлялся стук копыт лошадей и бренчание колес по мощенным дорогам, начинались трели петухов и крики городских птиц. Люди вставали рано, отдаваясь работам, торговле и песнопениям. До самого вечера не стихали разговоры на улицах, усеянных магазинчиками и лавками. А после все это перемещалось в таверны, в гостиные дома, где гомон становился пьяным, отдающим противно-кислым и совершенно неразборчивым на слух шумом.       День — время детей беспризорников, срывающих кошели у богатых людей, молящих на подачку горожан и просто помогающих в лавках торговцев и мастеров. Дети — создания непривередливые, если их выбросили на сырые улицы, если они устали от болезней и голода. А стоящие над ними подростки обучали, помогали, прикрывали от глаз армии, давали возможности сбежать, иногда попадаясь в руки закона вместо младших. Их не заставляли воровать, но некоторые сами шли на это, когда терпеть становилось невыносимо, когда от поджимающегося желудка сводило тело, когда руки и ноги слабели на столько, что хотелось просто умереть.       Кэйа в очередной раз поймал воришку за руку прямо возле прилавка. Мальчишка тянулся за теплым хлебом. Спрятав за спину неудачливого ребенка, он протянул торговцу пару монет и выкупил с десяток буханок хлеба. Мужчина держал тонкую исхудавшую ручку мальчишки и вел его по торговой улице, в другой руке придерживая пакет с выпечкой. Лишь уйдя от основной массы людей, он завернул в теневые проемы домов, где когда-то и сам раньше прятался от взоров армии.       — Кажется, где-то там… — мальчишка вздрогнул, услышав задумчивый шепот мужчины, идущего прямиком к их дому, если то сырое пристанище можно было таковым назвать.       Сейчас хотелось позорно разреветься или умереть, ведь об этом месте не должны были знать армейские, не должны были знать аристократы, на чьих деньгах они периодически наживались, за чей счет брались у мастеров подушки и теплые одеяла, одежда и обувь. Кэйа улыбнулся, поудобнее перехватывая ладошку мальчишки и ускорил шаг, заметив знакомые очертания меток, что когда-то давно он сам наносил на стены домов, что когда-то давно сам выстраивал в сети.       — Кэйа! — восторженный голос Беннета, парня, оставшегося без обоих родителей в раннем возрасте, он узнал сразу же, — попался значит, — сейчас уже зеленые глаза не были такими потухшими, когда он наткнулся на него в канаве, сейчас и голос был крепче, увереннее, пусть и по царапинам и мелким ушибам да синякам он остался таким же.       — Забирайте гостинцы, ребята, — мужчина отпустил ладошку мнущегося мальчишки и подошел к повзрослевшему парню. — А миленько у вас тут стало, — он осматривал знакомые стены и удивлялся: беспризорники смогли создать уютное гнездышко.       — Стараемся, — уклончиво отметил парень и взял пакет с ароматным хлебом, еще горячим. — Спасибо тебе, Кэйа.       Мужчина кивает, глаз прищуривается, осматривая небольшие настилы с добротными одеялами и подушками, с небольшими сделанными собственноручно стеллажами и тумбочками. У них все шло в гору, на первый взгляд. А на второй стали подмечаться и лужи, болезненный вид младших и парочки старших ребят.       — Сколько я здесь не появлялся? — Кэйа замечал новых детей, ещё волком поглядывающих на других, особенно осторожно посматривающих на него, уже взрослого, одного из тех, кто их выкинул из дома; замечал и знакомых, тех кто приветливо кивал, узнавая в рыцаре старого лидера.       — С последнего раза прошло года два, — задумчиво тянет Беннет и болезненно кривится, задевая перевязанной ногой деревянные коробки. — В рыцари подался?       — Прикрывать вас буду и помогать. Учился все это время, чтобы вы не пропали зимой, — Кэйа усмехается, взлохмачивает пепельные волосы и достаёт из кошеля пару монет, подбрасывая главе. — Я не забыл истоки, малец. Так что попробуй устроить ребят в подмастерья, раз в лес нам теперь путь закрыт.       — Будет сделано! — зелёные глаза, смеясь, прищуриваются, сам он отдаёт честь рыцарю и улыбается, садится рядом со старшим и утопает в тёплых объятиях — Кэйа был ему как отец, как старший брат. — И все же, что там в лесу изменилось? — тон серьёзный, но юноша знает, что ответа может и не быть.       Уже вечером Кэйа сидит в таверне, пьёт со своим отрядом, слушает истории и сам делится своими, больше выдуманными, привычно приправленные правдой, но так, чтобы и понятно не было, где она — эта правда. В заведении в это время шумно, гомон улиц медленно волнами накатывает в двери и исчезает ненадолго, когда внутрь заходят новые лица. Уже к десяти вечера шум не прерывается, остаётся неразборчиво монотонным, толщей океана покрывающей стены таверны.       Кэйа сейчас больше молчит, внимательно следит за людьми, вычленяет в этой неразберихе отдельные фразы, цепляется за них и слушает, изучает. Как бы не хотелось отдыха, но безопасность города и жизней ребят, которых пришлось бросить на эти два года, важнее. И верно, одна из компаний обсуждала беспризорников, желала им скорой смерти. От такого кулаки сжимались, глаз ненадолго прикрывался, а после мига слабости на лице вновь появлялась маска холодной весёлости.       Мужчина знает, какая на вкус человеческая ненависть к брошенному ребёнку, какая наощупь она. Горькая, отдающая железом и давящая на тело хуже ножей. Следы от плетей все ещё предательски болели в грозовые ночи.       В лес им действительно был закрыт путь, точнее именно в ту его богатую часть, что принадлежала знатной семье виноделов. Кэйа не пытался забредать к ним с того дня, не пытался больше наладить отношения, да и некогда было: его вытащили из реки, умыли и отправили в казармы. Хорошо сложенный юноша пригодился армейским. Год интенсивного обучения, где он поднялся в рангах до приближенного капитана и ещё год, чтобы добиться самой должности. Кавалерист. Если бы и сейчас в городе оставались лошади, то он бы имел куда больше обязанностей, что лежали на плечах прошлого капитана, умершего от оспы несколько лет тому назад. Преемник из него вышел бы хороший, если судить по отличным от наставников отзывам.