Звёздный Предел

      — Что значит — поединок? Уж не этому ли поединку ты обязан своей… Мандос её прокляни… новой безделушкой? — Келегорм продолжал наседать на племянника, который решил расщедриться на подробный рассказ о своем путешествии только сейчас — половину луны спустя после своего возвращения и прямо в тот момент, когда в выделенный для них в Эгларесте дом прибыли посланники Марильвэ, дабы сопроводить во дворец на первый бал весеннего сезона.       И счастье, что последний — Ирма, как бы ни была популярна в качестве диковинной зверушки на подобных мероприятиях, их всё же не любила.       Вместе с тем, справедливые опасения вызывали поведение и новые знакомства Тьелпэринквара, который выделиться любил поболее, чем его отец. Вертясь у зеркала в прихожей, Куруфинвион придирчиво приглаживал новые тряпки не-нолдорских цветов, безуспешно пытаясь отвлечь дядю рассказами о Бритомбаре.       — С кем, с самим Эгларундом? — вмешалась Ирма.       — Нет, это его… наперсник, я полагаю. Зовут Аэрагар, но принц Марильвэ уже выслал его на Балар. Из разговоров я понял что он кто-то вроде военачальника, хотя сколько-нибудь приличных воинов я не видел.       — Будто ты много в этом понимаешь, — хмыкнул Келегорм.       — Наверняка все как раз на Балар, — Ирма пожала плечами. — Или на Балар собрали молодняк для обучения. Иначе зачем его туда отсылать… А что? До прихода нолдор они сами как-то отдувались, или только я одна уделила внимание истории их военных успехов?       — Вряд ли осаду, которую довелось снимать моим отрядам, — подчеркнул Келегорм, оправляя черный наряд с богатым ало-золотым шитьем, — можно считать успехом.       Ирма насмешливо вскинула брови.       — Их город выстоял, их жители выжили. Благодаря вашей помощи, — нолдо, поняв, к чему она клонит, нахмурился. — И сейчас они проявляют к вам небывалый ранее интерес. Учитывая, что среди них толковых воинов наверняка поубавилось, что составляет проблему общеэльдарского масштаба, как я тебе уже говорила… Точно не хочешь посодействовать улучшению демографической ситуации?       Тьелперинквар, заслышав незнакомые обороты, заинтересованно отвлекся от своего отражения, но Келегорм уже снова переключился на него.       — Так ты его одолел или нет?       Тьелпэ насупился.       — А это важно?       — Разумеется важно, — снова встряла Ирма. — Меньше задирать будут, если сумел постоять за себя. У всех-то на виду.       Куруфинвион замялся. Если смотреть на это дело технически…       — Я.       Ирма глянула на него со странным весельем, граничащим с сочувствием.       — Трудно было?       — Немного.       Дядя хмыкнул.       — Наверняка поддался тебе. Я не слыхал о нем, но если уж сумел пережить осаду Фаласа и стать военачальником, воин он непростой, даром что лаиквенди. У них нет строя, но в кое в чем им равных нет.       — И в чем же? — заинтересовалась Ирма.       — В умении выживать. Не думаю, что ты сейчас смог бы его одолеть в настоящем бою.       — Это в каком — честном или нечестном?       Тьелкормо медленно расправил расшитую манжету и ответил на вопрос Ирмы, глядя на племянника:       — Вычурные пляски с клинками оставь для ваниар. В настоящем бою нет судей, нет учителей. Единственное преимущество — это накопленный опыт, и у этого Аэрагара его будет поболее, чем у тебя. Не возгордись раньше времени.       Тьелпэ капризно, почти по-детски поджал губы, бросил пронзительный взгляд на Ирму (та, капитулируя, подняла руки) и вышел наружу.       — Поверить не могу, что это говоришь ты. Или это ты, о Нельяфинвэ, занял тело своего брата?       Келегорм отмахнулся, возвращая движениям привычную резкость.       — Я и сам не в восторге от того, что кто-то позволил себе учить моего племянника жизни и воинским манерам. Но подливать масла в огонь сейчас точно не стоит.       Ирма посерьёзнела.       — Что-то произошло?       — Вскоре и сама всё узнаешь. Не забивай свою прелестную голову накануне бала, где ты должна блистать. Очаруй этого… Марильвэ.       Ирма оттянула ткань юбки, склонилась в низком, придворном реверансе. Дориатском — хмурое выражение лица — редкое для самого легкомысленного из семерых братьев — было отдельным пунктом в её списке удовольствий.       Первый весенний фалатримский бал в Эгларесте, грозящий плавно перетечь в бесконтрольные песни, пляски и демонстрацию легкого отношения к жизни у одного конкретного народа, означал определенные неудобства для нолдор, в особенности — для единственной девы в так называемой «делегации», которая превратилась в эту самую делегацию всего за несколько дней до того.       Ирма нервно поправила украшение в волосах — безделица еще дориатского происхождения, напоминающая диадему с плавниками. На самом деле, редкой широты жест со стороны братьев-феанарионов, сохранивших эту диадему и прочие дориатские тряпки, хотя Келегорм, раздраконенный своим племянником ранее, не желал мириться с этим так просто и уже успел выразить свое неудовольствие на этот счет. Но даже так он не мог не признать, что ранья Ирма с самого первого своего шага в гостеприимные двери дворца привлекла много внимания, и дело даже не в чудных волосах, к которым сами нолдор уже привыкли.       Её высокая стать, гордо развёрнутые крепкие плечи, фигуристое тело — такое отличное от точёных силуэтов эльдиэр — обволакивали слои тонкого полупрозрачного шёлка всех оттенков морской волны. Волны окрашенной полупрозрачной газовой ткани, от глубокой лазури до пыльно-розовых бликов рассвета на воде, струились за её шагом русалочьим хвостом.       Она была украшением — необычным украшением, но таким важным, нужным для того, чтобы нолдор добились своей цели.       Келегорм крепче перехватил её пальцы, покоящиеся на сгибе его локтя — Ирма недоуменно обернулась, натянутая на лицо улыбка ослабла.       Нолдо склонился к её лицу — серебристые косы упали на её голые плечи.       — … если сумеешь завладеть вниманием Марильвэ, это позволит наладить отношения между Химладом и Эгларестом. У тебя прежде получилось завладеть вниманием Элу Тингола.       — Вряд ли так можно назвать то, что из этого вышло, — полушёпотом ответила Ирма, зацепившись за один-единственный вывод, скользивший между строк: Келегорм, возможно, позволит ей здесь остаться. Что-то переменилось. Или ей только кажется, и она зря надеется?       С другой стороны, разве не может статься так, что сам Марильвэ пожелает задержать гостью подольше? Нет, бред какой-то. Самонадеянный и очень глупый.       Как и всё это. Ирма провела рукой по тонкой полупрозрачной органзе, опутавшей её тело сине-зелеными слоями. В нём она походила на причудливый, и, можно сказать, несуразный диковинный бутон — при её-то габаритах. Хотя вот Тьелкормо никак не стал комментировать продукт гения здешних мастериц — хмыкнул пару раз, когда оказалось, что вместо застежек длинный отрез ткани предусматривал хитрые петли и обороты вокруг тела. Забавно выйдет, если всё это великолепие распустится, как паршивая обертка, и продемонстрирует всё что не надо и кому не надо.       Припомнив красноречивую реакцию Тьелкормо на её наготу, Ирма усмехнулась. Что ж, если подобный перфоманс повторится прилюдно, местные её точно никогда не забудут.       — А что мне за это будет?       Ответ она уже не услышала: Туркафинвэ выпрямился, ускорил шаг, потащив её за собой в льющийся свет центрального зала. ***       — Прекрасно выглядите, моя госпожа. Признаться, я теперь отныне не смогу представить вас в других одеждах. Вы точно дитя Ульмо, — Марильвэ протянул руку и склонился, поцеловав тыльную сторону ладони Ирмы.       Тьелкормо едва слышно фыркнул. Обменявшись любезностями с хозяином дворца, который нашелся в главном зале среди толпы своих соплеменников, облаченный в богатые муаровые одежды сиреневых оттенков, в венце правителя, в многослойном ожерелье из золотого жемчуга — впору достойно соперничать с Эльвэ, которого Феанарион имел счастье не видеть, но наслышан был премного.       Нолдор намеревались отколоться от местного общества своей ало-золотой компанией, чтобы провести преддверие вечера в узком кругу, но Марильвэ уже отвлекся от своих знакомых, рассыпавшись в витиеватых тэлерийских комплиментах.       Ирма улыбнулась. Её грубая, загорелая кожа на руке покорно принимала придворные знаки внимания. Колени и спина сгибались в сложных придворных реверансах — довелось выучить. Почему из всех них… пришлых…пришельцах — именно ей досталась подобная участь?       Ирма мотнула головой, прогоняя прочь эти мысли. Сейчас — не время. Марильвэ Эгларунд всё еще держит её руку в своей — непозволительно долго с точки зрения нолдорского этикета. В Дориате вообще принята дистанция и ложные прикосновения — когда руки касаются лишь воздуха в сантиметре от чужого тела. Всё в этом Фаласе… иначе. Их раскрепощенность больше похожа на людскую. Синие глаза напротив ловят блики сотен свечей и сверкают так же, почти как её собственные — в зеркале.       Она непроизвольно улыбнулась шире, искренне.       Что ж, этот эльда определенно знал толк в ухаживаниях. Немного нестандартных для квенди, но… много ли она, на самом деле, знала об этих остроухих? Наблюдала ведь только нолдор, живших военно-походным строем, едва ли не на пороховой бочке. Всё военные планы, стратегии, разведка, снабжения, фуражи… Здесь, в Фаласе, атмосфера была совсем другой. И дело даже не в близости моря — сами фалатрим, очевидно, были другими. Приснопамятная осада будто смылась из их памяти, рассосались нависавшие над головой грозовые тучи — до того безопасно и комфортно было им за живой стеной из нолдор.       Ирма почувствовала болезненный укол зависти и боли — застаревшей, ударившей в старую рану. Вспомнилось, как Мария и Миднайт притащили её пленницей на Нил. Держали взаперти, едва ли не на привязи, как зверя. А потом, добившись её реставрации в человеческих правах и зачисления в личный состав. Старая обида всколыхнулась, заскрипела на зубах…       Что за странный ворох чувств? Пока улыбка не стала похожей на оскал, Ирма попыталась высвободить руку, но Марильвэ мягко сжал её пальцы, вынуждая задержаться.       — Вот-вот начнутся танцы. Главной госпожи вечера у меня нет, но не согласитесь ли вы разделить со мной этот танец? В знак добрых отношений между нолдор и фалатрим. Надеюсь, вы не пообещали первый танец своему спутнику.       Ирма криво усмехнулась, вспомнив как кстати пришлось указание Келегорма — тот уже успел отойти, как бы невзначай оставив диковинную пташку на растерзание сытому, избалованному рыбой коту.       Словно услышав её мысли, Марильвэ усмехнулся — лишь краешком капризно изогнутых губ. Должно быть, для местных девиц это выглядело обольстительно. Но и сама Ирма… почувствовала укол в груди. Еще не пламя, даже не искра — лишь импульс азарта, «а что, если?» и накатывающее чувство вдохновения, которое можно описать лишь одной, известной всем воякам фразой: «живём лишь эту ночь».       — Как удачно, Владыка Эгларунд. У меня тоже нет сегодня спутника.       Каким-то чудным образом ее натруженные ноги вспомнили изящные дориатские фигуры танца, порывистые — из какого-то совсем позабытого прошлого, а может, эти движения родом из той первобытной дикости, которая лишь служит проводником между телом и бурлящим хаосом мира.       Марильвэ был превосходен как партнер: понимал с полуслова, с полушага, лукаво сверкал синими глазами. Шепнул: «а так?», останавливаясь на середине движения, вынуждая Ирму развернуться в свободном полёте, подхватил со спины, обернув руку вокруг чужой талии, а другой — схватив её собственную ладонь, вытягивая в направлении взметнувшегося ветра. Чудо, что она не запуталась в струящихся полах своего наряда. Марильвэ, видно, искушенный танцор — держал крепко и направлял уверенно.       Кажется, она пару раз натыкалась на взгляд Келегорма — серый, пронизывающий льдистым холодным ветром — может быть, разгневанный? В вихре струящейся ткани и разлетевшихся из прически волос толком не было видно ничего. Только такие же, как у неё самой, синие глаза напротив. Такая же возбужденная, пьянящая улыбка. Почти такой же, бурлящий в горле, смех. Почти такое же, с привкусом морской соли, ощущение свободы.       — Вы танцевали три смены танца подряд, — Тьелкормо ткнул в нишу, где музицировали местные менестрели. — Головокружительный успех.       Ирма вертела в руке тонкую ножку бокала. Вино было бледно-розовым, как будто его алчно и по-свински разбавили тремя четвертями воды. Марильвэ, успев рассыпаться в извинениях за его некрепость, растворился в толпе, оставив партнёршу отдыхать и скучать в компании виночерпиев.       Где её быстро нашел Туркафинвэ — и, как оказалось, вовсе не за тем, чтобы похвалить за успехи.       — …Я сам могу принять то, что ты противишься подчиняться правилам и моим приказам, ведь мы не у себя дома, — его глаза гневно сверкнули, но, неожиданно, знаменитый Тьелкормо Туркафинвэ сдержал свою порывистость. Впервые, на её памяти. — Ты знаешь, что за этим последует, не так ли?       — То, за чем ты и привёл меня сюда, разве нет? — Ирма скучающе отщипнула ягоду винограда и закинула в рот. Он оказался сладким и приторным. Захотелось немедленно выплюнуть.       — И зачем же я тебя сюда привёл? — мягко, как кошка, пробующая лапой почву, вопросил Келегорм.       — Чтобы я завладела вниманием Марильвэ. Ты знаешь, что дочь Кирдана скоро выйдет замуж за Финдекано, и хочешь урвать и для своего дома кусок фаласского пирога. И решил, как и в случае с Дориатом, воспользоваться мной. Ведь так удобно иметь необычную меня под рукой — мужчины ведь любят диковинки, не так ли?       Феанарион нехорошо прищурился.       — И ты настолько легко на это согласилась?       Виночерпий, мявшийся неподалеку со своим кувшином, уже улизнул — и правильно, нечего греть длинные уши. А если успел нагреть и что понять из сказанного на квенья — то её имя вскоре будут перетирать во всевозможных слухах уже к исходу этого вечера, как вишенку на торте. Ирма усмехнулась и отпила вина, пытаясь заглушить приторный виноградный вкус.       — Может быть да, может быть, и нет. Я ничего не теряю. Разве что хорошее приключение.       Келегорм поджал губы и встал, оставив последнее утверждение без ответа. Направился к стайке хорошеньких фалатримских девушек, уже довольно долгое время кучковавшихся в стороне от комнатного фонтана, на бортике которого они сидели.       — Можно подумать, будь Эгларунд девицей, ты бы не хорохорился в первых рядах, чтобы только вести принцессу под руку весь вечер и заполучить её благосклонность, — пробурчала она ему вслед. — Тебе легко дается очаровывать женщин, и это было бы хорошим подспорьем… но Кирдан свою доченьку уже сосватал, а Марильвэ — вот незадача-то! — не дева, и плясать с ним под ручку позволено только даме. А среди всей делегации нолдор, единственная женщина — это я.       — Притом, прекраснейшая из всех, кого я видел.       Ирма резко обернулась, от неожиданности пребольно ударившись плечом об угол мраморного бортика. Зашипела.       Прохладные пальцы летящим движением коснулись ушиба.       — Прошу прощения за внезапность и за то, что ранее пришлось отлучиться и оставить вас одну. Я видел, что вы заняты разговором и не осмелился вмешаться.       — Много слышали?       Марильвэ дипломатично улыбнулся, присев рядом, галантно убрав из-под ног пышный шлейф платья. Ирма требовательно подставила бокал.       — Вы обещали раздобыть питьё покрепче.       — И я раздобыл. Это гномье вино, но оно намного крепче…       — Лейте и не жалейте. Я сейчас как никогда хочу напиться.       Ирма гипнотизировала пустой бокал. Прямо напротив, сквозь изогнутое стекло она видела, как картинно раскланивается феанарион, уводит под руку в танец одну — особенно высокую, тонкую, затянутую в нежно-сиреневое платье. Светловолосые подружки избранницы картинно ахали и толкали друг дружку локтями.       Видение помутнело, когда в бокал полился напиток — прозрачный, как родниковая вода, но с неповторимым ароматом крепкого спирта и ягод можжевельника. Под ложечкой неприятно засосало.       Ирма опрокинула в себя наполовину заполненный бокал и осушила залпом.       — Вы умеете пить, — удивленно заметил Марильвэ.       — Еще, — потребовала Ирма. — Чем меньше я трезва, тем больше я в настроении продолжать этот невыносимый вечер.       Марильвэ галантно наполнил бокал снова. Ирма опустошила его одним глотком. Затем еще раз. И еще раз.       — Легче? — участливо поинтересовался эльф.       — Странное дело — чем я злее, тем тяжелее мне опьянеть, — пробормотала Ирма. Но когда попыталась встать на ноги — это при том, что эльфы не носили высоких каблуков — пол поплыл.       Марильвэ успел подхватить её, прежде чем чувство равновесия подвело её окончательно. Ирма ухватилась за его спину, уткнувшись в плечо. От него приятно пахло — какими-то сладкими фруктами, и совсем не приторными. Странно только, что не морем. Прямо перед глазами на длинной цепочке покачивалась жемчужная сережка — более изысканной и тонкой работы, чем та, которой хвастал Тьелпэ.       Фалмар обеими руками поддерживал её спину, невесомыми движениями гладил лопатки, точно она сейчас билась в истерике и заливала слезами его расшитую тунику.       Ирма смотрела перед собой сухими глазами. Серёжка перед ней раскачивалась взад-вперед, взад-вперед, уменьшая амплитуду и начиная раскачиваться по кругу. Красивая серёжка.       Найдя в себе силы, а под ногами — твёрдый пол, Ирма медленно выпрямилась.       — Благодарю вас. Это вино действительно хорошее.       Марильвэ, нацепив на себя серьёзное выражение лица, кивнул и предложил свою руку:       — Не хотите ли пройтись со мной? Хочу показать вам нечто необычное. Это в другом крыле дворца.       Ирма медленно обвила пальцами его локоть. Марильвэ, искусно фланируя между танцующими парами и высокими вазонами, потянул её прочь из зала, и самое главное — прочь от того взгляда, что не переставал жечь ей спину.       — Вы не только танцор хороший, но и за женщинами ухаживать умеете, господин Эгларунд. Марильвэ Эгларунд оглянулся на неё и снова одарил улыбкой. Они уже были одни — шли по крытой галерее, подпираемой длинными колоннами с изумительной резьбой. У Ирмы, правда, было совсем не то настроение, чтобы их разглядывать. Понятное дело, что Марильвэ утянул ее прочь из-под прицела десятков любопытных глаз не красивости разглядывать и не скабрезности шептать на ушко. Однако приступать к главному блюду он не спешил. Дипломат. Или же что-то другое?       — Полагаю, я должен принести извинения.       — Прошу прощения?       — Партнер на вечер у вас всё-таки был.       — Я же сама сказала, что нет. Он не мой партнер, — Марильвэ смотрел на неё со снисходительной, мягкой улыбкой (внезапно чем-то напомнив Финдарато, с которым она как-то танцевала в Дориате) и Ирма, не скрыв раздражения, поправила: — По крайней мере, мы этого не оговаривали.       — Всё ли между двумя должно быть оговорено? — задумчиво протянул собеседник. — Впрочем, это моя ошибка: мне стоило догадаться, ведь вы всё-таки прибыли в сопровождении.       Ирма прыснула. Сопровождение, как же! Скорее уж конвой, который ждет не дождется отконвоировать ее в Химлад.       — Как вы находите Фалас?       Галерея резко сворачивала вправо под прямым углом, и Ирма внезапно обнаружила, как резко выдавалась эта сторона дворца над скалой, на (или в?) которой он был отстроен: прямо перед ней оказалось серая, бесконечная полоса внутреннего моря Белегаэр. В стремительно набегающих сумерках небо было очень темным, свет ловили только редкие полоски пены, сбивавшейся у побережья.       — Очень красиво, — вырвалось у неё.       — Не желали бы остаться?       — Желаю, очень желаю. Но, боюсь, в моих обстоятельствах это трудно осуществить.       — Почему же? Вы могли бы стать моей подданной и оставаться здесь всегда, — мягко предложил её спутник.       Ирма резко затормозила в ответ на его слова, запутавшись в подоле платья и едва ли не перелетев за перила. Марильвэ в очередной раз удержал её от конфуза, плотно прижав к своей груди. Здесь, на значительном удалении от любопытных глаз, в полной приватности, это почему-то оказалось более смущающе чем там, у бортика фонтана, у всех на виду.       Вдобавок, здесь в полную силу разгулялся сырой промозглый ветер, играясь с её выбившимися из кос волосами и трепля легкие ткани платья.       — В таком случае скажите мне, как правитель, как бы вы отнеслись к тому, кто меняет подданство так легко? Разве вы не расцените подобное как предательство? — Марильвэ помолчал, задумавшись. Отвел прядь волос, налипшую на её губы.       — В зависимости от причины и способа. Бывает, что дева, выходя замуж, становится частью народа своего мужа. Бывает, что и муж становится частью народа и семьи девы. Для эльфов супружеский союз священен, и правители, как правило, подобному не препятствуют.       Мысли Ирмы заметались, но не успев оформившись в сколько-нибудь внятную концепцию, были прерваны следующей фразой:       — …Моя двоюродная сестра вскоре выйдет замуж, станет одной из нолдор.       — Для того, чтобы выйти замуж, нужен муж. Я не могу выйти замуж просто потому, что хочу жить у моря. За кого мне выйти в таком случае, за Оссэ? — Ирма фыркнула. — Хотя он женат. В моем случае есть еще Салмар.       — В «вашем случае»? — живо поинтересовался Эгларунд.       Ирма отмахнулась.       — Это я в продолжение мысли. О неженатых майар.       — Сдались вам майар, когда есть эльдар?       — С эльдар… всё сложно, — Ирма отвернулась от чрезмерно горящего любопытством лица и уставилась на волнующееся сине-серое море.       С чего они вдруг вообще об этом заговорили? Эгларунд, очевидно, нашел себе развлечение за её счет и пока только разминался в словесностях и окольных темах, прежде чем перейти к по-настоящему важным темам. Ведь подслушивал же он их разговор с Тьелко? И теперь какими-то странными путями пытался вывести на откровенность, на её истинные чувства. Ведь так упорно и красиво обхаживал, сам ходил за гномьим вином, удерживал от некрасивых полётов навстречу блестящему паркету…       Вид моря странно успокаивал, будоражил и волновал все её существо одновременно, разом. Противоречащие друг другу, противоборствующие чувства накатывали на неё одно за другим, сталкиваясь, как разные течения, то гася друг друга, то рождая внутри опасные, засасывающие водовороты незнакомых, новых эмоций.       Её лицо стало каменным, отрешенным.       Марильвэ забеспокоился.       — Леди Ирма… с вами всё в порядке?       Он впервые позвал её по имени.       К неё вообще впервые по имени обратились за этот вечер.       Почему это стало так важно? Почему она вообще обратила на это внимание?       ….как к человеку, личности. Не как к игрушке, аксессуару на вечер.       — Да. Я просто… всегда мечтала увидеть море.       Странное высказывание, ведь здесь она уже не далеко не первый месяц. Уголки глаз предательски жгло. Ирма сжала челюсти, на лице явно вздулись желваки.       Налёт веселья сбежал с лица Марильвэ, и его лицо будто бы расслабилось, как сглаженный приливной волной песок. Обнажило свои настоящие чувства.       — Оправдало свои ожидания?       — Да… отчасти.       Ирма вспоминала тот самый, первый раз, когда вступила в воду, как в священный оазис. Вода окутывала её со всех сторон — солёная, темная. Впереди качался горизонт. Далекий и недостижимый. Что есть океан? Всего лишь заполненная чаша, капелька в сравнении с массой планеты. Но что есть живые существа, угодившие в его толщи, если не такие же капельки?       — Меня напугал горизонт, — призналась она. — Когда я впервые поплыла… признаться, так на него засмотрелась, что едва не утонула. Но он продолжает меня притягивать. Единожды увидев, не унять по нему тоски.       Марильвэ понимающе хмыкнул. Повернул голову в сторону террас, с которых тянуло солёным воздухом.       — И теперь пугает?       — Теперь нет. Скорее… вызывает благоговение.       — Тогда должен сказать, у вас — душа морехода.       …Таким когда-то был Карвон, её родной мир. Она могла бы родиться и жить, окруженная сотнями морей, а была вынуждена бороться за жизнь в пустыне. За жизнь и редкие оазисы. Грудь закололо тупой болью — вспомнилось вдруг, что скоро уезжать. Почему-то представились песочные часы, и песчинки, ненавистные и неумолимые, отмеряли время для прощания.       — Но придется, придется, — пробормотала сама себе. Она нужна в Химладе. Даже если и не нужна — она обязана, ведь Феаноринги дали ей жить той жизнью, которой она не заслуживала — ни по каким человеческим законам. Нужно… быть благодарной. Благодарность, преданность это не трагедия. Служение — это не навсегда. Она еще сможет вернуться, сможет….приезжать?       Марильвэ точно угадал ее настроение. Заправил за ухо заслонявшую лицо прядь волос, склонился ближе.       — Я слышал, вы сведущи в военном деле, Келебримбор отзывался о вас, как о наставнице редких талантов, — серьезно заметил он. — Но девам воевать негоже. Я могу увезти вас на Балар, где со всех сторон море, и Оссэ охраняет покой тех берегов. Великое море нередко беснуется по его воле, но места безопаснее не сыщешь во всем Белерианде.       Ирма улыбнулась. Глаза продолжало предательски щипать, но она пока еще держалась. Вспомнился Салмар, который почему-то решил ей покровительствовать — недолгий отрезок пути, неясная причина, но ведь было.       — Это официальное приглашение? Боюсь, послов назначают их собственные правители, — она повернулась и вдруг обнаружила, что и Марильвэ склонился к ней слишком близко. Их носы касались друг друга, дыхания смешивались.       — Я ведь уже сказал, что есть и иные пути, госпожа.       «Нашла коса на камень», подумалось ей при виде затягивающих синих омутов напротив. Почти таких же, как у неё самой.       Здесь и сейчас, когда с них стёк озорной блеск напускного веселья они казались более пугающими, завораживающими, затягивающими на опасную глубину.       Вполне возможно, что Эгларунд просто развлекался за её счет. Ирма ухмыльнулась, чувствуя, как раздувает капюшон дремавший доселе азарт в груди.       — …Так вы решили таким образом скрепить добрососедские отношения старым добрым брачным союзом? Похвально, смелость решений отличает хороших правителей. Но вы должны просить моей руки у лорда Туркафинвэ, таковы порядки.       — Мне импонирует ваша прямота, леди.       — А мне импонирует ваша загадочная недосказанность… бы. Однако же я вижу, что вы чего-то добиваетесь… своего интересного. Затеяли дружбу с нашим Тьелпэ, лично пригласили нолдор на свой прием, организованный, не побоюсь утверждать наверняка — из-за нас. Теперь вот, ведете со мной двусмысленные беседы. Не боитесь, что ваши действия поймут превратно?       На перила неподалеку приземлилась чайка. Ирма отметила её примечательно оперение и взволнованный клёкот — наверняка приближалась буря.       Когда она скосила взгляд на Марильвэ снова — тот уже придвинулся еще ближе, обдав её губы горячим дыханием и склонившись дальше к её уху:       — И что же, попробуете угадать, чего я пытаюсь добиться прямо сейчас? ***       Пары откупоренного вина и пихтового масла плыли по комнате.       Ванна была узкой, хотя и достаточно длинной. Миднайт, ведомая хмелем и Эру знает еще чем, буквально опрокинула его на себя, и теперь он, мокрый с головы до кончиков сапог, оперся руками о скользкие бортики ванной и молча смотрел на Миднайт. А Миднайт… глаза её мерцали, из груди рвался беззвучный смех.       — Прости, — в голосе не было ни капли сожаления.       — Ты осмелела, — тихо заметил лорд. С его тщательно расчесанных и уложенных волос срывались капли воды. Одна за другой, прямо ей на лицо. Миднайт заметила, что до сих пор не разжала пальцы на его предплечьях.       — Ты ведь не думал, что из ванной комнаты можно выйти сухим?       — Обычно это не касается одежды, Миднайт. Её аккуратно складывают в углу, прежде чем принять ванну, — Маглор кивнул в сторону, где лежали собственные одежды девы — сброшенные как попало. И замер, опустив взгляд на её голые плечи.       — Прости, — снова сказала Миднайт. Вышивка на приставшей к телу ткани выглядела нарядной и изысканной. И зачем только так наряжаться на ночь глядя?       — В твоих извинениях не достает искренности.       — Разве это не то, что ты ожидал от меня услышать?       Маглор повернул голову набок, уставившись пристально, как хищная птица. Прядь волос, сырая от воды, соскользнула с его уха и шлёпнула Миднайт по щеке.       — Ты всегда говоришь то, что я якобы ожидаю от тебя услышать?       — Не всегда. Правила приличия для того и созданы, чтобы не оставить места для неловкости.       Маглор склонился ближе. Он передвинул руку, перенеся точку опоры Миднайт за голову, навис так, что Миднайт оказалась полностью в его тени.       — Так теперь… ты больше не чувствуешь неловкость?       Миднайт улыбнулась, но Маглор слышал, как участилось её дыхание — и, отведи он взгляд от её лица хотя бы на миг, увидел бы воочию как вздымается обнаженная грудь под хлопьями тающей пены. Эру. Под тонким слоем намокшей рубашки стало невыносимо жарко и душно, пусть весь пар уже просочился наружу.       Женские руки обвили его плечи, женское тело подалось навстречу к нему.       — Мне неловко от того, что ты задался вопросом только сейчас, а не когда входил сюда. Или когда ты касался моей спины, или говорил со мной так непринужденно, будто не я голая лежу перед тобой в ванной, а ты принимаешь меня в своем кабинете?       Миднайт, не мигая, следила, как тяжело сдвинулся его кадык, и продолжила:       — Поэтому… Я решила сделать развитие событий закономерным.       Её рука соскользнула с его плеч, безвольно опустившись на бортик. Она лежала прямо перед ним — утопая в пышной пене, с влажными, свернувшимися в чернильные кольца волосами. Маглор сдвинул руку, упершись в бортик прям над её головой, склонился ниже:       — И что же, согласно твоей закономерности, должно произойти следом?       Она раскрыла рот — готовилась произнести что-то в своем духе, неоднозначное, чуточку язвительное — то, что всегда позволяло ей непринужденно вальсировать в их сложных беседах, и всегда, будто в последнюю минуту, уходить от прямого ответа, ускользать сквозь его пальцы…       Маглор склонился ближе, захватывая эти губы, пробуя их языком на вкус. Всё его тело жгло — от самых губ до…       Из груди Миднайт донесся звук. Раздраженный, высокий. Голос Ромайона. Кто-то раздраженно колотил в дверь и, не заслышав отклика, пытался отворить её без спросу.       Влажный, пропитанный дурманящим паром с запахом пихты сон смялся. Скукожился, расползся, как залитый, насквозь пропитанный опрокинутыми чернилами клочок бумаги — оставив после себя едкий запах чернил, недосказанности, навеки похоронив слова под расползшимися кляксами.       Маглор открыл глаза.       В его покоях было жарко натоплено, до того душно, что не хватало воздуха. Даже волосы казались влажными, будто бы он всерьез только что искупался в чужой ванной.       Из-за двери доносились разбудившие его голоса: высокий, возмущенный — Ромайона, и совсем тихий, полуразборчивый — принадлежащий Миднайт.       — … Я могу… могу впустить её к себе. Возможно, лорд Канафинвэ ушел или вовсе уснул, он всё-таки был ранен.       — Ну уж нет, — донеслось ворчание советника. — Эта зверина… тогда ходить будет где попало, распугает всех жителей замка, а если не в духе, то и вовсе попытается напасть, а еще и ужин…       — Вот уж за ужин беспокоиться не стоит. Это он у тебя на подносе? Я могу забрать.       — Вот уж в тебе не сомневался…       Слушая далёкие препирательства за дверью и все еще пытаясь собрать реальность по кусочкам, Маглор буравил взглядом потолок. Он и сам не заметил, как провалился в грёзы Ирмо, вот так, сидя за столом, в кресле… Чернила всё-таки опрокинулись из-за неосторожного движения в грёзе…       Греза была замечательной. Посланной в предупреждение, в наказание ли… Пальцы были перепачканы в чернилах, плотно зашнурованные брюки топорщились в примечательном месте — туникой не скроешь, укутываться ли ради этого в халат? Он ждал Миднайт на ужин.       Она ждёт с подносом за закрытой на ключ дверью.       Маглор считал удары сердца, оттирая чернила с пальцев сухим платком.       В двери скреблась огромная полосатая кошка.       Когда в его жизни всё так смазалось, смешалось, превратилось в сумбур?       Стук в двери снова потревожил тишину.       Осторожный, тихий, едва различимый. Это Миднайт. Ромайон уже наверняка ушел. Это была Миднайт не из грёзы, а из реальности, та, которую он знал — молчаливая, сдержанная, в чем-то немного робкая.       Маглор отбросил платок и широким шагом прошел к окну, распахнул ставни, впуская свежий ночной ветер, остудивший его лицо. Напряжение немного спало.       Чтобы впустить её, нужно лишь повернуть ключ. Открыть дверь настежь. Впустить внутрь, позволив кружиться в его душе, подобно этому снегу, смешанному с серым пеплом.