Неутолимый писака

      Цзян Чэн не испытывал ничего, он словно пустой сосуд, который закупорили так сильно, что открыть его кажется не возможным да никто и не пытается. Зачем? Если откупорив сосуд, не выпьешь и мутной воды.       В актовом зале, на сцене с гнилыми досками всё распинается директор школы, его поздравления с окончанием одиннадцатого класса никчёмны, Цзян Чэн уверен, что они не меняются вот уже несколько десятилетий. Он и не пытался сделать заинтересованный вид, смотрел куда угодно, но только не на сцену. За все одиннадцать лет учёбы Цзян Чэн так и не запомнил имени директора, однако это не мешало ему ненавидеть его. Откуда взялась эта неприязнь Цзян Чэн и сам не знал. Может ему претили такие пышущие высокомерием люди. А может в груди до сих пор хранилась обида за Вэй Ина, которого чуть ли не исключили из школы лишь из-за того, он однажды заступился за одноклассницу. Как бы то ни было, в этом дерьме Цзян Чэну копаться не хотелось.       — Хочу пригласить на сцену тех ребят, что упорно трудились на протяжении одиннадцати лет, шли к своему успеху, не страшась преград. Сегодня они будут вознаграждены за свои труды золотой медалью! На сцену приглашается…       Дальше Цзян Чэн не слушал, он знал, что не попадает в эту категорию. Что уж там говорить о золотой медали, если он, бывало, еле вытягивал на четыре. Да и не нужна ему эта побрякушка. Вот что с ней делать? На стену разве что повесить и любоваться. Но всё равно где-то там, глубоко внутри теплится разочарование в самом себе, заставляет почувствовать себя неудачником, ведь даже Вэй Ин будучи разгильдяем, кошмаром этой школы, сейчас стоит на сцене, держа в руках золотую медаль.       Спиной Цзян Чэн уже в полной мере прочувствовал прожигающий взгляд. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что мать далеко не в праведном гневе. Цзян Чэн и без того знает, что в семье он разочарование, но Юй Цзыюань, наверняка, уже представляет как будет ему напоминать об этом.       Порой Цзян Чэн и впрямь задумывается о том, что родился не в то время, не в том месте. Для своей семьи он урод, человек явно не с теми желаниями и стремлением. Цзян Чэн хорошо знает то, что мать расписала всю его судьбу, начиная с рождения и заканчивая смертью, но как бы он не пытался соответствовать, его душа желает другой жизни. Она рвётся на волю, хочет ощутить вкус свободы и творить. Писать грустные романы и комедии, описывать скитания героев по всему свету и повседневную жизнь, наполненную теплом и уютом.       Цзян Чэн хотел поступить на сценариста, уехать из этого унылого городишки под название Губкин в Москву или Питер. Увы, этому не бывать, он поступит на экономиста в Белгороде, хотя ничего не смыслит в математике. Видимо, ему предначертано мучиться и ненавидеть своё существование и самого себя от того, что он даже не осмелиться перечить матери.       — Большое спасибо всем вам! — раздался голос Вэй Ина. Только сейчас Цзян Чэн прервал горемычные думы и взглянул на брата, что вырвал микрофон из рук директора и принялся толкать речи. — Я ни за что не забуду вашей доброты, Денис Александрович, — он повернулся к директору. Цзян Чэн нахмурился, так вот как его звали! — Я буду хранить в памяти все те светлые воспоминание, что связывали нас с вами. Никогда не забуду, как выдали мне доучиться последний месяц, несмотря на то, что из-за моего неудачного химического эксперимента школа чуть не взлетела на воздух! Я клянусь, что больше этого не повториться, по крайней мере, не в этом заведении!       Радостный Вэй Ин спустился со сцены, широко улыбнулся Цзян Чэну, уже было хотел ткнуть последнего локтём под бок и что-то сказать, как его перехватил Цзян Фэнмянь. Цзян Чэн видел с какой нежностью отец глядит на Вэй Ин, как треплет его по голове. В груди ныло, для Цзян Фэнмяня Цзян Чэн был словно бельмом на глазу, он наверняка бы предпочёл, чтобы его родным ребёнком был Вэй Ин, а не он, глупый и несуразный Цзян Чэн.       Когда назвали имя Цзян Чэна, он на ватных ногах, не излучая никого восторга, подошел к директору, пожал тому руку и разве что кивнул на скупые поздравления. Идя на своё место, он кинул взгляд на мать, она, сложив руки на груди, с ног до головы оглядывала своего нерадивого сына.        Цзян Чэну не дали стать на место. Юй Цзыюань вырвала из рук Цзян Чэн аттестат и не сказав и слова, схватила его за локоть да потянул из толпы, проходя мимо раззявившего рот Вэй Ина. А Цзян Чэн смотрел вниз, то ли считал трещины на полу, то ли ругал человека, который наступил на начищенные туфли.       Стукнула тяжёлая дверь актового зала. А вместе с ней, прежде чем упасть в пятки, ухнуло сердце Цзян Чэн. Он знал: от матери милости ждать не стоит. Конечно, на людях Юй Цзыюань скандал устраивать не станет, уж слишком сильно она волнуется о том, что о ней подумают другие люди. Но в этот раз она превзошла саму себя.       Только они вышли из стен школы, как Юй Цзыюань остановилась, быстро перевела дыхание. Хлопок разошелся по всей улице. Цзян Чэн сначала даже не понял что произошло. Щека горела, Цзян Чэну даже подумалось, что завтра на этом месте появится синяк.       — Бездарь, — услышал он в свой адрес.       Отвечать Цзян Чэн не стал. Он мог думать об одном. Мать его ударила! Как бы сильно она ни ругалось, руку на Цзян Чэна никогда не поднимала. Он даже представить не мог, как же сильно она в нём разочарована.       Вэй Ин высунулся из-за двери. Он быстрым шагом направился к Цзян Чэну. И вот осталось сделать всего шаг и Вэй Ин схватит Цзян Чэна за руку, потянет обратно в актовый зал, а после они всем классом поедут в забронированный ресторан, от души напьются и встретят рассвет вместе, в последний раз. Юй Цзыюань была быстрее, не терпя возражений, она повела покорного Цзян Чэна к машине, строя на него явно другие планы. Поджав губы, Цзян Чэн разве что на миг повернулся к Вэй Ину. Они скрылись за калиткой, а Вэй Ин так и остался стоять изваянием на порожках школы.              На улице было жарко, но в квартире царствовал холод, и нет, не такой от которого хотелось зябко поёжиться и забраться под одеяло с головой. Этот холод был другим, он словно предвещал беду, кричал о том, чтобы Цзян Чэн засел в каком-нибудь уголке, где мать его не найдет, и сидел в нём до того, пока её гнев не уляжется. Но любые его попытки сбежать в свою комнату обернулись прахом. Ну как, в комнату он-то сбежать сбежал, вот только дверь за собой захлопнул не он, а Юй Цзыюань, которая сейчас оперлась руками о компьютерный стол.       — Во всём виноваты они, твои книги! — это были первые слова Юй Цзыюань. — Сколько я тебя говорила, что твоя увлечённость ни к чему хорошему не приведёт? Сколько повторяла, чтобы ты вышел из своего этого радужного мира и вернулся в реальность? Глянул на то, что ты делаешь! — она стремительно повернулась лицом к Цзян Чэну. — Очнись, Цзян Чэн! Это не твой путь, это тебе не нужно. Брось, к чертям, ты свои эти писульки! Они тебя не прокормят, если ты, конечно, не хочешь жрать на обед вместо супа бумагу! Никогда в жизни тебе не стать писателем, никогда!       — Скажи, мама, а экономист это разве мой путь? — он ни разу не перечил Юй Цзыюань. Но готов поклясться, что его рот открылся сам ни с того ни сего. Цзян Чэн хотел в очередной раз выслушать всё то, что она скажет, вот только, молчать больше не может. Видимо зерно обиды, посаженное так давно, проросло и готово вырваться наружу.       Юй Цзыюань умолкла, в комнате воцарилась тишина, она, выразительно смотрела на Цзян Чэна.       — Почему ты не можешь дать мне свободы? Почему не хочешь, чтобы я сам выбрал дорогу, по которой буду идти? — он поднял взгляд на Юй Цзыюань. — Я всю жизнь потакал тебе и твоим прихотям! Пока все мои друзья гуляли, свершали безумные поступки, которые, я уверен, в будущем будут вспоминать с улыбкой на лице. Я сидел тут, прямо за этим столом, учил уроки, проходил несколько тем наперёд. Но, знаешь, как бы я их ни долбил, как бы ни заучивал теоремы по геометрии и формулы по алгебре, всё равно оставался таким же тупым. — Цзян Чэн на минуту замолчал, переводя дыхание. — Ты хочешь, чтобы я обошёл Вэй Ина хоть в чём-то, да? Но разве Вэй Ин что-то смыслит в литературе и драматургии? Разве он умеет то, что умею я? Нет, так же как и я не разбираюсь в том, что знает и умеет он! А знаешь что, мам? Мне плевать, что ты думаешь о моих увлечениях, я стану тем человеком, каким всегда мечтал быть!       Взгляд Юй Цзыюань холодел с каждой новой фразой Цзян Чэна. Нет, она больше не собиралась на него кричать. Когда Цзян Чэн закончил свою триаду она лишь горестно вздохнула:       — Ты сошёл с ума, — она взяла со стола тетрадь Цзян Чэна, в которой было записано всё: простое описание персонажей или какие-то сцены, главы, из-за которых Цзян Чэн не спал ночами. — Пойдём со мной, — поманила Юй Цзыюань, а Цзян Чэн не понимая ничего, поплёлся за ней.       Сердце Цзян Чэна стучало так сильно, что он думал, оно вот-вот выскочит из груди. Мать вела Цзян Чэна на кухню, а складывалось ощущение, что его долго и мучительно ведут офицеры на лобное место, они проходят через весь город и только для того, чтобы прилюдно повесить Цзян Чэна.       Юй Цзыюань подвела его к раковине, один раз чиркнула спичкой и поднесла её к тетради. Стоило бумаги воспламениться, она поднесла её к лицу Цзян Чэна. В горле застрял ком. Ещё немного и по щекам градом потекут слёзы. Обгоревшая наполовину тетрадь была брошена в раковину и затушена сильным потоком воды.       Цзян Чэн сев на корточки, схватился двумя руками за столешницу, он знает, что если отпустит её, то тут же рухнет на пол как мешок картошки. Он всхлипнул. Всё то, что было ему так дорого, всё то, что он любил всем сердцем, холил и лелеял, сейчас сгорело, оставив от себя один пепел да маленькие фрагменты, от которых нет никакого толка.       — Я ненавижу тебя, — сорвалось с губ Цзян Чэна, вслед уходящей Юй Цзыюань.       Он с грохотом упал на холодный пол, обхватил себя рука и впервые в жизни позволил дать волю слезам, целиком и полностью отпустил себя, разрешил эмоциям, что до этого оставались запечатанными внутри, выйти наружу.                     Цзян Чэн не мог заснуть. Ему не было ни жарко, ни холодно, подушку не нужно было переворачивать из раза в раз, а одеяло то снимать, то натягивать до ушей. Ему не мешало ничего кроме мыслей и той тетради, которая сейчас обгоревшая лежала на том же столе, на том же месте. Она мозолила глаза, заставляла чуть засохшую рану снова кровоточить.       Цзян Чэн был разбит, словно ваза, разлетевшееся на мелкие осколки, которые не возможно не то что склеить, а даже подмести: сколько бы ни махал веником, всё равно найдется стёклышко, которое вопьетесь в ногу.       Солнце кое-как поднималось над городом, лучи нежно касались лица Цзян Чэна, заставляли поморщиться. Наверняка, сейчас где-то там Вэй Ин вместе с уже бывшими одноклассниками встречает рассвет, они забрались к чёрту на кулички, разлили шампанское по пластиковым стаканчикам и стоят улыбаются, обнимаются в последний раз и обещают, что не пройдёт так много времени, как они встретятся вновь. Цзян Чэн хотел бы сейчас быть вместе с ними и пусть бы он как всегда стоял в сторонке, но ему было просто необходимо почувствовать, как в лицо дует ветер, играется с волосами, запутывает их в колтуны. Единственное что Цзян Чэн желал всем сердцем — быть свободным, не зависть ни от кого, жить, так как хочет он.       В один миг глаза Цзян Чэна стали как два блюдца. Мысль, пришедшая в его голову с одной стороны пугала, а с другой Цзян Чэн уже принял её как родную, как решение всех проблем. Она будоражила кровь, заставляла Цзян Чэна подняться с кровати, вытащить из шкафа большой походный рюкзак и запихнуть туда все, что только можно и нельзя, начиная с документов, а заканчивая свечами да спичками.       Цзян Чэн для себя решил, что если он не может бороться за свою свободу, он всего-навсего сбежит. И пусть побег от проблем ему претил. Но что же Цзян Чэн может сделать еще, чтобы обрести своё счастье и душевный покой? Если хочешь стать другим человеком, изменить свою жизнь до неузнаваемости, нужно прекращать плыть по течению, оно не выкинет на берег, а наоборот затянет в водоворот, туда, где жизнь будет принадлежать уже не тебе и завесить не от тебя.       Он нашел лист бумаги и дрожащей рукой стал писать:       «Мама, я больше не могу жить здесь, в доме, где я должен похоронить все свои мечты. Мне тут не место, я ухожу. Ты была права, когда говорила, что я никчёмный и не благодарный сын. Прости, мам, но я так больше не могу. Не пытайся искать меня, ведь даже если ты найдёшь, я всё равно, даже под страхом смерти, не переступлю порог этого дома».       Он оставил лист на обгоревшей тетради, а сам открыл окно и осторожно встал на подоконник, радуясь тому, что они живут на втором этаже да параллельно вспоминания, как они в детстве с Вэй Ином лазали по гаражам и прыгали с более высоких крыш. С горем пополам и со страхом наперевес Цзян Чэн выпрыгнул и уже через минуту гордо стоял на своих двоих.              Цзян Чэн сидел в провонявшей пивом беседке, задрав голову, он то и дело читал надписи на крыше написанные еле живым маркером, до ужаса кривым подчерком. А мысли всё занимал вопрос о том, куда ему теперь идти, что делать. Если он хочет скрыться от родителей, то в Губкине оставаться глупо, город-то маленький, каждая собака друг друга знает.       Цзян Чэн думал, хотя думать ему совсем и не хотелось. Хватит! Он и так слишком много всего себе надумал! Всю свою жизнь анализируют каждое свое действие, если делает что-то не так или недостаточно хорошо, корит сам себя, изводит дурными мыслями. Пора прекращать это и наконец, прочувствовать все вкусы и прелесть этой чёртовой жизни! Слишком долго Цзян Чэн задумывался над будущим да ругал себя прошлого, пришло время жить в настоящем, ценить те моменты, которые происходят с ним здесь и сейчас!       Веки будто налились свинцом, Цзян Чэн лишь на один миг прикрыл глаза, положил голову на вонючий стол. Он хотел немножко отдохнуть, переварить все слова и действия. Всего лишь чуть-чуть полежать так.       Цзян Чэн и сам не заметил, как забылся во сне.              Продрал он глаза ближе к обеду. Не успел Цзян Чэн очухаться, понять, где он находится и кто он вообще, как его замутило. Запах табака ему не нравился никогда, а сейчас вон перед ним сидит какой-то парень в белоснежных одеждах, такой весь из себя благочестивый и курит сигарету. На скамье рядом с незнакомцем совершенно безобразно валяется гитарный чехол, а сам он вальяжно закинув ногу на ногу, подпёр щёку рукой да уставился на Цзян Чэна.       Цзян Чэн нахмурил брови, но ничего не сказав, потянулся. Тело ужасно болело из-за неудобной позы, в которой он проспал полдня. Цзян Чэн грубо откинул за спину свой хвост, решивший, что Цзян Чэн во сне хочет съесть волосы. Снял резинку и только сейчас понял, до чего же сильно перетянул корни! Какое блаженство Цзян Чэн испытал, когда зарылся пятернёй в волосах, массажируя нежную кожу.       Он копошился долго, выбирал удобную позу, потирал шею, будто от этого она прекратит ныть, но как бы Цзян Чэн не вертелся, никак не мог умоститься. А незнакомец всё рассматривал Цзян Чэна, пожирал взглядом каждое действие. Стоило Цзян Чэну горько вздохнуть, сгорбиться да уставиться в одну точку, как незнакомец затушил сигарету и, поддавшись вперёд, спросил:       — Ночка не задалась? — увидев растерянный взгляд, Цзян Чэна он улыбнулся и продолжил трепаться. — Ну что ты глядишь на меня как испуганный кролик? Не уж то после недели моих скитаний по свету я стал походить на человека, которого стоит опасаться?       — А ты думал, что если потревожишь покой спящего на тебя накинуться с распростертыми объятьями и станут целовать? — изогнул бровь Цзян Чэн.       — Ну, целоваться с незнакомцем это уже слишком, но почему бы и не обнять хорошего человека?       — «Хороший человек»? Это ты про себя? Да разве же хорошие люди будят ни с того ни сего мирно спящих людей?       — Лань Сичень, — незнакомец протянул руку.       Цзян Чэн немного поколебался, но всё же неловко коснулся ладони Лань Сиченя, которая тут же крепко сжала руку Цзян Чэна, будто и вовсе не собираясь её отпускать.       — Цзян Чэн, — скупо ответил тот, пытаясь вернуть свою руку на место.       — И что же ты, Цзян Чэн, на улице ночуешь, да ещё и с таким огромным баулом? — Лань Сичень кивнул в сторону рюкзака. — Поди из дома выгнали!       — Не выгнали меня, — буркнул Цзян Чэн. — Я сам ушёл!       — Так у нас с тобой оказывается много общего!       Цзян Чэн нахмурился. С чего бы этому человеку вести с ним беседы? Если он сам бездомный, то значит, его должны сейчас волновать совершенно другие проблемы. Например, где достать себе еду с водой, а не распинаться тут невесть с кем.       В один миг лицо Цзян Чэна перекосилось. Не уж то этот Сичень решил, что если сейчас подружиться с Цзян Чэном, то он ему за милую душу отдаст эту беседку?! На первый взгляд эта мысль была абсурдной до мозга костей, но вот только свободной беседки в городе сыскать невозможно! Тут везде ютятся бомжи, а к некоторым чёрт подойдешь, кажется, слово скажешь им, и они в тот же миг набросятся на тебя с кулаками! Нет, отдавать эту беседку Цзян Чэн никому не хотел. Хоть и понимал, что ему не помешало бы уйти из города, но до того момента, пока он будет собираться с мыслями и решать, что ему делать дальше, Цзян Чэну нужно где-то ночевать, а к такому сомнительному соседству в виде Лань Сиченя он явно не готов!       — Так! — Цзян Чэн опёрся руками о стол и как подорвался с мест, тыкнув пальцем Лань Сиченю в лицо. — Слушай меня сюда, проходимец! Нет у нас с тобой ничего, общего и не будет! Ишь чего удумал! Задобрить меня решил светскими беседами, внимание, значит отвлечь, а потом пристроиться в этой беседки и выкинуть меня за шкирку, как маленького котенка! Чёрта с два! Эта беседка моя и я в ней буду жить!       — Тихо-тихо, — Лань Сичень положил ладони на плечи Цзян Чэна. — Ну-ну, успокойся, — он мягко огладил его плечи. — Мне не нужна твоя беседка.       — Тогда скажи на милость. Зачем пришёл сюда и навонял тут своими сигаретами?! — он опять замер, а его лицо перекосилось, так же как и минуту назад. — Только не говори, что тебя подослала моя мать? Попросила найти и вернуть домой. Ну да, что уж тут меня искать, город-то маленький часа за четыре пешком обойти можно, а на машине уж тем более! Ой, дурак я, ой дурак, — Цзян Чэн схватился за голову. — Как знал, нужно было из города уходить! И чёрт бы с ней с этой ночлежкой! В поле бы заночевал!       — Вот, я как раз к тебе пришёл по поводу другого города!       — В смысле? — Цзян Чэн аккуратно вытащил пальцы из волос да поднял взгляд на Лань Сиченя.       — Цзян Чэн, ты был когда-нибудь в Питере?       — Нет, — не понимая, к чему ведёт разговор Лань Сичень, он сложил руки на груди.       — Отлично! — Лань Сичень настырно схватил Цзян Чэна за запястье. — Тогда пойдём!       — Куда? — ошалел Цзян Чэн.       — Конечно в Питер!       — Ты что рехнулся? В Питер он собрался и как же? Пешком что ли?       — Почему бы и не пешком, к тому же в такой замечательной компании?!       — А у этой «замечательной компании» ты спросил, хочет ли она с тобой идти?       — Ты не хочешь? — Лань Сичень потупил взгляд, от чего стал походить на меленького щеночка, которого хозяин обделил вниманием. Сердце Цзян Чэна болезненно сжалось: собаки всегда были его слабостью.       «А не это ли мой шанс», – подумалось Цзян Чэну. Ведь только утром, засыпая, он клялся себе, что проснётся другим: решительным, не знающим никаких границ человеком. Может это глупое пешее путешествие именно то, что ему нужно, та свобода, о которой он мог только мечтать.       — Хочу! — выдал он, и Лань Сичень тут же засиял не хуже начищенной кастрюли.       — Тогда, — протянул Лань Сичень. — Предлагаю начать с малого — покорения Курска!