underwater

Тепло ладони, до этого мерно покоящейся на его бедре, иногда исчезающее лишь на секунды для смены передач, а следом покорно возвращающееся на свое законное место, сейчас пропадает стремительно и обжигает кожу льдом сквозь одежду. Из полудремы Чангюна вырывает громкий лязг колес, яркий свет, из-за которого перед закрытыми глазами все становится красным, и пронзающая тупая боль от удара головой об дверь автомобиля. Сразу после он чувствует, как срабатывают ремни безопасности, впиваясь в шею, чуть ли не разрезая ее, будто ножом, и еще один болезненный удар уже об крышу машины изнутри. Перед глазами все начинает плыть, и он судорожно оглядывается по сторонам, но раскрывшаяся подушка безопасности закрывает весь обзор и плотно фиксирует его в сидении несмотря на то, что по ощущениям автомобиль перевернулся не меньше трех раз. Он теряет сознание после очередного, самого сильного, удара, успев выговорить только первые две буквы имени человека, сидящего за рулем. Скорая и полиция оказываются на месте неожиданно быстро; под гул сирен Чангюн в полусознательном состоянии слышит слова врача, старающегося успокоить пострадавшего пациента, видит беспросветно черное ночное небо и, не в силах повернуть голову, снова пытается назвать имя, но язык словно не слушается, не поворачивается и не создает звуки. Женщина, катящая его носилки, замечает попытки юноши что-то сказать и громко кричит: — Он в сознании, работаем оперативно. От этих слов кровь застывает в жилах, но его состояние не позволяет полностью осознать происходящее. Еще несколько секунд Чангюн обрывками видит то темно-серую униформу работников скорой помощи, то яркий свет от мигалок полицейской машины, то снова безоблачное черное небо над головой. Только оказавшись в карете скорой помощи, он начинает постепенно приходить в себя, но картинка перед глазами все еще плывет, а голова гудит так, словно прямо в ней проходят линии электропередач. Он не запоминает дорогу до больницы, лицо врача, что весь путь разговаривал с ним, и все то, что тот ему говорил. Боль всего мира словно сконцентрировалась в одном несчастном теле двадцатиоднолетнего юноши и разрывала его изнутри. Размеренная жизнь маленькой пригородной больницы прерывается грохотом входных дверей, суетой и криком медсестер, и фельдшеров. Реаниматологи, до этого спокойно попивающие чай в подсобке, срываются на всех парах по сработавшим пейджерам и несутся в приемную, буквально сбивая проходящих мимо людей с ног. Мерное пиликанье приборов, стерильный запах операционной и нарастающая в воздухе тревога, исходящая от врачей и случайных наблюдателей. Главный реаниматолог уже почти опускает руки, готовясь объявить время смерти, но прибор внезапно показывает восстановленное сердцебиение, и весь состав работников в операционной снова воодушевленно приступает к продолжению процедур. В это же время в соседней операционной Чангюн, отделавшись легким сотрясением и сломанной в двух местах ногой, уже оставлен под капельницей отходить от наркоза. Он спит и не знает, что буквально через стенку его соулмейт находится на тонкой грани между жизнью и смертью. Его состояние было обозначено как «крайне тяжелое», и полный состав неотложного отделения сейчас собрался в операционной и всеми силами старался спасти его жизнь, буквально собирая парня по частям. Мимо приоткрытой двери, ведущей в палату Чангюна, пробегают обеспокоенные медсестры, слышится лязг склянок на их тележках и тихое гудение аппаратуры.

***

Из темноты автострады на Чангюна смотрит две пары огромных ярко горящих глаз. Они приближаются, и с каждой секундой дышать становится все сложнее. Он пытается повернуть, крутит руль изо всех сил, но это не оказывает никакого эффекта. Автомобиль движется напрямик, в огромную, словно тоннель, зубастую пасть. Чангюн пробует открыть дверь, но она не поддается. Стучит кулаками по стеклу, в попытке его выбить, но все тщетно. Он закрывает глаза руками и готовится принять свою участь, в ужасе умоляя о прощении. Автомобиль останавливается, выключаются фары и двигатель; Чангюн на пробу открывает глаза, но смысла в этом мало, весь мир вокруг погружен в непроглядную ночную темноту. Секунда. Две. Три. Громкий рык, грохот. Чудовище перемалывает металлические детали автомобиля в труху исполинскими клыками. Чангюн не чувствует боли, но видит, как ручьями струится его собственная кровь, смешиваясь с бензином и медленно растекаясь по искореженному корпусу машины. Он не может сопротивляться, словно все тело отказывается двигаться и покорно принимает смерть. Ему удается лишь проронить несколько скупых слез и истошно кричать. Он вопит, что есть силы, но голоса словно нет –- из горла вырываются только сдавленные хрипы, а перед глазами наступает абсолютная, беспросветная тьма. Она пугает даже сильнее, чем все, что он видел ранее. Кажется, из нее нельзя выбраться. Темнота обволакивает его со всех сторон, не позволяя двинуться даже на миллиметр. Единственный звук, что разбавляет гнетущую тишину, — звук истошного биения его собственного сердца. Но даже оно уже начинает замедляться, с каждой секундой стучит все тише и тише, пока в один момент не останавливается вовсе. Чангюн подрывается на больничной койке, и все его тело сразу же пронзает невыносимой болью. Голова раскалывается сильнее, чем после самой жуткой пьянки. Он с трудом продирает глаза и не сразу замечает изменения в окружающем мире. Смотрит на белые стены палаты, сероватые простыни больничных коек, темные приборы, окружающие его постель со всех сторон, и бесцветную жидкость в капельнице, свисающей со штатива. В палату долго никто не заходит, и юноша занимает себя разглядыванием потолка, старается собраться с мыслями, но мозг совершенно отказывается работать, поэтому он даже имя свое вспоминает с трудом. — Как вы себя чувствуете? — приятный женский голос вырывает Чангюна из прострации. Молодая девушка встает рядом с койкой и проверяет капельницу, не глядя на пациента. Лицо ее закрыто маской, а медицинская шапочка натянута почти до бровей, поэтому Чангюн не замечает болезненно-серый цвет ее лица. — Голова болит, — говорить оказывается гораздо сложнее, чем ему казалось изначально, и он ограничивается только этой короткой фразой. — Это последствия сотрясения. Не переживайте, через пару дней пройдет. — девушка кладет ладонь на его плечо в успокаивающем жесте. — Вы помните, что произошло? Чангюн от наводящего вопроса резко дергается, хватает девушку за запястье и тут же корчится от дикой боли, пронзающей все тело. Только сейчас он обращает внимание на то, какой тяжелой стала левая нога. Врач пугается, вырывая свою ладонь из несильной хватки, но буквально за секунду снова возвращает безучастное уверенное выражение лица. — Кихен, — Чангюн хрипит имя, с трудом укладываясь в исходное положение, морщится от режущей боли и добавляет уже совсем тихо: — Скажите, что он жив, прошу. Девушка вздыхает, просчитывая в голове варианты ответа. С минуту она делает вид, что занята внимательным изучением кардиограммы, размышляя на самом деле над тем, как ответить на вопрос, не нарушив правил. Она работает здесь лишь несколько месяцев, и общение с пациентами — именно та вещь, которая всегда давалась ей сложнее всего. — Ваш спутник находится в соседней палате. Стабилен, но без сознания, — она буквально чувствует, как после этих слов напряжение в помещении слегка спадает. Парень на койке тяжело вздыхает, закрывая лицо руками, и с силой давит себе на переносицу, игнорируя нарастающие болезненные ощущения. — К сожалению, пока я не могу сказать вам больше. Чангюн коротко кивает несколько раз, поджимая губы, и с трудом сдерживает подступающие слезы. У еще не успевшей повидать чужое горе молодой специалистки от его вида сжимается сердце. Она искренне хочет помочь, успокоить парня, и вроде бы знает, что обычно говорят в таких ситуациях, но нужные слова совсем не приходят в голову. — Простите, но я все же спрошу еще раз. Это необходимо для уточнения вашего состояния, — она старается, чтобы ее голос звучал как можно мягче. — Что вы помните? Чангюн долго собирается с мыслями. Складывать слова в предложения все еще очень сложно. Голова словно потяжелела в три раза, руки не слушаются, а в ушах звенит беспрерывно и очень громко. — Была авария. Я дремал и не видел, что случилось. Кажется, кто-то вылетел на встречку. — Все верно, водитель в состоянии сильного алкогольного опьянения выехал на встречную полосу, — девушка осекается, осознавая, что сказала лишнего, но все же продолжает, не показывая ни одной эмоции на лице: — К счастью, вам удалось избежать лобового столкновения. Реакция на ее слова не заставила себя долго ждать. Чангюн снова закрывает лицо руками и сдавленно рычит от злости, задирая голову вверх, и в очередной раз старается перебороть болезненные ощущения. Юноша тяжело вздыхает, старается прийти в себя и усиленно трет лоб, морщась и поджимая губы. — С гипсом придется походить еще некоторое время, — девушка продолжает, переждав эмоциональную бурю своего пациента. — В остальном, через неделю будете готовы к выписке. Надо провести несколько анализов, чтобы удостовериться в благополучности вашего выздоровления. Он лишь коротко кивает, продолжая перебарывать в себе отчаянное желание кричать на всю больницу от злости и бить стены, пока не раскрошит в мясо костяшки своих пальцев. В голове он уже представляет себе собирательный образ виновника аварии и убивает его самыми изощренными методами. Ярость и обида съедают Чангюна изнутри, а потребность увидеть Кихена живым становится более необходимой, чем воздух. Отрезвляет его только безучастное выражение лица девушки, сидящей рядом. Она спокойно глядит на пациента, наблюдая за его действиями, и на всякий случай вспоминает, что делать, если тот вдруг впадет в истерику. — Скажите, я могу его увидеть? — он подозревает, каким будет ответ, но все же задает вопрос с надеждой в голосе. На врача не смотрит, опустив взгляд на свои ладони, и нервно теребит пальцы. — В реанимацию мы можем пустить только близкого родственника. В каком родстве вы состоите? — Он мой соулмейт, — уверенно, но негромко проговаривает Чангюн, подозревая, что только его слов тут будет недостаточно. — Но в ваших документах нет штампа о браке, — девушка отвечает с некоторым удивлением в голосе. — Нам не нужна нашлепка в паспорте, чтобы подтвердить нашу связь, — откуда-то у Чангюна вдруг появляются силы огрызаться. — Я знаю, что есть база соулмейтов. Дайте мне телефон, я оставлю запрос, и они вышлют все необходимые документы. Не готовая больше выслушивать грубости в свой адрес, врач выходит из палаты и возвращается через несколько минут с телефоном и записанным на бумажке номером. Она молча вручает их до сих пор озлобленному Чангюну, показывает ему кнопку вызова медсестры и вкратце рассказывает о плане его лечения. Он, кажется, даже не слушает ее, и стоит девушке завершить свой монолог, тут же нажимает кнопку вызова и ждет ответа. Звучит противный голос автоответчика, который просит подождать, когда освободится оператор, а затем включается еще более раздражающая музыка. На самом деле, проблема совсем не в музыке и голосе, а в голове Чангюна, которого сейчас бесит даже звук своего собственного дыхания. Он нервно барабанит пальцами, несколько раз недовольно вздыхает, но стоит человеку на другом конце поднять трубку, он тут же успокаивается и очень быстро, но вежливо и с тактом оставляет запрос. — Документы будут готовы через три рабочих дня, — механически произносит работник колл-центра, — Но у вас на руках будут не меньше, чем через неделю. Постараемся сделать все возможное, чтобы ускорить процесс. По любым вопросам можете обращаться на горячую линию по этому же номеру.

***

Неделя кажется вечностью. За это время Чангюн немного приходит в себя, но передвигается все еще с трудом. Стараясь отвлечься от тревог, он умудрился, не выходя из больницы, сдать автомобиль в ремонт и добыть их немногочисленные уцелевшие после аварии вещи. Накануне, получив долгожданные документы, он впервые за неделю почувствовал, что не все еще потеряно. Жизнь заклокотала в его венах, а на губах появилась первая, с того злополучного дня, искренняя улыбка. Путь до соседней палаты тоже кажется бесконечно долгим, словно с каждым шагом заветная дверь только отдаляется. Во-первых потому, что передвигаться на костылях оказывается гораздо сложнее, чем это выглядело со стороны, а во-вторых, потому, что Чангюна трясет словно он в тридцатиградусный мороз вышел на улицу в футболке и шортах. Он слышит, как его сердце отбивает бешеный ритм, когда тянется к ручке двери. Кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Чангюн делает над собой очередное неимоверное усилие, и ручка двери поворачивается под давлением его дрожащих пальцев. В глаза ему бьет яркий свет из окна больничной палаты. Все вокруг белое, как снег, что падал в тот самый канун нового года, когда они встретились. Кихен прикован к постели огромным количеством больничной аппаратуры, которая едва поддерживает в нем жизнь. Чангюн еще издалека видит заметный шрам на его шее, забинтованные руки, обрезанные неаккуратно когда-то светло-русые волосы, что сейчас выглядят скорее серыми. У Чангюна слезы наворачиваются от одного только этого вида. Он хочет подойти, коснуться, хотя бы взять за руку, но не может. Так и стоит как вкопанный в дверях, изучая Кихена взглядом. — Вы можете попробовать поговорить с ним, — низкий мужской голос раздается из-за спины, и Чангюн вздрагивает. — Простите, не хотел напугать. Импозантный мужчина в очках тепло улыбается Чангюну и протягивает свою ладонь, представляясь главным врачом клиники. — Пациенты в таком состоянии способны слышать, что им говорят. Возможно, когда он очнется, то даже сможет вспомнить обрывки из вашего монолога, — он снова улыбается и покидает палату. Чангюн преодолев последние страхи, наконец, делает тяжелый шаг. Звуки собственного дыхания, стука костылей о пол, сердцебиения, все кажется слишком громким, словно он находится в барокамере, в которую не попадают никакие звуки извне. Он с трудом присаживается на кресло рядом с больничной койкой и тянется дрожащей ладонью к такой знакомой руке. Обычно теплые пальцы Кихена сейчас обжигают холодом, и Чангюн инстинктивно сжимает их в своей ладони в попытке согреть. Затем он осторожно наклоняется к постели, оставляя на тыльной стороне ладони невесомый поцелуй сухими губами. — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — он почти шепчет, язык не слушается, а мысли не собираются воедино, — Но я просто хочу, чтобы ты знал, что я здесь. И я буду с тобой до самого конца. Безусловно, он ждал, что все будет как в сказке, как когда к спящей красавице приходит принц и она просыпается от его поцелуя. Но, к сожалению, жизнь — это не сказка. Чуда не происходит, и тишина начинает давить. Чангюн хочет только одного: чтобы это все закончилось. Снова оказалось самым страшным ночным кошмаром, навеянным опрометчиво просмотренным перед сном фильмом-триллером. — Ты еще здесь?.. Я ведь жду тебя... Ты мой единственный, мой мир... Останься здесь... Останься, — он бормочет эти слова, утыкаясь носом в ладонь Кихена. Проходит еще много невыносимо болезненных минут тишины. Чангюн молча разглядывает каждый миллиметр лица Кихена и бездумно гладит его ладонь. Он чувствует себя словно в трансе, и когда из этого состояния его выводит внезапно раздавшийся шум из-за двери, он понимает, что больше находиться здесь не может. Дышать становится сложнее, он не может найти себе места и тревога мощным цунами подступает к горлу, удушая и заставляя ронять горькие, горячие слезы. Чангюн встает, и стул жалобно скрипит. Даже этот звук нравится ему больше, чем раздражающее пиликанье приборов, и разрывающее сердце слишком спокойное дыхание Кихена. Он еще несколько секунд смотрит на неподвижное тело, а затем резко разворачивается и выходит из палаты, постукивая костылями. Стоит двери закрыться, Чангюн прислоняется к стене и медленно сползает по ней, закрыв лицо ладонями. Очень хочется плакать, выть волком так громко, чтобы у тех, кто это услышит зазвенело в ушах. Хочется бить стены, швырять посуду, разбить кому-нибудь лицо. Но он не может даже самого простого из этого — слезы не собираются в уголках глаз, а голос пропадает, словно Чангюн вовсе никогда не умел разговаривать. Он обмякает, усаживаясь на холодный больничный пол, с громким стуком падают костыли. Он знает, что не сможет встать без посторонней помощи. Он знает, что придется показать кому-то свою слабость, попросить о помощи, но единственный человек, помощь которого он готов принять сейчас — сам нуждается в ней как никто другой. От осознания своей беспомощности становится еще хуже. Он пытается ударить себя по лицу за то, что в такой момент позволяет своему разуму подобные мысли, но сил не хватает даже на это. Он роняет голову и погружается в тишину, что царит в коридоре больницы. Удивительно тихо, хотя и самый разгар рабочего дня. Чангюн не запоминает, как на него натыкается испуганная медсестра, не помнит и как оказывается в своей собственной палате, и как засыпает без единой мысли в голове.

***

За окном раздается оглушающий раскат грома, а следом по стеклу начинают стучать крупные капли. Ветер завывает, раскачивая деревья с невероятной силой так, что кажется, они вот-вот обвалятся на стены крошечной старенькой больницы. Полетят стекла с громким звоном, падая на кафель в коридорах, закричит в ужасе проходящая мимо пожилая пациентка, засуетятся медсестры и врачи. Чангюн смотрит в окно, замечая несколько раз вдали яркие вспышки молний и мысленно засекает время, отсчитывая секунды. Одна, две, три, раскат. Совсем близко, не больше километра. Ощущение тревоги и так не покидающее на протяжении последней недели только усиливается. Тело сковывает уже не только тяжелый гипс, но теперь еще и ощущение липкого страха и плохое предчувствие. От волнения он не может усидеть на месте, порывается встать, но после неудачной попытки со вздохом оседает обратно на койку, морщась от подступившей, кажется, из ниоткуда боли. Спустя еще несколько громких раскатов начинает стихать, дождь уже не стучит по окнам, а лишь плавно стекает по ним ручьями. Чангюн успокаивается, облегченно вздыхая, тянется к прикроватной тумбочке за стаканом воды и едва ему удается сомкнуть пальцы на граненых краях, как прямо перед его глазами за окном ударяет молния, за которой сразу же следует раскат. Секундная вспышка, оглушающий грохот, а затем кромешная темнота, и только звук разбивающегося о металлический каркас кровати стакана в давящей тишине. Снова отсчет секунд в голове. Одна, две, три, десять. Чангюн прислушивается к каждому звуку, но не слышит ни одного прибора из соседней палаты. Сердце сковывает подступающий страх, и он в порыве, превозмогая боль, пытается вскочить с койки, но путается в одеяле и с тихим стоном валится на пол, разрезая ладонь в кровь подвернувшимся осколком стакана. Свет включается спустя пятнадцать секунд, еще через десять слышны первые звуки. Чангюн лежит на полу, ухом прислонившись к холодному покрытию и слышит каждый шаг в соседней палате. Ладонь саднит невыносимо, но это волнует лишь в последнюю очередь. Непрекращающийся шум за стенами мешает сосредоточиться и вычленить нужные звуки, а за окном продолжает неистовствовать стихия, принося в его душу только новые тревоги. Он слышит обрывки фраз, непонятные простому обывателю слова, топот ног по хлипкому полу и металлический лязг оборудования. Ощущение беспомощности душит словно толстая веревка, кажется, даже боль в шее ощущается физически и дышать на самом деле становится сложнее. Он роняет на пол лишь одну горячую слезу, что, скатываясь, прожигает щеку словно огнем. Мысленно прощается, закрывая глаза, будто надеется таким образом стать немного ближе. Наступает тишина, больше никто не носится за стенкой, только мерно пиликают приборы, тихо шуршит занавеска. Дождь закончился, и тучи постепенно расступаются, освобождая место для еще не зашедшего солнца. Чангюн так и не находит в себе сил встать, пока в его палату не врывается обеспокоенная медсестра. Девушке, на вид, не больше восемнадцати. Она суетится вокруг парня, что-то восклицает, ужасаясь, но он ее не слышит, или не хочет слышать. В голове только белый шум, а перед глазами пелена, застилающая все вокруг. Чангюн чувствует, как сильные, грубые руки подхватывают его под локти и насильно усаживают на койку. Раздражающий яркий свет фонарика перед глазами заставляет поморщиться, и он едва сдерживает порыв со всей силы отмахнуться от него здоровой рукой. Те же грубые ладони давят на плечи, и он повинуется, укладываясь на койку, и почти сразу же чувствует пронзающую боль от обеззараживающего средства. Девушка затягивает марлевую повязку слишком сильно, и Чангюн в очередной раз кривится от боли, сдавленно шипит и только сейчас, наконец, открывает глаза. Молодая девчонка, встречаясь с черным взглядом Чангюна, пугается, и даже слегка отстраняется, с трудом сохраняя самообладание. — Вы в порядке? — ее голос дрожит, словно осинка на ветру. — Скажи мне, что ебучий резервный генератор сработал. — со злостью цедит Чангюн, не глядя на медсестру, и сжимает пострадавшую ладонь в кулак. Боль невыносимая, но только она помогает сейчас отвлечься от пугающих мыслей, — В вашем захолустье он вообще есть? Сестра теряется, она только открывает и закрывает рот, как рыба, пытаясь понять, чем заслужила такую грубость. К ее счастью, как по волшебству, в этот момент дверь медленно открывается и на пороге появляется главный врач больницы. Он кивает девушке, прикрывая глаза, и та стремительно вылетает из палаты, воспользовавшись возможностью. — Как вы себя чувствуете? — начинает мужчина, присаживаясь рядом. Его голос словно ручей в лесу — тихий, спокойный и журчащий. Чангюн вздыхает, отворачиваясь. Чувство вины просачивается под кожу, стоит только пристальному взгляду этого человека коснуться его лица. — Передайте ей мои извинения, пожалуйста, — Чангюн неловко мнет свои руки под одеялом и игнорирует поставленный вопрос. — Я иногда не могу совладать со своими эмоциями. Особенно, когда речь идет о нем. — Я прекрасно вас понимаю, — его улыбка озаряет помещение. — Тяжело держать себя в руках, когда любимый человек болен. Извиниться перед Вонен вы еще успеете. У меня для вас есть более важные новости. Сердце Чангюна ухает куда-то глубоко вниз, нет, не в пятки, а сразу к ядру земли. На секунду он забывает, как дышать, а ладони мгновенно холодеют от страха. Он ловит на себе выжидающий взгляд доктора и лишь кивает, обозначая свою готовность слушать. — Только что произошедший скачок напряжения действительно вывел из строя некоторое оборудование, — мужчина делает паузу, а у Чангюна внутри обрывается последняя надежда. — Ю Кихен очнулся за несколько минут до инцидента. Как врач, я не верю в чудеса, но это ничем другим назвать нельзя. Вам двоим несказанно повезло. Чангюн замирает. Его лицо не выражает ни единой эмоции, кажется, он не может поверить в правдивость этих слов. — Я видимо очень сильно ударился головой, когда падал, — он печально смеется. — Вы сейчас окажетесь моим бредовым сном? Что там делают в фильмах, щипают себя? Чангюн снова сжимает в кулак пострадавшую ладонь и чувствует, как боль пронзает все тело. Он поднимает на врача озадаченный взгляд, а тот лишь слабо улыбается, протягивая к юноше свою ладонь и укладывая ее на предплечье. — Отдохните немного. Примерно через час вы сможете с ним поговорить, — он встает и выходит, чувствуя на себе пристальный взгляд.

***

Врач действительно возвращается ровно через час. На его лице нечитаемая эмоция, и он не улыбается, как делает это обычно. Он тенью проплывает по палате, игнорируя чужую воодушевленность своим визитом, и не садится, а встает рядом, держа дистанцию. Он утыкается в бумажки, словно не знает с чего начать, перелистывает их несколько раз и переводит все тот же нечитаемый взгляд на Чангюна. — Как я и говорил ранее, сейчас вы действительно можете поговорить с ним, но… — Не утруждайте себя объяснениями, — Чангюн обрывает его на полуслове. — Я готов ко всему. В сердце клокочет тревога, дурное предчувствие только усиливается с каждой секундой, пока врач молча стоит напротив. Чангюн не хочет слушать подробности, он хочет увидеть все своими глазами, здесь и сейчас. Хочет наконец осознать происходящее и поверить в него, надеясь, что сам сможет найти ответы на так сильно волнующие вопросы. Однажды ему уже удалось вырваться из этого мрачного мира и ничего не помешает сделать это еще раз. — Что ж, — мужчина выдыхает, поправляя съехавшие с переносицы очки. — Тогда следуйте за мной. И он следует, рассыпаясь при каждом шаге на мельчайшие осколки. Тысячи предположений мечутся в мыслях, и каждое кажется полным абсурдом. В момент, когда Кихен оказывается прямо перед ним, внутри все падает. Потому что он изменился. Чангюн смотрит в его глаза и не может понять, что не так. Перед ним словно совершенно чужой человек, сохранивший оболочку когда-то любимого и самого близкого. Чангюн видит лишь призрак их прошлого в его ничего не выражающих глазах. Полное безразличие, ни единой эмоции, кроме немого вопроса. Кихен исследует его взглядом, словно видит впервые в жизни. Слова застревают в горле, и неловкая тишина сохраняется на протяжении нескольких минут, пока Чангюн не собирает в кулак последние силы, чтобы позволить себе подойти ближе. Последние несколько шагов, ведущие прямо к нему, кажутся слишком тяжелыми, словно к каждой ноге привязали по десятикилограммовой гире. Чангюна будто затягивают зыбучие пески, он в панике пытается выбраться, но беспощадная стихия поглощает только глубже, не оставляя ни единого шанса на спасение. Он бережно касается пальцами щеки, смотрит взглядом обеспокоенным, полным любви. Но разбивается о безразличие в глазах напротив. Страх тут же пронизывает до глубины души, по телу пробегает холодок. Чангюн изо всех сил старается не терять лица, внушает себе до последнего, что сейчас, вот сейчас в этих глазах снова засияют те искорки, которые он видел при первой встрече и всех последующих. Надеется, что на него тоже посмотрят так, безнадежно влюбленно и искренне. Но Кихен прожигает его непонимающим взглядом, теряется от неловкости, и, осторожно отстраняя чужие руки от своего лица, лишь почти беззвучно произносит два слова, которые Чангюн боялся услышать больше всего на свете. — Мы знакомы?