underwater

Спустя месяц, накануне их выписки, улицы безнадежно заносит опавшей листвой и совсем скоро, если верить прогнозам, выпадет первый снег. Метеорологи обещают невероятно суровую зиму, такую, какой не было уже давно. Чангюн лениво пролистывает новости, находясь в полном одиночестве в своей палате и ждет, когда у Кихена закончатся процедуры, чтобы в очередной раз наведаться к нему. Чангюн большую часть времени старался проводить с ним, часто даже засыпал прямо на стуле рядом с его койкой, потому что стоило остаться в одиночестве и в голову, словно ядовитые змеи, окружающие несчастную мышку, начинали ползти гадкие мысли. Его разум съедали страхи и переживания, в какой-то момент ему даже начало казаться, что он сходит с ума, когда стоило ему вернуться в свою палату, отовсюду начинали мерещиться пугающие до дрожи в коленях шорохи. Сегодняшний день тянется особенно долго, потому что он — последний. Осталось только дождаться вечера, когда последние анализы будут готовы, и они оба смогут навсегда покинуть это место и больше никогда сюда не возвращаться. Забыть, как страшный сон все, что здесь произошло и начать жизнь заново. Чангюна хватает озноб, когда в голове проносится предательское: «а что, если…». Он часто мотает головой из стороны в сторону, словно пытаясь эту мысль из нее вытряхнуть. Каждый день они проводили вместе, бесконечно разговаривая. Точнее, говорил, в основном, Чангюн. Кихен слушал с упоением все истории об их общем прошлом и совсем скоро вовсе перестал опасаться Чангюна, воспринимая его как близкого знакомого. Тем не менее, узнавая все новые и новые подробности, он старался сохранять максимальную осторожность в выражениях. — Готов? — почти с порога спрашивает Чангюн, закрадываясь в палату сразу же за вышедшей оттуда медсестрой. — Если ты про вещи, то да… — взгляд у Кихена потерянный, даже слегка испуганный. Чангюн заметил такую реакцию еще в первый раз, когда заговорил о поездке домой, но так и не нашел слов, чтобы обсудить. — А если не про вещи? Кихен кусает губу, упирая взгляд в стену. Повисает молчание, по тяжести сравнимое с гигантским метеоритом. — Эй, — Чангюн присаживается рядом и кладет свою руку поверх ладони Кихена, слегка ее сжимая. — Все будет в порядке. Кихен бросает взгляд на их ладони, а затем поднимает его на Чангюна, попутно переплетая свои пальцы с чужими, чем крайне удивляет последнего. — Наверное, это просто от волнения. Я помню, как жил в общежитии, но твою… нашу квартиру не помню совсем. Даже не скажу, где она находится… — Я знаю, — Чангюн тяжело вздыхает, стараясь сдерживать внутренний порыв злости, — Тебе нет нужды постоянно мне об этом напоминать. Каждое напоминание, каждое оправдание от Кихена режет как ножом по сердцу. Чангюн пытается внушить им обоим, что проблемы не существует, вместо того чтобы попытаться ее решить. Он искренне верит, что все произойдет само собой, как только они окажутся в нужном месте и в нужное время. Считает, что нельзя искусственно возродить утраченное и что полагаться можно только на случай. Удивительно, как железно он уверен в том, что этот «случай» обязательно произойдет. — Я уверен, когда ты окажешься там, то обязательно все вспомнишь. — Надеюсь на это, но… — Кихен снова мнется, словно жалеет о произнесенном в конце союзе. — Можно задать вопрос? Чангюн приосанивается и расправляет плечи, предчувствуя, что вопрос этот будет отнюдь не из тех, на которые легко ответить. Подсознательно он собирает всю оставшуюся выдержку в кулак и коротко кивает. — Почему ты отказываешься от лечения? Мне кажется, можно хотя бы попробовать… — Потому что это не лечение, а «эксперимент», — Чангюн рисует пальцами кавычки в воздухе, отпуская ладонь Кихена. — Этот доктор, если можно его так назвать, просто хочет использовать нас в своих целях. Получить грант на исследование, разворовать половину денег, а нас накормить какой-нибудь дрянью под видом «чудодейственного средства», и неизвестно, какими последствиями для нас это закончится. Я не позволю еще раз подвергнуть опасности твою жизнь. Сколько раз Кихен уже слышал эту фразу, но все никак не мог понять истинной ее сути. Волнение Чангюна для него было скорее устоявшимся фактором, нежели эмоциями, которые он смог бы понять. Принять как данность было проще, чем пытаться осознать, а потому Кихен опускает взгляд на свои руки и молчит, обдумывая сказанное Чангюном. — Ты слишком подозрительно относишься к людям, — беззлобно констатирует Кихен, прерывая затянувшееся молчание. — Возможно, он действительно хочет нам помочь. — Нам не нужна помощь. Этот разговор окончен, — грубо отвечает Чангюн, устремляя на Кихена испепеляющий взгляд. Последний сейчас чувствует себя загнанным стаей собак котенком, способным только истошно пищать, надеясь на волшебное спасение. Страх к Чангюну снова появляется в его сердце, и он искренне облегченно выдыхает, когда тот выходит из палаты, громко хлопнув дверью. Чангюн снова не может совладать с эмоциями и ударяет кулаком в стену, стоит ему покинуть палату. Еще немного и он бы точно сорвался, наорал на Кихена, точно сказал бы что-то, из-за чего тот снова начал бы отдаляться. Столько сил было потрачено чтобы завоевать хоть такую ничтожную крупицу его доверия, и это та самая причина, по которой сейчас он вышел. Он сам не понимает, почему общаться с Кихеном вдруг стало так сложно, почему он так резко реагирует на все, хотя можно было просто спокойно объяснить свою позицию, так, как он всегда делал это раньше. Чангюн направляется в туалет, решив, что нужно освежиться. Он наклоняется над раковиной и плескает себе в лицо ледяную воду, следом поднимая взгляд на свое отражение и наблюдая за стекающими по щекам каплями. Его лицо серое, осунувшееся и уставшее, таким он помнит его последний раз только до встречи с Кихеном, когда он не вылезал из запоев и вообще крайне редко выходил из дома без особой на то нужды. Случайное напоминание о том, к чему он может вернуться, если потеряет Кихена окончательно отрезвляет куда лучше, чем холодная вода. Он намеревается пойти обратно к нему и извиниться за свою грубость, хотя и не уверен, что такое не повторится. Сдерживать эмоции становится с каждым днем все сложнее и сложнее. — Кихен, — он начинает с порога, не стучась заходит в палату и сразу замечает знакомый силуэт. Глаза его уже наливаются кровью от злости, а когда он слышит обрывок диалога, то вовсе слетает с катушек, едва удерживаясь чтобы не наброситься на этого человека с кулаками. — Может, Вы сможете как-то на него повлиять? Шантаж не предлагаю, но, если немного надавить… — врач осекается, слыша, как открывается дверь и резко оборачивается, следом обреченно выдыхая. Чангюн встает в проходе, складывая руки на груди и гипнотизирует мужчину убийственным взглядом, но ничего не говорит, лишь ожидая его дальнейших действий. — Я надеюсь, Вы ко мне прислушаетесь, — он прикасается к плечу Кихена, заглядывая в его глаза, в попытке установить положительное настроение. — Спасибо, но решение уже принято, — четко проговаривает Кихен, — Я не собираюсь заставлять человека делать что-то против его воли. За секунду поймавший прилив абсолютно абсурдной ревности Чангюн из сгустка негативной энергии превращается в удивленного своим отражением в зеркале котенка. Его глаза округляются, поднимаются брови, а следом губы трогает нежная, как заварной крем улыбка. Это все еще его принципиальный Кихен, способный дать отпор любому, кто посягает на его нормы морали. — Полагаю, Вам пора, — ехидно замечает Чангюн, провожая взглядом выходящего из палаты врача. Он еще некоторое время смотрит на Кихена, стоя у двери, пока не расплывается в сладкой, искренней улыбке, но от смущения тут же опускает взгляд. Он сейчас похож на обрадованного сюрпризом ребенка, в его черных глазах наконец играют первые искорки счастья, которые не ускользают от внимания Кихена. — Приятно видеть тебя таким радостным, — парень все еще насторожен такой внезапной сменой настроения, но теперешнее состояние Чангюна явно нравится ему больше предыдущего. — Зашел пожелать спокойной ночи, — в голосе Чангюна рвущаяся из самого сердца нежность, душу выворачивает наизнанку от желания обнять Кихена так крепко, чтобы кости заскрипели, — Хорошо выспись, завтра будет долгий день.

***

Узенькая разбитая дорога ведет из пригорода в сторону мегаполиса. Время близится к вечеру, а за плечами у них долгий путь, длиной в почти одиннадцать часов беспрерывной езды. Пейзаж за окном постоянно меняется, мелькают редкие дома, обветшавшие, и наоборот, совсем новенькие, еще блестящие под закатным солнцем. Высокие, серые деревья смешиваются в одну сплошную массовку, быстро пролетая мимо. Чангюн всю дорогу рассказывает Кихену об их прошлом, о путешествиях, о том, как проводили время, но ни слова не говорит о том, что везет он их именно в тот город, где они познакомились, умело каждый раз уворачиваясь от наводящих вопросов Кихена. — Все началось с того, что мы решили устроиться проводниками, чтобы посмотреть мир. Сначала все было классно, мы объездили половину нашей страны и несколько других, повидали много городов, набрались впечатлений. Но в один день мы устали от всего этого, при чем одновременно. В этом нет ничего удивительного, — Чангюн осекается и стискивает зубы, — точнее, не было тогда. Для соулмейтов это норма, — Он ловит на себе виноватый взгляд Кихена. Тот слушает завороженно, не отводя глаз, но, когда на секунду встречается ими с Чангюном, начинает нервно перебирать пальцы. — И что было дальше? — он задает вопрос, потупив глаза в пол, словно считает, что не имеет права знать продолжение. — Ничего особенного, мы сбежали с поезда на очередной остановке. Все переполошились, а мы просто выбросили телефоны в ближайшую реку и бежали через границу в Китай. Там с горем пополам купили эту машину, — Чангюн несильно хлопает по рулю и усмехается, — а затем добрались до Европы, и вот, спустя год странствий вернулись на родину. Но так нигде и не обосновались. Съемные квартиры, отели, жили, где придется. Благо накопления хорошие остались. Чангюн словно хочет сказать что-то еще, но не знает, как собрать слова в предложения. Он гипнотизирует взглядом уходящую вдаль широкую трассу, и слегка ускоряет автомобиль, не замечая этого, но, быстро опомнившись, снова сбавляет скорость. Кихен мысленно отмечает его действия и задается логичным вопросом, но все не знает, как его сформулировать так, чтобы не обидеть. — Мне кажется, ты устал, — начинает издалека, стараясь звучать как можно мягче, — Хочешь я поведу? — Нет, — Чангюн обрывает его на последнем слове, даже не дав договорить до конца. Его сердце пропускает удар от одной лишь мысли о том, чтобы снова пустить Кихена за руль и подвергнуть опасности его жизнь. — Иногда мне даже больше нравится быть пассажиром, — произносит Кихен, отрывая взгляд от окна и переводя его на Чангюна. — Почему? Мне всегда казалось, что тебе нравится водить, — в голосе Чангюна слышится искреннее недоумение. — Потому что с тобой я чувствую себя в безопасности, — Кихен вздыхает и расслабляется в кресле, — Я могу мечтательно смотреть в окно и наблюдать за меняющимся пейзажем, могу подумать о своем, не беспокоясь ни о чем. В такие моменты у меня на душе спокойно, как никогда. У Чангюна ком в горле встает, когда в голове он прокручивает этот диалог. Тогда по телу разливалось тепло, он улыбался, принимая произнесенные слова, возможно, даже слишком близко к сердцу. И как сильно сейчас он жалеет, что тогда ничего не ответил на это откровение. — Мне нравится быть пассажиром, — начинает Кихен, отчего сердце Чангюна пропускает удар, — Но хотелось бы попробовать снова сесть за руль. Ощущение такое, будто я два года не водил. Эти слова застревают где-то на подкорке сознания Чангюна. Он вроде понимает, что Кихен не вкладывал никакого подтекста или скрытого смысла, но злость сама так и подступает, заполняя парня полностью. — Я больше никогда не позволю себе подвергнуть опасности твою жизнь, — Чангюн цедит слова, стараясь изо всех сил не сорваться. — Разговор окончен. Последние два слова звучат излишне грубо и это чувствует даже сам Чангюн. Но лучше пусть он будет злобным тираном, чем еще раз потеряет Кихена. Кихен замолкает и снова боится вставить хотя бы слово в противовес. Головой он понимает, чем вызвана такая реакция — отчаянным, искренним страхом и заботой, но сердцем он не может этого осознать. Сейчас он чувствует себя ребенком, которому мама в магазине запрещает взять леденец, апеллируя к вредности сладкого и отсутствию денег. Кихен искренне хотел бы попытаться наладить отношения с этим человеком, потому что, с удивлением признаваясь в этом даже самому себе, по какой-то совершенно необъяснимой причине он искренне ему верит. Искренне чувствует, что раньше их связывало многое, если вообще не все. Но он не может понять действий Чангюна, тот словно пытается реализовать свой собственный план, в котором Кихен лишь марионетка, которой умело управляют, а вовсе не человек, имеющий ровно столько же веса в принятии решений. — Мне нравится, что тебе я могу высказать все, что приходит мне на ум. Без страха осуждения, не боясь, что ты не поймешь. Ты всегда понимаешь, даже если я несу полную чушь, — Кихен смущенно смеется. — Иногда мне даже кажется, что ты читаешь мои мысли раньше, чем я что-то произношу. — Мне даже не нужно для этого делать что-то особенное, — усмехается Чангюн, крепче сжимая его руку в своей и отодвигая свободной упавшую на глаза челку, чтобы в очередной раз полюбоваться, — Это на уровне инстинктов, наверное. Кихен улыбается и тянется за поцелуем. В этом невинном касании — нежность всей вселенной, собранная в одной точке в одно время. Молчание Кихена, разрозненные, давящие воспоминания заставляют Чангюна нервничать. Он барабанит пальцами по рулю, озирается по сторонам, пытаясь не отвлекаться от дороги, но дается это с большим трудом. Еще секунда, еще один его взволнованный взгляд и он точно сорвется. Это состояние раздражает еще и само по себе, возвращая воспоминаниями в то тяжелое время, когда Кихена еще не было в его жизни. Тогда ему было крайне тяжело держать внутреннюю агрессию в себе, потому и попадал в передряги вроде уличных драк. Как иронично, что именно одна из них в своем итоге привела Кихена к нему. — Тогда… может остановимся? Выйдем проветриться, — Кихен даже не осознает, что этим вопросом буквально запускает таймер на внутренней бомбе Чангюна. — Хватит намекать мне, что я не справляюсь! — Чангюн взрывается, хотя, очевидно, ничего подобного Кихен в свои слова не вкладывал. — Ты думаешь, мне легко? Я делаю все возможное, чтобы вернуть то, что мы потеряли. Вернее… Ты потерял! И что я получаю взамен? Ничего! Последнее слово Чангюн произносит по слогам и на каждый ощутимо ударяет руками по рулю. Злость и обида заполняют его до краев и, казалось бы, незначительная вещь выводит из состояния относительного равновесия. Долго копившиеся, невысказанные тревоги, ожидаемо прорывают плотину его терпения и все это бурным потоком рвется наружу. — Я просто… — Кихен порывается возразить, но оказывается тут же перебит. — Господи… Скажи, как мне забыть тебя?! И как перестать любить тебя?! Так было бы гораздо проще! — Слова рвутся из самых недр подсознания и уже через секунду Чангюн жалеет о произнесенном. Он искренне надеется, может, Кихен не придаст значения, или просто не поймет, но… — Останови, — абсолютно безэмоционально отвечает Кихен, выдержав короткую паузу. — Я выйду. — Прекрасно! Просто восхитительно! — Чангюн останавливает автомобиль на обочине. Они уже подъехали к окраине города и до него тут рукой подать, стоит сесть на любой автобус и через десять минут окажешься в центре. — Скатертью дорожка, катись отсюда! Кихен молча выходит, осторожно закрывая дверь, а Чангюн тут же газует, стоит парню только отнять ладонь от ручки, оставляя за собой клубы пыли, от которой Кихен закашливается и трет глаза. В Чангюне играет только злость и ничего более. Сейчас он искренне считает себя жертвой и по щекам скатываются горькие слезы, которые он пытается стереть рукавом рубашки. Он понимает, что совершил если не глупость, то точно самую большую ошибку в своей жизни. Удержание эмоций внутри никогда не приводит ни к чему хорошему, но сейчас другого выхода он не видел. Думал, что справится и не будет злиться на Кихена за то, на что он никак не может повлиять. Думал, что вытерпит все, не сломается, не сорвется, и как же сам он был удивлен, когда это случилось настолько быстро. Мелкие размолвки случались у них и раньше, иногда даже доходило до криков, но никогда — до такого. Они всегда боролись до последнего, пытались искать решение, компромиссы, и всегда находили. Пусть, может, даже не с первого раза, но у каждого в сердце было стремление сохранить то тонкое и обособленное, что имели только они. И уже сейчас он прекрасно отдает себе отчет, что сорвался без повода. Наговорил грубостей не имеющих в своем корне и толики здравого смысла. Чангюн по дороге заезжает в алкогольный магазин и берет две бутылки виски, даже не позаботившись о хоть какой-то еде, учитывая, что собирается вернуться в давно брошенную квартиру. Он заходит в лифт и воспоминания шквалом сваливаются на его голову, заставляя изо всех сил ударить по стене кулаком.

***

На шумную, оживленную главную улицу города постепенно спускается вечерний сумрак. Стоящие на тротуаре фонари постепенно включаются, проливая на дорогу и проходящих мимо людей мягкий, тусклый свет. Детвора, счастливая, носится между прилавков новогодней ярмарки. Кто-то кричит, смеется, а кто-то неспеша прогуливается между рядов, разглядывая причудливые десерты на витринах, неповторимо прекрасные сувениры ручной работы, принюхивается к ароматам, исходящим от палаток с едой. Кихен оказывается на этом празднике жизни лишь по воле случая. Не самое подходящее мероприятие, чтобы приходить сюда в одиночестве. Он окружен счастливыми семьями, влюбленными парочками, что, держась за руки и переглядываясь, плывут по улице, полностью погруженные друг в друга и не замечающие никого и ничего вокруг. Он случайно слышит отрывок из разговора совсем молодой пары, что видно только-только увидели цвета. Девушка указывает пальцем на шатер одной из палаток и улыбается, кажется, этот цвет ей пришелся по душе. Молодой человек кивает, соглашаясь с ней, а затем добавляет: «Давно надо было тебя поцеловать». Чтобы начать видеть цвета, недостаточно просто встретить своего соулмейта. Это происходит у всех по-разному, и ученые до сих пор окончательно не выяснили, от чего это зависит. Некоторые пары начинают видеть цвета, как только прикоснутся друг к другу, некоторые только после первого поцелуя, а бывают и такие, у которых цветовое зрение открывается лишь после первой брачной ночи. Однако, даже с этими условностями, встречу со своим соулмейтом пропустить почти невозможно. Когда ты встречаешь его однажды, вас начинает подсознательно тянуть друг к другу. Случайно просто проходя мимо, вы можете встать как истуканы, и не сможете пошевелиться с места. Кихен несколько раз наблюдал подобные ситуации, когда люди просто останавливались посреди оживленной улицы и не могли дальше шагу ступить. Они начинали огладываться по сторонам, ища взглядом причину своей внезапной остановки, а когда находили, срывались с места и бежали в объятия друг к другу. Кихен фыркает, прокручивая эти воспоминания в голове. Он хотел бы встретить своего соулмейта в тихой обстановке, а не посреди улицы, или в толкучке в метро. Его даже отчасти раздражали эти нарочито киношные сцены, которые ему пришлось несколько раз наблюдать своими глазами. Он искренне считал, что счастье любит тишину, и совершенно не хотел бы в такой момент стать объектом всеобщего внимания. Холодный ветер пробирает до дрожи, хотя Кихен, выходя на улицу совершенно спонтанно, умудрился все же одеться по погоде, похватав из шкафа все свои самые теплые вещи. Он спокойно закончил работу еще вечером, и сразу почувствовал небывалый прилив сил и необоримое желание выйти на улицу прогуляться. Благо, от общежития до центральной улицы города рукой подать, и вот сейчас, он, продрогнув до костей, покупает горячий шоколад в одном из ларьков за баснословные деньги и благодарит улыбчивую женщину за прилавком. Она искренне поздравляет его с наступающим Новым годом, когда, отсчитав сдачу, протягивает купюры в раскрытую, дрожащую от холода ладонь. Кихен решает пройти до конца улицы, а затем свернуть в переулок, намереваясь уже направляться в сторону дома, отогреваться и готовиться к празднику, который он в этом году будет отмечать в гордом одиночестве, сидя в тесной комнатке общежития. Когда вместе с ним оставались такие же «счастливчики», они собирались в одной из комнат, накрывали скудный стол, проносили немного настрого запрещенного алкоголя и весело проводили время ровно до момента, пока кто-нибудь не начинал жаловаться. О том, как ему грустно, что он не смог попасть к семье в день праздника, или о том, что в этом году денег совсем нет, чтобы ехать домой на неделю. У кого-то даже до слез доходило, а Кихен лишь выслушивал, старался успокоить, но никогда не рассказывал им свою историю, в разы печальнее и трагичнее, чем у них. Из родни он помнил только мать, остальных не видел даже на фотографиях. После смерти отца Кихена, она в порыве эмоций сожгла все альбомы, не сохранив даже фотографии своей давно почившей мамы. Она ненавидела все, что напоминало ей о муже, ненавидела квартиру, в которой нашла его в луже собственной крови, все вещи, что остались после него. И больше всего она ненавидела собственного, родного сына. Он был точной копией своего отца. Даже характер у него был похож на отцовский, хотя Кихен папу не помнил совсем. Она лишь обеспечивала его всем самым необходимым, пропадая то на бесконечных подработках, то у любовников. Никогда не ругалась, но и не общалась с сыном, не знала ничего о его жизни. А стоило Кихену отпраздновать свое восемнадцатилетие, оставила на столе пухлый конверт денег и записку, гласящую лишь: «Не ищи меня. Считай, что матери у тебя нет и никогда не было. Прощай». Кихен не проронил по ней ни слезы тогда, и за три года спустя тоже. Прочитав записку, он лишь молча сел в старое кресло, что надрывно скрипело даже под его небольшим весом, и, вооружившись телефоном и газетой, за несколько часов нашел себе неплохую работу в книжном магазине. На следующий же день успешно прошел собеседование и почти год усердно готовился к поступлению. Сразу после отъезда квартиру сдал в аренду, благополучно расположившись в не самом ужасном общежитии, находящемся в центре столицы. Живые родственники у него, вроде как, остались, но они либо не знали о его существовании, либо намеренно не выходили на связь, чтобы не обременять себя заботами о брошенном подростке. Кихену слишком рано пришлось повзрослеть, научиться жить самостоятельно, и пережив предательство со стороны родной матери ему было очень тяжело впускать людей в свою жизнь. Все, кого он мог бы назвать друзьями, остались в родном городе, а здесь, в столице, новых завести так и не удалось. Но нельзя сказать, что он печалился по этому поводу, разве что иногда страдал от скуки, спасаясь в таких ситуациях халтурками на несколько дней или, когда хватало денег, новыми увлечениями. Кихен подходит к перекрестку, где два переулка расходятся в разные стороны от главной улицы, и чтобы пойти в сторону дома ему следует повернуть направо. Приятный теплый свет маленького ресторана падает на лежащие рядом сугробы, заставляя их переливаться и блестеть. Приятный аромат тянется из закусочной, пробуждая аппетит, и в целом атмосфера в этом переулке располагающая, Кихен даже тянется в карман куртки за телефоном в надежде, что успеет сделать фото раньше, чем от холодна умрут либо его руки, либо сам гаджет. Но, несмотря на приятный вид и непреодолимое желание скорее попасть домой и отогреться, сделав фото он так и стоит посреди улицы, не в силах шагу ступить. Он поворачивает голову, смотрит налево. В том переулке нет даже нормального освещения, лишь один мигающий, еле-еле работающий фонарь, стоящий рядом с мусорным контейнером. Кихен думает, что там наверняка водятся здоровые крысы, размером с кошку, а может еще что пострашнее — бомжи или наркоманы. Никакого желания и смысла идти туда ему нет, но совершенно неожиданно для себя он делает шаг в сторону этого переулка, не отдавая себе отчета в собственных действиях. Попытка развернуться и пойти в другую сторону обречена на провал, и все, что у него получается сделать, это лишь снова повернуть голову и бросить печальный взгляд на уходящую вдаль дорожку, ведущую к дому. Он сдается и идет прямиком в темный, страшный переулок, даже не задумываясь о причинах. Он всегда думал, что в такой ситуации быстро поймет, что происходит, но в момент, когда это действительно случается он словно слепой щенок всего лишь идет по зову сердца туда, куда ноги несут его сами. Приблизившись к мусорному баку, он чувствует противный, кислый запах, а под ногами действительно мерещится какое-то движение, и это заставляет его в испуге отпрыгнуть назад. Это оказывается всего лишь черный пакет, который ветром мотает из стороны в сторону. Он присаживается на корточки, намереваясь поднять его и выбросить, и когда встает видит выглядывающие из-за бака ноги, обутые в такой жуткий холод лишь в совсем легкие летние кроссовки. Сердце пропускает удар, Кихену становится страшно до такой степени, что хочется прямо сейчас дать деру со всех ног, но он стоит на месте, задыхаясь от испуга, и так и держит в руках пакет. — Вам нужна помощь? — произносит он слишком тихо, чтобы быть услышанным. Затем собирается с силами, переводит дыхание и повторяет громче, но ответа все еще не следует. Кихен на негнущихся ногах подходит ближе, с трудом контролируя свое дыхание. От переживаний становится даже жарко. Обогнув мусорку, он видит, как из-за угла показывается лицо незнакомца, но в темноте сложно даже понять, мужчина это или женщина. Подойдя совсем близко, он снова присаживается и включает фонарик на телефоне, поражаясь в этот момент тому, как вообще набрался на это смелости. Слишком медленно он направляет свет сначала вниз, на руки незнакомца, проверяет, нет ли в них оружия, но видит лишь разбитые в кровь костяшки бледных от холода пальцев. Кихен нервно сглатывает, поднимая телефон выше, видит порванный ворот куртки, уже почти засохшую струйку крови, стекшую с лица на шею, а когда, наконец, освещает лицо сидящего перед ним человека, от неожиданности и испуга чуть не заваливается назад, едва успев поймать равновесие. Его глаза прикрыты, губа и бровь разбиты, и кровь, вытекающая из ран размазана по лицу, но Кихену все равно удается узнать в нем того самого обладателя самых черных глаз на свете. Он опрометчиво тянет руку к лицу парня, уже полностью наплевав на страх. Это мгновение кажется бесконечным, словно в замедленной съемке, пока он не чувствует на своем запястье сильную хватку ледяных пальцев и встречает чужой убийственный взгляд. Несколько секунд невыносимо пугающего зрительного контакта и парень с тяжелым вздохом отпускает руку Кихена, отводя глаза. — Прости, — его губы еле шевелятся, когда он это произносит, а замолкнув он тут же корчится от боли. Он пытается сказать что-то еще, но не может, и от бессилия запрокидывает голову назад, ударяясь затылком о бетонную стену. — Я вызову скорую, — Кихен наконец приходит в себя, снова поражаясь абсурдности ситуации и все еще не осознавая очевидного. — Нет, — парень снова хватает руку Кихена, но уже не так сильно и болезненно. — Просто отведи меня в тепло. Пожалуйста. Кихен растерянно озирается по сторонам. «Безумие, безумие, безумие» — только это слово вертится в голове, когда он протягивает парню свою ладонь, одновременно с этим поднимаясь на ноги. В темноте он не замечает, в какой момент чужая ледяная ладонь касается его собственной, уже тоже замерзшей, хоть и не так сильно. Страх отступает совсем, и он сильно сжимает руку парня, тянет на себя, помогая подняться. Тот встает и сразу прислоняется спиной к стене, громко выдыхая, но не отпускает руку Кихена. — Идти можешь? — вопрос, скорее, риторический. И, что логично, ответа на него Кихен не получает. Недолго думая, он подходит ближе и самостоятельно закидывает чужую руку на свое плечо, приобнимает за талию, прижимая крепко к себе, но с трудом держит равновесие. Парень виснет на нем словно тряпичная кукла, опаляя шею рваным, горячим дыханием. Кажется, одежда Кихена будет безнадежно испачкана чужой кровью, но это то, что волнует его сейчас в последнюю очередь. С большим трудом, передвигаясь мелкими шагами, они доходят до другого конца переулка. Он упирается в широкую дорогу, по которой сейчас шумно проносятся сотни автомобилей. Порывистый холодный ветер на открытом пространстве снова заставляет поежиться, снег валит хлопьями, и Кихен одной рукой натягивает капюшон куртки на голову, следом доставая дрожащими от холода руками телефон. — Ты можешь назвать мне адрес? Я закажу такси, — Кихен вынужден почти кричать, чтобы его можно было расслышать за шумом с магистрали и завываниями ветра. Парень молча достает из кармана паспорт и медленно протягивает его Кихену. Тот соображает не сразу, несколько секунд удивленно глядя на документ, но, опомнившись, быстро забивает в приложение указанный в прописке адрес, заодно подглядывая имя своего нового знакомого. — Чангюн, — он обращается неосознанно, словно просто хочет произнести имя вслух, ощутить его вкус на губах. До этого самого момента он не пытался объяснить самому себе происходящее. Впрочем, попытки эти и сейчас заканчиваются провалом. В его голове миллион вопросов, и ровным счетом ни одного ответа. Несмотря на шум, он отчетливо слышит чужое сбивающееся дыхание, гулкое, медленное сердцебиение, что отзывается с его собственным, учащенным от усталости, словно уравновешивая его. Имя кажется до боли знакомым, словно Кихен слышал его уже тысячи раз во всевозможных вариациях. Словно эти шесть букв были с самого рождения выжжены на его сердце, и сейчас давно затянувшиеся шрамы снова начали кровоточить. От мыслей его отвлекает яркий свет фар остановившегося рядом автомобиля. Он рывком перехватывает Чангюна под ребрами. Силы у того на исходе, его бьет крупный озноб. Кихену огромных трудов стоит усадить его в кресло так, чтобы тот по пути не ударился головой. Сам он падает на сидение рядом, здоровается с таксистом и извиняется за своего «немного перепившего друга». Чангюну тяжело даже держать голову ровно, он запрокидывает ее на подголовник и слегка расслабляется, оказавшись в долгожданном тепле. Его дыхание становится более ровным и Кихен облегченно выдыхает. Руки у Чангюна продолжают дрожать от холода и Кихен душит отчаянный внутренний порыв сжать его ладонь в своей, поделиться теплом, может, даже успокоить немного этим жестом. — Прибавьте обогрев, пожалуйста, — Кихен обращается к добродушного вида мужчине за рулем, а губы Чангюна трогает едва заметная, нежная улыбка. Спустя четверть часа поездки Чангюн блаженно засыпает, полностью согревшись, а Кихен упирает скучающий взгляд в окно и наблюдает за пролетающими мимо домами, деревьями и другими автомобилями. По радио играет попсовая, но довольно приятная мелодия. Высокий голос певицы ласкает слух, хотя и поет она на совершенно неизвестном Кихену языке. Вся эта обстановка помогает сконцентрироваться на своих мыслях, погружая парня в глубокие размышления над происходящим сейчас. Он пытается разложить все события по полочкам, найти между ними какую-то связь, но именно в ту самую секунду, когда ему остается провести лишь одну ниточку между двумя точками, чтобы прийти к окончательному пониманию, автомобиль совершает крутой поворот и спящий Чангюн заваливается на его плечо. На удивление самого Кихена, его это не пугает, и даже не заставляет чувствовать себя неловко, только лишь вырывает из собственных мыслей, и он теряет ту последнюю, так и не приведшую к логичному выводу мысль. А все потому, что мир перед глазами на долю секунды меняется. Кихен не успевает понять, что конкретно изменилось, но все словно стало ярче, как будто из темноты появился крошечный лучик солнца, осветил все вокруг и снова скрылся за облаками, не дав полностью насладиться прекрасным видом. Подсознательное желание вернуть этот момент еще хотя бы на секунду щекочет в груди, он переводит на Чангюна нежный взгляд, отмечая, как мило приоткрыты его губы, как медленно и плавно вздымается его грудь от размеренного дыхания и это ощущение снова появляется, снова лишь на долю секунды, снова сразу исчезая, не позволяя осознать произошедшее. Авто останавливается перед стареньким многоэтажным домом. Снег продолжает падать крупными хлопьями и создавать вокруг атмосферу сказки. Большая снежинка приземляется на нос Кихену сразу, как только он выходит из машины и уже совсем не сомневаясь подает руку еще не до конца проснувшемуся Чангюну. Накопившаяся слабость все еще не позволяет встать самостоятельно, но сейчас он уже хотя бы способен твердо стоять на ногах. — Дойдешь до квартиры? — Кихен задает этот вопрос и почему-то чувствует, как саднит в его груди. — Да… Наверное дойду, — Чангюн потирает глаза. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но словно не может набраться смелости. А потому он продолжает стоять напротив, смеряя Кихена взглядом. — Или нет… Знаешь, это такое странное ощущение. Идти я вроде могу, а вот двинуться с места — нет. — Я понял, — Кихен усмехается. — Провожу. Он умалчивает о точно таком же ощущении, из-за которого сам не мог просто развернуться и уйти, и совершенно не придает ему значения. Спустя несколько лет они вместе будут вспоминать этот момент и смеяться над тем, как ненаблюдательны они оба были, но сейчас они лишь в тишине поднимаются на последний этаж высокого здания, почему-то держась излишне близко друг к другу для людей, что знакомы всего несколько часов. Они вместе заходят в квартиру все так же сохраняя молчание, неловкость распространяется по помещению и Кихен пытается взять все в свои руки. — У тебя есть аптечка? Чангюн кивает на комод в прихожей, пока разувается, и Кихен смело открывает шкафчик, почти сразу находя там белую коробочку с медицинским крестом на крышке и нечитаемой надписью под ним. — Раз я здесь, давай помогу тебе обработать раны, — Кихен, вооружившись перекисью и ватными дисками, следует за Чангюном в комнату и ждет, когда тот усядется на диван. Кихен бережно обрабатывает чужие раны, пока Чангюн стоически терпит боль лишь иногда тихо шипя. Он проводит ваткой по костяшкам пальцев почти невесомо, осторожно затягивает бинты и успокаивающе шепчет, когда Чангюн дергается. Когда руки уже вдоль и поперек оказываются перевязаны бинтами, Кихен встает и наклоняется к лицу Чангюна, чтобы обработать рассеченную бровь. Кровь на ней уже совсем свернулась, а потому боли Чангюн почти не испытывает, только украдкой разглядывает лицо Кихена, пока тот увлеченно и осторожно клеит пластыри. — Ты спас мне жизнь, а я даже не знаю твоего имени, — вдруг, поймав зрительный контакт, тихо произносит Чангюн. — Кихен, — после небольшой паузы, наклеив последний пластырь и отстранившись отвечает парень. Он совсем недолго стоит напротив Чангюна, глядя в его глаза, потому что нужна всего секунда чтобы из-за изменений в окружающем мире потерять равновесие. Кихен падает на стоящее рядом кресло и ошалело моргает, пытаясь осознать, что именно изменилось. Ощущение такое, будто изменилось все и сразу, но одновременно с этим не поменялось ничего. Он замечает, что Чангюн тоже озирается по сторонам, и, когда их взгляды снова встречаются, осознание приходит к обоим одновременно. — Твои глаза невероятного цвета, — только и может произнести Чангюн, постепенно отходя от шока

***

Не с первого раза открыв заржавевший замок двери, Чангюн оказывается в помещении, в котором хранится так много воспоминаний, что становится больно. Все вокруг покрыто пылью и, кажется, чтобы раскопать здесь что-нибудь нужно проводить генеральную уборку длинной в несколько недель. Но, помимо пыли, все осталось так же, как было два года назад, когда они безвозвратно вместе оставили эту квартиру, этот город, и все хранящиеся здесь отголоски прошлого. Ничего не тронулось с места, словно время здесь остановилось вовсе. Чангюн лишь окидывает взглядом помещение, но так и не решается сделать шаг, а потому просто сползает по стене на пол и тянется к пакету с алкоголем. После встречи с Кихеном Чангюн больше не брался за бутылку. Не сказать, что намеренно, или ради него, ему просто не хотелось. Опьянение, вызванное им, не шло ни в какое сравнение с алкогольным. Это был порыв, рядом с ним в голове взрывались фейерверки, лились реки шампанского, бились об скалы огромные волны, с шумом распадаясь на мелкие капли. Он — это пылающие костры неба на закате, вечное непрерывное движение, всепоглощающая любовь, способная сдвинуть с места вековые горы. Но морская свежесть, прохладный утренний бриз, согревающая чашка кофе — это тоже он. Настолько комфортно Чангюн не чувствовал себя ни с кем и никогда, и даже не мог представить себе, что когда-либо сможет полюбить кого-то так же сильно, как полюбил Кихена. Возможность видеть его таким, открытым, искренним в первую очередь перед самим собой, это то сокровенное, что Чангюн никак не мог позволить себе потерять. Он хранил чувства Кихена глубоко в своем сердце, как самое драгоценное сокровище. И хотя Кихен не давал поводов для ревности, сердце Чангюна рвалось наружу, стоило Кихену лишь на миллиметр приоткрыть дверь в свою душу другому человеку. Перед Чангюном эта дверь была открыта нараспашку, нет, даже снята с петель, а дверной косяк — выломан и раскурочен. Они оба с трудом доверяли другим людям, и стали друг для друга единственными на кого могли надеяться. Зависимые, неправильные, с точки зрения остального общества, но вдвоем им было так хорошо, что любой третий человек автоматически становился лишним. Их связь даже не вписывалась в установленные рамки категорий соулмейтов. Была введена система, по которой «А» — самая сильная связь, «С» — самая слабая. В их бланке стояла пометка «А+», а это означало что показатели их тестов сильно зашкаливали за нормы для категории «А». Таких пар находили всего полпроцента от общего числа людей на планете. В народе их чаще называли «лебеди», шутливо отмечая, что развести такие пары могла только смерть. И вот сейчас, снова сидя на холодном полу, держа в руках ледяную бутылку виски, что обжигает пальцы словно раскаленный уголек, он в очередной раз закрывает глаза, прислоняясь затылком к стене, от которой тоже веет обжигающим холодом. Он только что отрекся от человека, что совсем недавно был единственным необходимым, самым близким и родным. Отрекся окончательно и бесповоротно, в буквальном смысле выставив его на мороз. Они стали незнакомцами с воспоминаниями, которые Чангюн трепетно хранил за двоих сразу. От сердца словно оторвали кусок, средствами регенеративной медицины достроили до целого органа и отдали другому человеку, сделав вид, что к нему оно больше никакого отношения не имеет. Вместо крови по венам течет боль, обида, досада и разочарование, а по щекам — скупые, горькие слезы, что также как бутылка прожигают кожу насквозь. Опьянение приходит быстро, а вместе с ним и разочарование. Это не то, совершенно не тот безудержный восторг, желание свернуть горы, покорить космос, пройти бескрайний океан, лишь бы рядом с ним. Это всего лишь минутное расслабление, возможность разгрузить мозги от навязчивых, давящих мыслей, что занимают голову Чангюна двадцать четыре на семь. После половины бутылки, выпитой почти залпом, тело становится ватным, а мысли разрозненными, уже сложно зафиксироваться на чем-то одном, и он блуждает по чертогам своего разума, иногда улыбаясь, прокручивая в голове приятные воспоминания, следом осознавая, что все это теперь только в его голове, а Кихен безнадежно утратил память обо всем, что когда-либо их связывало. Он снова и снова прикладывается к бутылке, чтобы заглушить эту подступающую боль. Когда алкоголь заканчивается, его накрывает непреодолимое желание тепла и близости, до безумия сильно хочется просто упасть на кровать рядом, обнять его со спины, бережно притянуть к себе, покрыть поцелуями мягкую кожу шеи, зарыться носом в как всегда приятно пахнущие волосы, и просто уснуть так, рядом, согреваясь в объятиях телом и в чувствах — сердцем. Одиночество пожирает Чангюна изнутри, хочется выть и лезть на стену, упасть Кихену в ноги и умолять его разбудить от страшного сна. Вообще, очень хочется надеяться, что все это — ужасный ночной кошмар. Но с каждым днем, проведенным рядом с одновременно очень близким и совершенно чужим человеком заставляет постепенно терять даже самые мелкие крупицы надежды. Чангюн собирается с силами и проходит в комнату. Он подходит к окну и смотрит на жухлую листву, лежащую под деревьями. Их красота, совсем недавно ласкающая взгляд прекрасным желто-красным покрывалом, сейчас стала лишь серым пятном, с вкраплениями почти белых и почти черных пятен. Голые деревья уродуют вид узкой улочки, на которой когда-то давно они с Кихеном ходили на первой свидание в их жизни. Еще утром улочки промокали под проливным дождем, а сейчас уже на подоконник плавно приземляются, кружась на ветру, мелкие снежники. Чангюн закрывает глаза и отчетливо видит картинку, медленно проявляющуюся из темноты. Неловкий, погрузившийся в свои мысли, легко одетый дурачок, что выскакивает на дорогу и едва не попадает под несущийся на полной скорости автомобиль. Его платиновые глаза, в которых плещется страх вперемешку с благодарностью. Его смешные, вьющиеся волосы пепельного цвета. Улыбка, способная растопить вековой лед, нежные руки, трепетные поцелуи, слова любви, что каждый раз лились словно в песне, так слаженно и правильно. Одно его слово или прикосновение могло исцелить больную душу, залечить раны, да так, что после даже не оставалось шрамов. Сейчас они все подло раскрываются, словно больше нет волшебных швов, что держали их, и начинают кровоточить. Чангюн не выдержит, он рано или поздно истечет кровью без него. Чангюн берет с тумбочки еще совсем новую, но покрывшуюся пылью фотографию и осторожно дует на нее, следом закашливаясь. Он отчетливо помнит, что фото было цветным, прекрасно помнит, как оно было сделано на полароид, подаренный им Кихену. Помнит, как они со смехом и криками пытались разобраться, как работает этот чудо-аппарат. Эта фотография была сделана случайно, а потому лица у них обоих смешные и нелепые, но в этом и заключается ее ценность. Даже сейчас, разглядывая ее черно-белый вариант, Чангюн может прочувствовать то счастье, что светилось в глазах у них обоих. Одинокая слеза падает на растрепанные от возни волосы Кихена на фотографии и Чангюн быстро пытается стереть ее подолом футболки, чтобы не испортить пленку. Случайно он обнаруживает на обратной стороне подпись и узнает в ней аккуратный почерк Кихена, а когда читает, то на несколько секунд забывает, как дышать.

«Когда пройдет время, пускай даже вечность, я не смогу забыть тебя.»

Он срывается. Хватает с полки ключи от машины, но потом, здраво оценив количество выпитого им алкоголя, со всей силы бросает их в дальний конец квартиры. Громко выругивается, едва не падает, пока пытается обуться. Он накидывает на себя только подаренную Кихеном джинсовку, что так удачно попадается под руку. Чангюн на секунду бросает взгляд в зеркало и замечает на своей груди ручную вышивку морской волны. В горле встает ком, он нервно сглатывает и выбегает из квартиры, спотыкаясь на лестнице и чуть не разбивая себе лицо об перила. Чангюн бежит, сломя голову, поскальзываясь на тонкой корочке льда, покрывающей улицы. Морозный ветер обдает щеки, раскаляя их докрасна. Его дыхание сбивается так, что становится больно. Он дышит тяжело, через рот, вдыхая ледяной воздух и закашливаясь. Ноги сами ведут его в тот самый переулок. В тот переулок, где однажды Кихен нашел его замерзшим, избитым и пьяным. В переулок, в который Кихен также пришел по зову седьмого чувства. Он сидит на холодном снегу и на его слегка вьющиеся волосы медленно падают мелкие снежинки. Оседая, они тут же тают от тепла его тела. Он дрожит, поджимает к себе ближе ноги, стараясь хоть немного согреться. Чангюн останавливается в паре метров от него и пытается отдышаться, хоть и дается это ему с трудом. Он ловит взглядом каждое содрогание чужого тела, каждый вздох и каждую снежинку, что приземляется на него. Слезы предательски скапливаются в уголках глаз, он держался, держался из последних сил, но больше не может. Соленые ручейки стекают по холодным щекам, обжигая их, словно языки пламени. Он срывается с места и бежит к Кихену, падая перед ним на колени и хватая его ледяные ладони в свои. Кихен поднимает взгляд, когда слышит хруст снега под тяжестью шагов. Он смотрит забито, в его глазах тоже застыли слезы. Чангюн заглядывает в его серые глаза, некогда отливающие прекрасным голубым, словно бескрайнее море в погожий день. — Прости меня, прости… — скулит Чангюн, сгребая дрожащего Кихена в объятия и крепко сцепляя руки в замок за его спиной. — Я не должен был, не должен… Чангюн захлебывается слезами, утыкаясь в плечо Кихена. Тот молчит, лишь иногда тихо всхлипывая и шмыгает носом. Долгожданное тепло сейчас действует отрезвляюще, но обида все еще клокочет в сердце, укалывая болезненно, словно иголками. — Все хорошо, — заикаясь проговаривает Кихен и осторожно приобнимает Чангюна в ответ дрожащей рукой. Он не сжимает его в объятиях, и Чангюн едва может почувствовать тяжесть его руки на своих плечах. — Ты не виноват в том, что я такой несамостоятельный. — Поехали домой, — от слова «дом» по телу пробегает волна мурашек, заставляя задуматься о том, как долго у них не было места, которое можно было бы назвать так. Зато все это время они были друг у друга.