Звёздный Предел

      Старший брат поджидал его на вершине холма — узнаваемый силуэт всадника с внушительным разворотом плеч, окруженный спутниками и полощущимися на ветру ало-золотыми стягами. Куруфин перехватил поводья и направил коня вверх по склону. Сопровождавший его отряд потянулся следом.       Карнистир тоже заметил его — прикосновение приветственного осанвэ, едва заметный жест руки, указавший на проторенный к вершине путь.       — Айя, брат!       — И я рад тебя видеть, Курво, — сам Морифинвэ не изменял своей мрачности и даже сейчас радость встречи выражалась в привычном взгляде исподлобья. — Ты нечастый гость в моих краях. Майтимо послал птицу, предупредил, что ты едешь в Хелеворн.       — Не в Хелеворн, хотя я непременно заехал бы, чтобы увидеть тебя, — Куруфин натянул поводья, и конь под ним всхрапнул, вкопался в землю, настороженным взглядом уставившись на крупного жеребца Морифинвэ.       — Мы никогда не могли выносить друг друга более двух дней под одной крышей, — понятливо фыркнул брат. — Благо, теперь у меня есть собственный замок и возможность поселить тебя в башне, противоположной моей, той что как раз над кузницами.       Куруфин усмехнулся.       — Так зачем же ты приехал в Таргелион, если не ко мне? Что Нельо нужно?       — Он в послании не упоминал?       — Сказал лишь, что всё, что нужно, передаст с тобой лично, и послание то не для гонцов и птиц.       — Всё верно. Я еду к наугрим.       Карнистир удивился, нахмурился. Тронул поводья, побуждая коня неторопливо шагать и махнул рукой, дав знака возвращаться в сторону замка.       До замка Хелеворн, расположенного на склоне над одноименным озером, было почти что рукой подать — Куруфин видел характерные отблески света Васы на зеркальной глади. Озеро Хелеворн было поистине огромным, не уступая Митрим. Спутники Морифинвэ тихо галдели, держась на почтительном расстоянии от приватного разговора лордов.       — Что за срочное дело? Зимой ворота, ведущие в их подгорные королевства, заперты, и торговля прекращается. И нужно ли упоминать о том, сколь много взволнованны они недавними событиями в своих отработанных шахтах? Не возражай мне, — Морьо поднял руку в толстой перчатке. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Их нашли в шахтах Ногрода, а добрососедские отношения у нас с Белегостом, но гномы — не эльфы, и друг другу они открываются не в пример синдар и нолдор.       — Уж не слышу ли я в этом упрёк и досаду, брат мой?       — Ни в коем случае. Предупреждаю тебя, дабы ты был готов. Это не подгорные королевства, а настоящие ульи, и что известно одним, быстро становится известно другим. В особенности, если это касается чужаков. Это не тайны мастерства скрывать от соседа.       Куруфин хмыкнул.       — Стало быть, тебе уже выставили счет, Морьо?        — Попробовали бы они, — процедил Тёмный сквозь зубы, — они все еще ездят по моим дорогам, на моей земле. В безопасности и покое, зная, что мои отряды стерегут границы.       — Я уж думал было, ты прикипел к этому подгорному народцу.       — Это не орки, но и любить их я не обязан. Курво, не заговаривай мне зубы. Что за дело у тебя к ним?       — Помнишь те записи раньяр, что ты привёз с собой в Химринг в прошлый раз? Записи Марии де Гранц.       — Помню. Они оказались полезны?       — Более чем. Миднайт Скайрайс перевела тот фрагмент, в котором ранья Мария скопировала часть твоих учетных записей по добычам из таргелионских шахт.       — Так легко?       — Пожалуй, даже слишком легко, — согласился Куруфин. — Но из пересказанного мне я понял, что в этом и для неё была выгода. Уж что я выучил из общения с ними, так это то, что солгать становится трудно, когда речь идет о личной выгоде.       — Есть ли смысл интересоваться о личной выгоде раньяр в этой книжице?       — Затем я и здесь. Ранья Миднайт открыла один из секретов их оружия — пороха, по её словам.       Карнистир резко натянул поводья, развернулся в седле. Его лицо приобрело то редкое гневливое выражение, которое родным братьям доводилось видеть нечасто — всё больше оно адресовалось нерадивым кузенам, и в последний раз он так вспылил после визита Ангарато в Дориат.       — Их оружия?       — Что тебя так взволновало, братец?       — И ты собираешься за этим ехать к наугрим?       — Конечно нет. У нас не достает одного компонента: зовется сульфур, или же сера. Добывается там, где потоки подземного огня ближе всего к поверхности земли, порой прорываются, и выносят с собой все те минералы — из тех что в обычных шахтах не добыть.       Карнистир крепко задумался.       — И ты уверен, что найдешь эту серу у наугрим? Откуда такая уверенность?       — Её и нет, но я обязан разузнать. Есть и альтернатива: Железные горы, — съязвил Куруфин. — Нельо особенно понравился этот вариант.       — Надеюсь, что он не слышал от тебя этой шутки. Что ж, положим, ты должен поехать к наугрим и выяснить, есть ли у них то, что нам нужно. Но отчего именно сейчас?       — На Ард-Гален что-то происходит, вымерло целое поселение, а местный наместник из Врат ранил Макалаурэ, мне ли тебе говорить. Нельо нервничает и хочет, чтобы я вернулся в Химринг как можно скорее и представил результаты.       Карнистир покачал головой.       — Не выйдет. Спешка здесь только помешает.       — Нельо дал ясно понять мне, что… — начал было Куруфин.       — Он сидит там, в своем Химринге, и из такой дали не видит того, что происходит здесь, — отрезал Карнистир. — Из всех нолдор, пожалуй, только я узнал наугрим достаточно хорошо, чтобы понимать, как они ведут дела. Послушайся моего совета, Курво: ты не должен спешить. И уж тем более — просить их о чем-либо. Даже если это жизненно важно для нашего дела.       — Даже если это поможет в исполнении Клятвы?       — Вряд ли… эта сера приблизит нас к ней. Но порой мне кажется, что наугрим вылепил не Аулэ, а Моргот — или уж точно приложил к этому руку. Они алчны и скупы без меры, и всего золота нашего дома не хватит, коль скоро они поймут, что нам от них что-то нужно. В особенности то, что есть только у них.       — Твои предложения? Раз уж ты стал так прозорлив, может, прокатишься в Химринг и предстанешь перед Нельо?       — Предстану, я не боюсь. И скажу то же самое, что и тебе. Ты не должен торопится. Выжди… хотя бы месяц. Во второй месяц весны, на берегу Хелеворна с недавних пор устраивается большая ярмарка. Съезжаются все окрестные ремесленники и земледельцы — из моих земель, из земель лаиквенди, и конечно же наугрим вылезают из своих гор.       — Ярмарка? И давно ты промышляешь торгами? — Куруфина это отчего-то повеселило.       Морьо с раздражением бросил:       — С тех самых пор, как Майтимо скинул на меня ответственность по снабжению своей армии, Курво. И если ты своим умом до того не дошел, я не потерплю от тебя насмешек.       — Смотри не лопни от своей важности, — фыркнул Куруфин. Морьо еще больше раздражился:       — Найди более легкий способ узнать, чем они богаты, и в чем нуждаются. На том строятся все взаимоотношения между народами — всем ото всех все время что-то нужно. И как только наугрим прознают о том, что тебе чего-то нужно так сильно, что ты отправился на поиск, они продадут тебе даже грязь под видом самоцветов. Нет, мой самодовольный младший брат. Заставь их искать с тобой встреч и сделки.       — Твой самодовольный младший брат, — язвительно повторил Куруфин, — задержится у тебя более, чем на месяц, когда ты согласен терпеть меня не более двух дней под своей крышей. Неужели твоё хрупкое спокойствие стоит пары лишних пригоршней золота?       Морьо зло тряхнул головой. Тяжелая коса, которую тот заплел в дорогу, хлестнула Куруфина по локтю.       — Расточительство! Вижу, что ты привык к нему. Ты всегда бросал неудавшиеся заготовки в мусорный ящик и брал новый брус металла для своей работы. Мы никогда не бедствовали. Но всё же не стоит попусту растрачивать то немного, что мы привезли с собой из Валинора. Ты вспомни: отец велел нам всем идти налегке. Даже Кано не позволил взять с собой его инструменты, даже его знаменитую арфу, что была с ним на всех пирах у Финвэ. Но у Ноло, добравшегося сюда вслед за нами, золота и камней все еще вдвое больше, чем у нас, если не втрое. У Финдарато — вчетверо.       — Как они только не провалились под лёд со своим скарбом, — зло сплюнул Куруфин. — Голодные, холодные, но увешенные самоцветами, как дориатские ёлки.       — Верно, — точно так же, зло, бросил Карнистир. Ведь это Куруфин поддерживал отца во всех его идеях! В то время как он, казалось, был единственным из сыновей, кто хоть раз задумался о столь прозаичных для Валинора вещах, как кров, еда и богатства. — И теперь они вовсю обхаживают Эльвэ, чтоб он к гоблинам провалился, и фалмари, которых, между прочим, спасли именно мы! Но все здешние народы, Курво, — и мориквенди, и эти наугрим — падки именно на сокровища, которые мы не можем им предложить. Мы должны распорядиться ими разумно.       — И что же, ты надеешься высидеть свою долю казны, словно утка на яйцах?       — У меня есть свои способы. Я просто заставлю наугрим платить мне, — уверенно парировал Морьо. — Их пахотные земли, пастбища все еще на поверхности, на земле, которую охраняю я. И уж если они желают и далее путешествовать по землям нолдор в безопасности, пусть платят. А коли нет… — он поднял голову в сторону Синих гор, тонущих в далекой дымке. — Так и горы эти стали небезопасны.       — Пустишь орочьё на свои земли? — Куруфин сразу уловил суть, но в голосе сквозило сомнение.       — Не подставлять же моих подданных под стрелы, чтобы защитить тех, кто и так прячется под землей. Едем, Курво, — брат натянул поводья, разворачивая свою кобылу. — У меня есть превосходное вино, которое придется тебе по вкусу.       Замок вырос перед его глазами, проступив сквозь миражи золота и самоцветов. Широкий, массивный, выложенный из тёмного камня местной горной породы — под стать своему хозяину.       Вопреки жалобам Карнистира, жизнь в Хелеворнском замке была устроена мало того что неплохо, но по меркам Восточного Белерианда даже богато: на длинном столе из цельного массива дуба служители выставили горячие блюда, приготовленные по случаю приезда принца Куруфина.       Карнистир кивнул на стеклянный витый сосуд, закупоренный стеклянной пробкой. В нем плескалось нечто прозрачное и чистое, как слеза Ниэнны, но по запаху — тяжелее поступи Тулкаса.       Куруфин откупорил сосуд, и по обеденному залу брата поплыл аромат спирта, пронизанный странной, терпкой свежестью.       — То самое пойло, которое ты всучил мне в прошлый раз, лет двадцать тому назад, — фыркнул Курво. — Я после него двое суток не мог опустить молот так, чтобы в ушах не звенело после.       — Не то самое, но похожее. Но для твоих нежных ушей могу предложить фаласское разбавленное вино.       Куруфин поморщился и наполнил свой кубок.       — Ну уж нет. Лучше уж я двое суток буду думать, что отвечать Майтимо.       — Лучше подумай о делах Химлада, — фыркнул Карнистир. — Зная Турко, он до весны носу из лесу не покажет, а твой Тьелпэ еще сущее дитя.       — Вот уж о чем, а о делах Химлада переживать не стоит. Там остался Ноломанион, и я спокоен. Ты должен его помнить, у меня с ним был один наставник.       — Тот ваниа?       — Наполовину ваниа. Его мать — нолдиэ.       Карнистир скучающе провел вилкой по серебряному блюду. Раздался скрип, который всегда раздражал младшего. Сам Морифинвэ не был столь голоден, особенно, когда чутье подсказывало, что Куруфин вот-вот взорвется по лишь одному известной причине и перевернет весь этот чудный стол.       Хмыкнул.       — Поверить не могу, что ты готов доверить земли полуваниа, а не нашему родному брату, а ведь он старший из нас троих, и ты всегда на него равнялся.       Куруфин опрокинул в себя следующий кубок, внезапно осушив его одним глотком и сипло прошипел:       — Доверить, как же. Не успел я уехать в Химринг, как Турко увёз Тьелпэ в Фалас — мол, там эта… Лейден, чтоб её орки драли, поучит сына, покуда я с гномами разбираюсь, как же!       — Я слышал, что автором этой идеи был ты, Курво.       Курво длинно, норовисто всхрапнул, как неохолощенный жеребец. Кубок под его пальцами приобрел характерные вмятины. Карнистир мысленно отметил, что отныне в его доме брат будет пить только из него.       — Вспомни хотя бы один момент из нашей жизни, чтобы Турко когда-нибудь снизошел до такого интриганства ради кого-либо не из нашей семьи, — не успел Карнистир сообразить подходящий ответ, как Курво окончательно взорвался: — И ради кого! Ради какой-то раньи, которой вожжа под хвост попала и срочно море с пляжами! Покуда я постоянно в разъездах, всё пытаюсь что-то сделать для этой семье, эти трое устроили себе каникулы!       — Двое, — флегматично поправил Карнистир. — Если я верно понял, то Тьелпэ винить не в чем.       Куруфин осел на свой стул обратно и натужно запыхтел. Снова потянулся за кувшином, раскрасневшись от гнева настолько, что он бы спутал собственное отражение с четвертым братом.       — Взгляни на это с другой стороны, — предложил старший, — Тьелко знают в землях Фаласа. Он снимал осаду с Бритомбара и Эглареста, его присутствие там не только не помешает, но принесет пользу всем нам. А что до вашей раньи… Он нашел благовидный предлог, чтобы самому разузнать положение тамошних дел. Насколько мне известно, Новэ, он же Кирдан, довольно скрытен и держится на расстоянии от дел прочих земель и королевств квенди. Они ведь в Бритомбаре?       — В Эгларесте… Эру их раздери, и нет там никаких благовидных предлогов, ветер в голове у всех троих. У кого ветер, а у кого вода плещется через край вместо мозгов. Напрасно я понадеялся, что хоть обещание, данное при Нельо, призовет их всех к порядку.       — Если не Фалас, был бы лес, — Карнистир пощелкал пальцами перед лицом брата. — Ты бы его всё равно не застал бы в замке до весны. Какая разница, под каким предлогом?       — Уж есть разница! — возмутился Куруфин, и добавил тише: — Хотелось бы верить, что не вслед за этой своей… Он как мне птицу прислал — мол, забираю Тьелпэ в Фалас, я и ответил ему: пусть тогда хоть послов изобразят, чтобы было всё прилично — а что я мог сделать, сломя голову лететь из Химринга? — сказал даже, где эта побрякушка морготова… из Дориата… отыскать пришлось, чтобы представительный вид имели, а не каких-то залётных оборванцев, в жизни не видавших море, изображали! Да над нами уже все тэлери потешаются! — Куруфин снова смочил горло. Карнистир молча наблюдал. — С ней… словно со щенком новорожденным… носится, все капризы — пожалуйста! — и передо мной, мной, Морьо! — еще защищает! Мол, пусть езжает в свой Фалас, да, развеется, да отпустит немного от всех злоключений — злоключений, ты слышал, Морьо?! — пусть будет нашими глазами и ушами, шлет новости. Да вот сдался нам этот Фалас с их проклятыми тэлерийскими кораблями, скажи ты мне?! Ноло на смех…       Карнистир только хмыкнул. Младший тем временем снова присосался к гномьему вину. Гнев Курво клокотал, как жидкое пламя в жерлах морготовых вулканов, и ледяная корка его холодной, надменной натуры трещала, расходилась, обнажая то самое отцовское пламя.       — Так уж и защищал?       Но Куруфин словно бы не слышал. Он, наконец, после четвертого кубка обнаружил перед собой на тарелке мясо остывшего зайца, и яростно истязал его вилкой.       Наконец, он пробурчал, невпопад:       — Не хватало еще, чтобы и второй потерял голову от пришелицы, — проворчал Куруфин.       — Второй?       — Не делай вид, что ты не знаешь. Уж о Кано-то давно всем известно. Каждая иволга перепела эти слухи на свой лад.       — Я не доверяю слухам, — спокойно парировал Морьо, — чего и тебе не советую. Всё что нужно, брат скажет сам. А если не скажет, значит, это не столь уж важно. В конце концов, и прежде — и в Валиноре, и здесь, в Эндорэ — находились девицы, получавшие его внимание и благосклонность.       — И всё же не настолько.       — Отца больше нет, чтобы призвать нас к порядку. А Нельо… кажется, ему всё равно на всех, если дело не касается войны.       — Не на всех, — Куруфин приценивался к клочку мяса на вилке, точно воображал себя на торгах с гномами. — Скоро и до Химринга дойдут слухи о свадьбе во Втором Доме.       — Новости от Турко?       — От Турко, — фыркнул Куруфин, — он всё больше использует птиц, без писем. Прикармливает их, порой спасает, лечит… А после они служат ему и в качестве соглядатаев, и в качестве посыльных. Тьелпэ тоже учит языку, но пока без особого успеха.       — И кто же женится?       — Еще не женится, насколько я понял… так, помолвка. Между Финдекано и дочерью Кирдана. Не помню, как её имя.       А вот это уже удивило. Карнистир поднял бровь.       — Вот так новости. Серьёзно? Так скоро?       — А мне почем знать? — с раздражением откликнулся Куруфин. — Еще мне не доставало радости за похождениями нолофинвионов следить!       — А что же Майтимо? Знает?       — Сказал же: если дело не касается Моринготто, то ему недостаточно интересно.       — Если только речь не идет о делах Финдекано, — резонно возразил Карнистир. — Стало быть, он остался последний, кто не в курсе. Зная Амбаруссар… Те везде сунут свой нос. Видишь, о чем я тебе и говорил: полезно иметь кого-то из наших в Фаласе, хотя бы временно. Кирдан оказался тем еще пронырой — отдать дочь за наследного принца нолдор, — Карнистир спрятал горькую усмешку за краем кубка, — умно. Умно. Не был бы там Тьелко, мы бы узнали обо всем последними.       — Нас это каким боком касается? Не Нельо же женим.       — Думаю, тебе всё же стоит взять у Старшего пару уроков прикладной политики и дипломатии, прежде чем соваться с переговорами к наугрим, — ехидно заметил Морифинвэ. — Помнишь, ведь дед нередко призывал его в совет: тогда замолкали все припевалы Ноло, а остальные две трети повторяли слова Майтимо. Он тебе и растолкует, что, зачем, и почему.       — Я и сам понимаю, что, зачем и почему, — передразнил Куруфин. — Я не дурак, напоминаю тебе. Но всё же: дела Второго Дома нас не касаются. И пусть Кирдан исхитрился подсунуть свою дочь сыну Ноло… что это меняет? Покуда сам Финдекано предан Майтимо, о чем знает весь Белерианд. Но надолго ли это — вот в чем вопрос.       — О чем ты?       — Наш Старший изменился, Морьо, — Куруфин, наконец, оставил в покое свой кубок. И выглядел совсем не пьяным. Насупившимся, хмурым, тени набежали на его лицо. — Прежде он смог бы подобрать слова и оставить власть нолдарана себе, вернув себе расположение тех, кто прошел по Льдам. Отец говорил, что из нас именно Нельо унаследовал его ораторский талант — Кано с его даром не в счёт, тот любого всегда мог зачаровать. Но Нельо… Наш народ по-прежнему идет за ним, но он обещает лишь войну до последнего вздоха. Как долго продержатся те, кто слабы сердцем и ничтожны духом?       — Среди нолдор нашего дома таких нет.       — Такие найдутся среди нолдор любого дома, дорогой брат. Это вопрос лишь времени, и в том, что именно сломит их дух.       — Как я погляжу, ныне ты и сам не отличаешься крепкой верой.       — Я смотрю правде в лицо. Кто-то же должен. Майтимо стал безразличен ко всему. С каждым моим визитом эти изменения все очевиднее.       Карнистир резко поставил кубок на стол — он звякнул, вынуждая Куруфина замолкнуть. Но последний всё же закончил какую-то свою мысль еле ворочающимся языком.       — ….ему бы деву.       … надо же, всё же пьян. А младшенький научился держать лицо. Только это его и спасло от крепкого братского подзатыльника в воспитательных и отрезвительных целях.       — А Турко и Кано, стало быть, запрещаешь, — усмехнулся Морьо, окончательно расслабившись.       — У Нельо, как и у Кано, своя голова на плечах. Не любовь ему нужна, а так, отдохнуть, отвлечься, — Куруфин устало отмахнулся. — К слову, об отвлечениях. Раз уж мне предстоит коротать здесь час в ближайшие пару месяцев, неплохо бы и мне заняться делом. Ты говорил, под обещанной мне отдельной башней есть кузницы?       — Кто о чем, а белки об орехах, — пробормотал Карнистир. Крепкое гномье вино и ему развязало язык. — Здешние кузницы, конечно, не чета твоим, но что-то и я могу предложить, чтобы развлечь тебя.       — Меня развлечет только приемлемый результат, за которым я сюда и приехал. Как, собственно, и нашего брата. А ты предлагаешь мне здесь сидеть и вариться, точно плоду в зимнем рассоле.       — Поверь мне, гномы испытывают то же чувство. Но их время короче нашего, и терпения, соответственно, не столь много. Просто подожди.       — Развлечений до весны немного, стало быть… — взгляд Куруфина прояснился, приобрел искру вдохновения, одержимости внезапно посетившей его идеей. — Ха! Припоминаю, что я никогда прежде не видел знаменитых мастерских под горой Рерир.       Лицо Карнистира ожесточилось, привычно потемнело.       — Я запер их с тех пор, как раньяр бежали.       — Но нажитое ими осталось здесь, не так ли? Значит, «бежали»… Неверное слово, — смакуя, медленно произнес Куруфин. — Мне бы и самому хотелось сказать так. Но увы, брошенные камни имеют свойство возвращаться, если их бросать в неверном направлении.       — Разве их бросили мы? Они ушли сами.       — Как знать, Морьо, как знать…как много интересного я смогу там найти?       Синие Горы, доставшиеся во владение Карнистиру, окружавшие Хелеворн практически с трех сторон, славились своими пещерами и природными ходами. Некоторые нарочно оставались нетронутыми и незанятыми, а для некоторых нашлось применение. Знаменитые мастерские — или, как их звала Мария — лаборатории — располагались в боковой камере одной из отработанных шахт горы Рерир. Будучи частью сути множественных неглубоких естественных пещерок, куда можно было попасть практически с поверхности. Соседние же настоящие шахты были мелкими и неглубокими, и прежде там добывались соль и уголь. Так и было задумано — скрыть лабораторию под видом шахт, но настоящей добычей пришлось пожертвовать, едва Карнистир выяснил, что именно Мария намерена делать в выстроенной для нее лаборатории.       Гора Рерир вместе с сокрытыми в ней тайнами находилась на значительном удалении от замка, и к непосредственно лаборатории можно было добраться несколькими способами — наземными дорогами для шахтеров и повозок с добычей, а также тайным подземным ходом, начинавшимся под самим замком — и именно последними чаще всего пользовалась и Мария, и некоторые отряды нолдор.       В этом Мария де Гранц частенько напоминала младшего братца — приверженностью к своему любимому делу. Путь подземным ходом занимал несколько дней, и потому Мария могла подолгу здесь оставаться — дни, недели, бывало даже пару месяцев, в то время как ранья Джеймс без пререканий и проволочек выполнял двойную часть возложенной на них работы и прикрывал де Гранц перед лордом.       Карнистир до сих пор не мог себе ответить — почему именно на это он предпочитал смотреть сквозь пальцы.       Чаще всего длительное отсутствие Марии объяснялось тем, что она предпочитала не пропускать ни единого дня остатка жизни (которую она отпускала лично) очередного пленника.       Это было мерзко. Это было противоестественно. На Карнистир тогда говорил себе: иначе нельзя. Эта поразительно умная, проницательная и хваткая дева способна была прийти к нескольким выводам всего из одного лишь утверждения. У него укоренилось стойкое впечатление, что всё это время он наблюдал неестественную, жестокую игру — навроде тех, настольных, которые так любили все раньяр без исключения: в этой конкретной по одну сторону сидел один, строящий свой Искаженный мир, словно крепость из детских кубиков, в то время как по другу сторону доски сидела другая, разбирающая то самое Искажение по кубикам, скрупулёзно изучая каждую его грань.       И Карнистир, как никто другой, понимал, что как хорошо, что они нашли этих проклятых раньяр раньше других.       И он был единственным, от которого эти самые раньяр именно что «сбежали», прямиком из этих самых лабораторий — так, что никто не хватился их вовремя, дав им время запутать свои следы, и проскользнуть мимо всех отрядов незамеченными.       Ждал ли Карнистир их возвращения? О, разумеется.       Искал ли? По всем горным и наземным рубежам удвоились дозоры. Но пути раньяр оказались неисповедимы. И до них не дотягивались даже мысль, усиленная мощью отцовских палантиров — перед внутренним взором любого, кто вопрошал об их судьбе, расстилалась бесконечная мгла.       Лаборатории были заперты. Куруфин с уважением оглядел массивные двери из чистой толстой стали, а также массивный, хитроумный замок без ключа. Он представлял собой круглую ручку, которую можно было крутить по и против часовой стрелки.       — Кажется, я припоминаю что это, — Куруфин постучал пальцами по металлу рядом с ручкой. Характерное эхо дало понять, что под сталью с виду монолитной двери скрывается полость, заполненная чем-то, — механизм, основанный на ригельной системы. Я видел чертежи ван Лейден, а детали делал сам. Ты просил меня об этом… сколько лет назад?       — Еще до Дагор Аглареб, — Карнистир приблизился, покрутил ручку. Девять раз вправо, два раза влево, и снова девять раз направо. Один влево, два вправо, снова девять влево, восемь вправо.       За замком отчетливо двигались стальные бруски, снова и снова занимая нужные пазы. Наконец, замок щелкнул, и двери тяжело отворились — сами, точно подтолкнутые кем-то изнутри.       Карнистир пропустил Куруфина внутрь, оставшись в дверном проёме. Это место неизменно угнетало его, но он бы ни за что в этом не признался — никому, ни единой живой душе.       Эта дева, восхищавшая и пугавшая одновременно, на каждом выставленном здесь артефакте оставила свой след и свою печать с характерным оттиском — змею со скорпионовым хвостом, склонявшуюся над чашей. Под стать самой её сути.       — Здесь много костей, — буднично заметил Куруфин, точно это было то, что он и ожидал увидеть.       — Здесь… — Карнистир прочистил горло. — Она держала их, некоторых разделывала живьём.       Куруфин кивнул, медленным, почти прогулочным шагом пройдя вдоль полок — деревянных и выдолбленных в камне ниш. Там, точно на витрине лавки с диковинками, были ровно разложены кости и прочие…составные части. Каждая кость имела аккуратно просверленное отверстие, предназначавшееся для бечевки с биркой — написанное не удавалось прочесть, но суть написанного была ясна. В плотно прикрытом шкафу, на подставках, не позволявших ненароком выпасть и разбиться, теснились огромные банки с мутной жидкостью плавали уродливые комки плоти, похожие на сгнившее мясо.       — Это сердце, — негромко подсказал Карнистир от двери. Под каменными сводами разнеслось эхо его низкого голоса. — Орочье.       — Так ты уже видел всё это. — Куруфин рассматривал коллекцию банок со странной смесью восхищения и отторжения. Карнистир испытывал только омерзение — оттого и не приближался, стараясь держаться поодаль от всей этой… выставки. Теперь было понятно, почему Морьо пошел на колоссальные уступки и потратил немало сил и средств, чтобы обеспечить пришелицу столь роскошными личными помещениями и охраной — такое попросту не захотелось бы (да и нельзя в здравом уме) держать под крышей, где нормальные эльдар привыкли спать.       А ведь Карнистир когда-то упоминал, сколь многих орков и гоблинов эта Мария де Гранц уморила живьём. Наверняка найдутся нолдор, ловивших искаженных тварей для неё живьём и державших стражу здесь же, под этой самой дверью, и, без всяких сомнений, слышавших всё.       Непонятно одно — почему Морифинвэ выдал записи Марии, но умолчал о чем-то более важном и масштабном?       — Зачем она делала всё это? Зачем хранила?       — Исследовала их природу, — Морьо скрестил на груди руки и невидящим взглядом скользнул по выставленным напоказ частями тел и внутренностей. — Выясняла предел их возможностей, выносливости. Чем они могут болеть, чем могут страдать, что для них губительно — кроме очевидных вещей.       — Судя по твоему лицу, ты об этом порядком наслушался.       — Я должен был знать, на что соглашаюсь и согласился. Она тратила мои ресурсы, и я должен был удовлетвориться результатом.       — И как… Удовлетворился? — не удержался Куруфин.       Карнистир дёрнул плечом.       — Хотел бы я о многом поговорить с ней, этой Марией, — Куруфин отвернулся обратно к шкафу. Провел пальцами по запылившемуся стеклу маленькой, невзрачной банки. В ней уже много лет недвижно покоилось какое-то маленькое, уродливое тельце, не больше ладони размером. Ящерный хвост, непомерно большая голова, складки плоти, напоминающее уродливое лицо, но размером с напёрсток — разбухшее от жидкости, что оберегала его от немедленного гниения. — А это что?       — Не знаю и знать не хочу.       Куруфин осторожно взял склянку в руки, чтобы рассмотреть поближе. Нечто походило на сильно уродливого и очень маленького младенца, и почему-то с хвостом. Он не мог сказать, походило ли столь маленькое существо на орка, или на что-то еще.       — Она разделывала орков живьем с твоего ведома, вела учет добычи твоих шахт, провела здесь такую внушительную инвентаризацию, и лишь это, — он повернул банку так, чтобы Карнистир обратил на неё внимание, — не имеет ни ярлыка, ни номера. И всё же стоит в ряду среди прочих.       — Да какая разница, — Карнистир дёрнул плечом. — Если ты насмотрелся, я бы хотел вернуться домой до заката.       Куруфин вернул находку на полку. Задумчиво признался:       — О многом я бы хотел побеседовать с ней, о многом… Какая жалость, что она оказалась предательницей и беглянкой.       Миднайт ощущала себя глупо, застыв, словно робкая прислуга у двери с подносом, прислушиваясь к шорохам и мерным шагам за дверью. Маглор, если и спал, то уже сейчас совершенно очевидно проснулся и теперь медлил, хотя сам приказал явиться к сему часу. День был долгим и утомительным — настолько, что Миднайт готова была прямо здесь всё и бросить, и броситься на свою покинутую кровать, закутаться в одеяло и снова предаться тому сладостному сну, который так некстати посетил её в ванной.       Мешало уйти и еще одно обстоятельство.       Крупный, полосатый зверь, появившийся из-за ниоткуда, и подло сброшенный на неё Ромайоном, растянулся в стойку на три метра в высоту и нагло царапал гигантской лапой морёное дерево. Миднайт оценила следы, оставленные когтистой лапой и подавила мысленную дрожь. Эльфийская любовь к кошачьим рвала все шаблоны.       Тигр, которых она раньше видела только в документальных террианских фильмах, сделав свое черное дело, уселся перед дверью и повернул к ней свою крупную голову, уставившись в глаза в глаза. А глаза у тигра были крупные, круглые как блюдца, ярко-оранжевые и…гипнотизирующие.       Тем временем шаги за дверью стали громче и ближе.       Дверь скрипнула.       Миднайт вздрогнула.       На огромном подносе что-то перевернулось, лязгнуло, но она была сосредоточена на том, чтобы собрать всю силу в коленях и немедленно спасать свою жизнь, если её не спасет сам Маглор.       — Миднайт, — хриплый, тихий шёпот.       Она подняла голову, встретившись с темно-серым, затуманенным взглядом. Маглор и выглядел так, словно только поднялся с постели — немного всклокоченный, простоволосый, в тунике и наспех запахнутом бархатном халате — точно совсем забыл, что назначил встречу. Или посчитал, что она вправе видеть его таким… расслабленным.       Миднайт честно находила подобный вид даже более притягательным, чем тот по-воински собранный, что она привыкла видеть. Она даже засмотрелась, упустив из виду, что хозяин покоев уже успел отнять у неё под нос.       — Проходи, — он посторонился с ношей в руках, открыл дорогу. Миднайт покосилась на кошку. Маглор переключился на не неё: — А ты иди спать. И не мешай. Зверь зевнул, протяжный, утробный рык прошелся у Миднайт по позвоночнику и по давшим слабину коленям, но она всё же вошла. Вот Маглор, на самом деле, мог быть куда страшнее, и её не отпускало чувство, что она пришла на собственную казнь.       Особенно после того, что ей приснилось — какой-то час назад. Привидевшийся в ванной вымокший, всклокоченный нолдо с тяжелым, темнеющим взглядом — всё это не выходило из её глупой влюбленной головы и крутилось перед глазами как киноплёнка даже в то время, как Ромайон отчитывал её здесь же, под дверью.       Миднайт отчаянно хотелось прикусить губу, привести себя в чувство, но она только тряхнула головой, опасаясь выдать себя еще больше. Сердце и так на скоростях билось в груди — это хоть на тигра можно списать.       За окном летел снег. Окно было распахнуто, и редкие, грязные снежинки залетали внутрь.       — Кажется, в этом году месяц ветров будет еще холодным.       — Как и всегда на Севере, — коротко ответил Маглор. Он поставил поднос, заглянул под крышку — там оказался пирог, украшенный фруктами. Кивнул сам себе, взял кувшин с каким-то вином, маленькую, переносную печку, и водрузил на неё сосуд.       Миднайт с недоумением следила за его хлопотами. Что она должна делать? Помочь? Вернуться к теме, которую он припас для этого вечера?       Она оглянулась в поисках стула, стола — но это были покои Маглора, и здесь были совсем иные порядки, чем в кабинете Маэдроса. То есть, стол с бумагами наличествовал, но стула, чтобы посетитель мог присесть, почему-то не было. Зато была оттоманка, на которой он видно и дремал, пока она мучилась со своими странными полусонными галлюцинациями в собственной ванной. Миднайт закусила губу.       Как раз в этот момент Канафинвэ отвлекся от своих хлопот над вином, поднял голову на неё, понятливо хмыкнул.       В два шага приблизился к оттоманке, на которую она косилась, подхватил с неё подушки, и сбросил их на толстый ворсистый ковер, прямо у камина. Подозвал к себе.       — Располагайся. Я принесу арфу.       Миднайт растерянно посмотрела на экспозицию, вино, греющееся на маленькой треногой печке.       Пока она стояла, рядом опустилась арфа — большая, из тех, на которых менестрели играют на балах и пирах.       — Я подумал, что стоит занять тебя изучением музыки. Ты спрашивала, чем ты будешь заниматься во Вратах? Так вот, начнешь осваивать арфу.       Это было неожиданно. Очень мягко говоря.       … на самом деле, она не то чтобы очень хотела учиться играть на инструменте. Она находила удовольствие в музыке, которую творили эльфы, в их сложных длинных песнях и балладах, благодаря которым она могла грезить наяву, забывая о работе и рутине, вдохновляться, жить, мечтать.       Как-то давно, еще в Нарготронде, Гвиндор спросил её, какое нолдорское ремесло ей пришлось по душе — такое, чтобы она могла посвящать себя ему в мирное время. Она такого ремесла не знала. Музыка?       На ватных, плохо сгибающихся ногах Миднайт опустилась на подушки. Арфа возвышалась над ней своей величественной фигурой, а Маглор, тем временем, опустился прямо за ней, приблизился близко-близко — так, что она чувствовала исходящий от его груди жар. Опустил раму так, что больший вес приходился на его плечо, Миднайт же оказалась в неудобном положении, где-то между ними. Вряд ли таким способом можно было чему-то научиться.       — Разве ты не позвал меня за тем, чтобы обсудить произошедшее на Ард-Гален? — пробормотала она. Вот так прям сразу, с наскоку, к познаванию музыкального искусства у неё душа не лежала.       — Не сейчас. Сейчас есть вещи куда более важные.       Благо Нельяфинвэ этого не слышал, подумала она. Она, конечно, знала, что Канафинвэ Макалаурэ — музыкант и первый среди менестрелей Амана и его увлечение музыкой никогда не бывало поводом для шутки, и всё это очень серьёзно, но…       Но?       — Смотри внимательно.       Он наклонился ближе — упавшие на её лицо волосы оказались влажными, словно он недавно тоже принимал ванну, и кончики волос случайным образом упали в воду.       Как в том сне привидевшемся ей в тяжелой дреме, пока она сама принимала ванну после уборки, она перевела взгляд на камин. Но камин дышал жаром, и запах пихтового масла, оставшийся после купания на ее коже, и так словно бы стал сильнее.       Обхватив своими пальцами её, положил руки на струны. На подушечках его пальцев, твёрдых и исполосованных струнами, ощущались характерные мозоли. Миднайт себе такие не хотела, хотя её собственные руки тоже заработали немало мозолей. Но и возразить… вот прямо сейчас… она не могла. Ей нужно было только покорно подстроиться, согнуть пальцы и щипать струны под его четкими направляющими движениями, сосредоточиться. Но как тут сосредоточиться, если эта внезапная близость, этот сон, жар, пришедший с ним, обрушились на неё сегодня все и разом, словно летний снег?       Миднайт находила это до слёз обидным и нечестным. Ему-то что? Звенящая ровная мелодия скользила мимо её слуха. Пальцы стали ватными, податливыми, безвольными. Губы горели, пока кожа всё еще хранила на себе пусть призрачные, но горячие, бесстыдные следы, и горела так, что её хотелось с себя содрать. Но у неё не было сил.       Миднайт сидела как деревянная, не дыша, не представляя, что ее усилившийся от жара огня запах стал испытанием и для самого Маглора, а он неторопливо наигрывал мелодию её же собственными пальцами, не видя и не слыша перед собой — выходил какой-то прерывистый экспромт с резкими переливами, удивительно волнующий. Миднайт казалось, что ритм звучит в такт ее собственному участившемуся сердцебиению.       Миднайт с тоской покосилась на греющееся вино, до которого ей было не дотянуться, а тонкие переливы, то набирающие скорость — в такт её биению сердца, то опадающие — в такт его, уносили её всё дальше и дальше — куда-то за окно, в этот полощущий стяги и облака ветер, поднимая, пробуждая нечеткие образы воспоминаний.       Дом. Элизиум. Нил. Первый полёт. Последний полёт. Рига. Первый поцелуй. Последний поцелуй. Близость — там, в кромешном мраке. Собственный голос, сорванный от крика. Слёзы. Макалаурэ. Маглор. Клятва. Верность. Неторопливые, утешающие поцелуи в дрожащем свете затухающей свечи. Обещание. Радость. Обреченность?       Почему она не чувствует себя счастливой, обрадованной, обласканной любовью?       Музыка давно стихла. Миднайт моргнула: по щеке её скользили те самые, мозолистые пальцы, вытирающие дорожки слёз. Когда?..       — Что случилось? — шепнули из-за спины.       Миднайт шмыгнула носом, вывернулась, высвобождая руку, самостоятельно утерла слезы рукавом.       — Мелодия красивая, я просто расчувствовалась.       — От простой мелодии?       — Порой игре не нужны слова, чтобы затронуть душу, — буркнула Миднайт.       — Если не нужны слова, тогда, быть может, расскажешь, о чем я играл? Или что ты услышала?       Вот прям как на экзамене, когда перед экзаменатором не строить бледный вид — уже половина успеха… Благо, Миднайт сидела к нему спиной, а перед ними не было зеркала.       Не было зеркала…       — Ты взял интересный ритм. Сначала он был размеренный, спокойный, томный, но затем ты ускорился, и легкий перелив сменился учащенным биением сердца. Напоминает пробуждение после волнительного сна, — Миднайт усмехнулась. А почему бы, собственно и да?       — Волнительного сна? — тихо, на грани звука переспросил Песнопевец.       — Да, сна, — в тон ему шепнула Миднайт. — Медленная фаза сна сменяется быстрой, и это именно та, в которой нас посещают сновидения. Порой… и такие, от которых сердце волнуется, и душа не в силах спать, и торопится прожить день. От страха ли, от волнения ли. Приятного или нет. Хотя, — в её голосе скользнула улыбка, — от приятных и просыпаться не хочется. Но, — Миднайт развернулась всем корпусом, оказываясь нос к носу с менестрелем, — если мое толкование в корне неверно, тогда я бы хотела услышать слова этой песни.       — Отчего ты решила, что песня существует? — серые, затуманивающие её разум глаза смотрели пытливо — так, словно вынимали её душу и рассматривали на ладони.       Миднайт опустила взгляд. Благо, было куда — не до конца запахнутые полы халата, распущенный ворот нательной рубахи… Ключицы. Белая, едва тронутая призрачными полосками шрамов кожа.       — Я думала, у менестрелей стихи, как и музыка, рождаются легко из сердца. Потому решила, что есть.       — Стихи родятся, Найт, когда придет время.       Миднайт пожала плечами и развернулась снова к арфе, уставившись на арфу так, точно та была виновна во всех её сердечных терзаниях.       Коснулась пальцами струны, щипнула. Что там Макалаурэ рассказывал про октавы? Делить струну пополам, на четверть, на одну восьмую… Зажимая струну и дёргая её, она больше баловалась, нежели прилежно усваивала науку.       …Ему всегда казалось, что судьбой ему назначена эльдиэ — как само собой разумеющийся факт, и, непременно, из нолдор. В Тирионе он знал много дев: учёных, арфисток, поэтесс, лютнисток, актрис ваниарских театров, танцовщиц — вокруг него всегда было много дев артистического и творческого толка. Многие из них нередко ему аккомпанировали, если деду королю Финвэ приходило в голову устроить внеочередное празднество и назначить внука услаждать слух гостей мастерством своих пальцев и голоса.       А Миднайт… её пальцы так неуклюже щиплют нежные струны, вырывая из них не стоны — сиплые вздохи, она совершенно не чувствует переливов и созвучий нот, но почему-то, почему-то…       Вся она соткана из Музыки. Как любое создание в Арде, но вместе с тем — необычное, уникальное. Его.       Маглор задумчиво перебирал в руках её волосы — когда-то неровно обрезанные, пушащиеся, без кос рассыпавшиеся по спине. Слышит ли она его взволнованное сердце, чувства, обращенные к ней? Или она оглушена своими собственными эмоциями, переживаниями, мыслями, которые неизменным шумом заглушают то редкое осанвэ, что случается между ними?       Она всегда была такой — излишне взволнованной, прерывисто звучащей, словно ей едва хватало дыхания после долгого бега на изнеможение. Так и хочется крикнуть: остановись! Из-под ног твоих летят камни, ты рвешь струны резкими, нервными движениями.       Но вот — явно случайно — она ровно сплетает ноты, ловит правильное созвучие, зажав струну чуть ниже. Аккуратно дёргает, прислушивается. Еще раз, и еще — словно неумелое, любопытное дитя.       Но она не дитя.       В груди тепло, почти горячо.       И хотя в музыке она неумела, эта музыка струится из её пылающих глаз, движений, голоса, слов, что уносят далеко за пределы Арды, стоит ей заговорить о том, что там, за голубыми небесами Ильмена. Миднайт и не подозревает, как взволнованно вспыхивают её золотые глаза, едва речь заходит о том, что сдается ей родным и знакомым — о звёздах, которые она видела ближе и отчетливее любого из нолдор.       Когда-то она показывала ему забавные картинки на её странном палантире — плоском и тонком, как лист плотной бумаги. Палантир был несовершенным — он прожил недолго вне своего мира, пусть Миднайт всячески ухищрялась и создавала какие-то устройства из медной проволоки, чтобы продлить ему жизнь. Но что палантир! Она показывала ему фотографии — туманностей и скоплений звёзд, и в голове не укладывалось, что она была откуда-то оттуда родом.       Невероятная, странная, но такая живая, похожая. Она, как и он, не сразу полюбила меч и фехтование. Но она, как и он, ищет забвение и освобождение от гнетущих мыслей в этом смертоносном танце. Мыслей в голове порой так много, что не спасают даже грёзы — пусть их посылает вовсе не Ирмо.       Стихи уже родились, отчетливо осознает он. Макалаурэ склоняется к её волосам, улавливая тот самый еловый запах — уже совсем слабый. Подхватывает, перетирает прядь пушащихся черных волос, подносит к губам.       …Этой ночью ему не заснуть.       — За что ты полюбила меня? — вопрос вырывается из груди так резко, что он почти жалеет об этом. Миднайт молчит невыносимые мгновения, ловя подушечками пальцев остаточную дрожь струны.       — За что? Пожалуй, это неверный вопрос. Почему? Кто знает, — тихо отвечает она, поворачивает голову — не к нему, а к окну, ко все тем же звёздам, проступающим на темнеющем небосводе. — Мне с тобой спокойно. Так, словно я знала тебя всю жизнь. Потому что ты… это словно я сама, в другом теле. То, что ты говоришь, что думаешь, как делаешь — всё откликается во мне, резонирует, — она провела пальцем по дрожащей струне. — Это звучит наивно и не так, как ты привык слышать, но я не знаю, как объяснить иначе. Я ощущаю тебя частью себя. Только почему-то на расстоянии в тысячи световых лет.       — … частью себя, говоришь, — протянул Маглор, ощутимо потянув за ту самую прядь. Так он о любви никогда прежде не думал. Но если поразмыслить… он мог понять. И пусть значение последней фразы не до конца было ясно, но суть он уловил — как будто Миднайт говорила о любви как о судьбе, притянувшей их из разных миров. Что ж, пусть так. — Тогда почему ты бежала?       Миднайт длинно выдохнула, выпрямила спину, положив руки на колени. Ей не нравится вопрос — о, а уж как ему не понравилась эта выходка. Которую еще поди объясни старшему брату.       — Я говорила тебе зачем.       — Я помню, ты призналась мне в любви в день празднества после Дагор Аглареб. Ты утверждала уже тогда, что любишь меня. А теперь ответь — почему?       Миднайт поморщилась, завела руку за спину, отнимая свои волосы из дергавшей их руки.       — Порой… любовь ставит под сомнение здравый смысл. Порой, и здравый смысл ставит под сомнение любовь. Уж лучше поставить хоть что-то под сомнение и испытать на истинность, прежде чем сделать неосмотрительный шаг и оступиться.       За волосы — теперь за прядку в основании затылка — снова ощутимо дёрнули. Миднайт по инерции запрокинула голову, оказавшись нос к носу с нависшим над ней Маглором.       — Неосмотрительный шаг? Оступиться? — вкрадчиво вопросил он. Миднайт страдальчески прикрыла глаза — этот серый взгляд не давал собраться с мыслями.       — Если тебя не устраивают мои прежние ответы, можешь сочинить сам любой другой, на свой вкус…. — Миднайт сделала паузу. — У меня нет для тебя внятного ответа, кроме тех, что я уже озвучила. Я бежала… от себя и от тебя сразу. Я сомневалась в том, что жизнь моя принадлежит мне — мои выборы, моя судьба, предназначение, если хочешь. В какой-то миг мне показалось, что ты нарочно потакаешь моим чувствам — чтобы привязать к себе крепче вассальной клятвы, и мне до сих пор отчасти кажется, что это так.       Маглор молчал. Миднайт открыла глаза. В груди стало предательски тесно, комок подступил к горлу, но она, сдержавшись, выдавила:       — Но я устала бороться с собой и испытывать свой разум на ясность. Чем больше я борюсь, тем глубже загоняю себя в топь сомнений и страхов. Не хочу так больше. Поэтому повторяю, что говорила тебе раньше: ты волен принимать или не принимать мои чувства, но не смей играть и издеваться надо мной.       Миднайт сделала выдох, отвела глаза и глухо заключила:       — Уж лучше вовсе не любить и погасить эту любовь на корню, чем жить вот так, в неясности и сомнениях. Это измочаливает меня.       — Разве любовь можно погасить?       — Как пламя без дров или цветок, что вянет если его не поливать. Любые чувства проходят со временем, стоит только захотеть.       — Есть цветы, которые могут уснуть, чтобы проснуться после того как их полить, — возразил Маглор.       Миднайт понимающе усмехнулась, кивнула, снова встретившись с ним взглядом. Только сейчас она поняла, что всё это время заботливо была устроена у него на коленях. Посредством дёргания её за волосы, как же.       — Так значит, ты хочешь убедиться воочию?       Его сердце болезненно укололо. Что это? Жалость? Сочувствие? В глубине души поднималась горячая, кипящая волна, затапливая всё под собой.       Не в силах более совладать с собой, Маглор провел пальцами по ее нежной щеке.       — Не хочу, — и склонился к её лицу, нежно прихватив зубами её нижнюю губу. Миднайт коротко простонала, и прикосновение переросло в извиняющийся, неторопливый поцелуй.       Маглор гладил руками её лицо, шею, перебирал её волосы. Словно во сне.       Миднайт боялась, что вот сейчас очередной волнительный сон закончится и она проснется. Одна и наедине с собой.       Она подняла руку, коснулась пальцем его шеи, надавила, отстраняя от себя. Маглор послушно отодвинулся, но руки его остались на месте — на её шее и лице. Миднайт повернула голову, по привычке мимолетно коснувшись губами мозолистой ладони и поднялась, всё еще чувствуя давление нависающей над ними арфы.       Развернулась всем телом, оказавшись совсем уж, неприлично близко — любому, кто будет иметь неосторожность войти без стука, со стороны их поза покажется интимной — они соприкасались коленями, бёдрами.       Непривычно смягчившийся Маглор напротив, поощрял её, ласкал одним лишь серым взглядом.       — Тогда и мне позволь задать встречный вопрос, — она сглотнула, но подалась вперед, нависая над ним почти так же, как он недавно — над ней. Почти — потому что даже сидя напротив Миднайт, поднявшейся на коленях, он всё еще возвышался над ней. — Почему ты решил принять мои чувства?       — Ты не спросила меня о любви, — мягким голосом подметил Маглор.       — Потому что ты никогда не заявлял о ней прямо. Не хочу обманываться на этот счёт. Макалаурэ, прошу тебя, не мучай меня.       Вместо ответа Маглор вновь протянул руку — к её лицу, но остановился и вместо лица снова коснулся её волос, накрутив непослушную прядь на палец.       Его волшебный голос, сейчас немного хриплый, рокочущий, но невозможно прекрасный — заполнил комнату, голову, сердце, саму её суть.       — Волосы твои — чернил струится тень,       В воде они, как дым, колышут гладь.       Сколько ни ловлю — скользят из рук,       Сбегают в ночь, её мне не объять.       Запах твой — туман, дурман и след огня,       От него бежать — и всё же поздно мне.       Теряю сон, пытаясь жить вне сна,       И тону в тебе, как в глубине.       В голосе твоём — истоки звёздных снов,       Они звенят во мне, как струны под водой.       Сколько ни молчу — но слышен мне твой зов,       Всё то, что я терял — приходит вновь с тобой.       Станет ли рассвет мне спасеньем от оков,       Если свет твоих очей — сильней огня?       Не нужно снов и мне не нужно слов —       Звучать в тебе, удел свой назначаю я.       …И если мир погаснет за стеной,       И пламя стихнет, скрытое волной,       Но ты — мой свет и мрак, распутье всех дорог,       Сквозь вечный круг вернешь меня домой.       Мозолистые пальцы очертили открывшиеся от удивления губы. Маглор, внутренне веселясь от этой искренней, почти что детской реакции, воспользовался замешательством возлюбленной и, обхватив её за талию, притянул к себе еще ближе, усадив на собственные колени.       Склонился, к этим самым губам, наконец, позволив себе целовать так, как хотелось: глубже, жарче, трепетнее.