underwater

Ноябрь проходит за отчаянными попытками снова притереться друг к другу. Ежедневные разговоры, инициированные обычно более замкнутым Чангюном позволяют установить подобие доверия. Кихен хотя бы больше не боится сказать лишнего слова, сделать что-то не так и уверен, что его больше не выставят из дома на мороз. Разве что, Чангюн слишком сильно опекает, не выпуская его из дома в одиночку. Его аргументы имеют вес, безусловно, но Кихен все-таки не маразматик, и найти дорогу домой все еще в состоянии. Скука дома съедает его изнутри каждый день и спасает только удаленная работа, с которой он чудом не вылетел после аварии, за что спасибо давно устоявшемуся авторитету в коллективе как ценного и незаменимого сотрудника. Ему пришлось очень быстро учиться всему с нуля, но это хотя бы не дало парню окончательно заскучать в домашней барокамере. Чангюн нашел себе очередную временную работу, так он делал всегда, где бы они ни оказались. Останавливались на месяц-другой в случайном городе и уже через пару дней он умудрялся куда-то устроиться. Бесподобный талант, которому Кихен всегда завидовал белой завистью. Одним холодным вечером Чангюн возвращается домой с небольшим, аккуратным букетом цветов. Задремавший от скуки на диване Кихен не сразу выходит встречать, но, когда, потирая глаза он появляется на пороге комнаты, его лицо расцветает счастливой улыбкой. — С днем рождения, — спокойно, но улыбаясь взглядом произносит Чангюн и протягивает букет Кихену. Его руки слегка подрагивают от волнения, и он ставит на пол увесистый пакет, сотрясая воздух звоном стекла. — Спасибо, — Кихен приближает букет к лицу и вдыхает аромат цветов, выражением лица обозначая, что он ему нравится, а Чангюн в этот момент не может оторвать от него взгляд, — Я поставлю их в вазу. Кихен уходит на кухню, а Чангюн следует за ним тенью, не в силах выбросить из головы отпечатавшуюся на подкорке сознания картину его искренней, теплой улыбки. — У меня есть еще кое-что для тебя, — начинает Чангюн, пока Кихен занят обрезанием длинных стеблей растений, — Но я хотел попросить тебя временно побыть в комнате и не выходить, пока я не позову. — Хорошо, — Кихен усмехается, ставя цветы в вазу на столе, а затем всего на секунду переводит взгляд на Чангюна. Этой секунды хватает, чтобы заметить, как от неловкости и смущения Чангюн теребит ногти на своих руках, как старается отвести взгляд в стену, лишь бы не встретиться им с Кихеном. Всем своим видом он вызывает лишь неподдельное умиление, а потому Кихен не может устоять перед неожиданным для самого себя желанием нежно потрепать парня по волосам. А Чангюна этот крошечный жест уничтожает изнутри и зажигает огонь в глазах снова. Словно пламя, что может согреть в морозный вечер, но также способно уничтожить все живое вокруг себя, распространившись стремительно и бесповоротно, погрузив в хаос все мирское существование. Так и в голове Чангюна сейчас разум борется с сердцем, пока он, совершенно не задумываясь о своих действиях, готовит праздничный стол. Рядом с вазой появляются два аккуратные бутылки дорогого вина, а чуть левее от них небольшой, простенький торт, украшенный лишь горсткой ягод. Чангюн с особенной нежностью раскладывает по маленьким, красивым тарелкам из старенького сервиза закуски к вину и его сердце отбивает несколько раз сильнее обычного, когда он мыслями погружается в воспоминания о первом дне рождения Кихена, который они отмечали вместе. Все было также, за исключением места. Чангюн старается вырвать из памяти точное расположение блюд, примиряется, переставляя тарелочки по несколько раз, разворачивая их под другим углом и постоянно отходит подальше, чтобы увидеть картину целиком. Конечно, повторить идеально у него не получится хотя бы потому, что тогда, в самый первый раз, он раскладывал еду по пластиковым тарелкам, следом пытаясь уместить ее на небольшом пледе, лежащем на неровном песке богом забытого пляжа. Он тихо смеется, вспоминая, как тогда ворчал на него насильно запертый в трейлере Кихен, ласково называя его копушей и сетуя на невыносимую скуку. Чангюн в последний раз отходит в угол кухни, оценивая свое произведение, прищуривается, словно гениальный художник, и наконец-то увиденное устраивает его. Он водружает на специально оставленное место в центре стола небольшую коробку, бережно обернутую упаковочной бумагой и обвязанную крошечным бантиком, снова отходит, а затем кивает самому себе и одним шагом покидает кухню. — Закрой глаза и не подглядывай, — Чангюн бережно касается ладони Кихена, сжимает ее в своей и слабо тянет на себя, — Иди за мной. Сердце Чангюна пропускает очередной удар, когда его ладонь осторожно сжимают в ответ. Кихен послушно закрывает глаза, даже прикрывая их свободной рукой и следует за ним обратно на кухню. Чангюн отмечает каждый жест, воспринимая все эти мелочи за демонстрацию доверия, кажется сейчас, когда Кихен следует за ним по пятам не пытаясь сбавить скорость, ему удается хотя бы на секунду испытать то самое единение. То самое чувство, что раньше было неотъемлемой частью каждого дня в его жизни, которое сопровождало его по жизненному пути с момента их самой первой встречи с Кихеном. — Можешь открывать, — Чангюн отпускает чужую ладонь и отходит в сторону на пару шагов, наблюдая за реакцией Кихена. Тот осматривает все несколько секунд нечитаемым взглядом, словно ему нужно подумать над соответствующей ситуации реакцией. Он уже не боится, что одно его неверное слово приведет к скандалу, но все еще переживает, что может чем-то обидеть не со зла. — Это очень мило, спасибо, — сдержанно отвечает Кихен, умалчивая о подробностях, которые успел заметить. Конечно, вино на столе — его любимое, а закуски сделаны по его же собственным рецептам, но обратить на это внимание равносильно самому большому риску, на который он только может пойти. Кихен слишком прагматично взвешивает каждый свой шаг, каждое слово, стараясь играть непринужденную отстраненность, тогда как в голове роятся мысли, указывая на очевидные несостыковки в происходящем. Он понимает, что такие тонкости о предпочтениях невозможно выяснить за жалкие несколько месяцев после знакомства, да и, кажется, уже давно перестал сомневаться в реальности всей рассказанной ему по частям истории. Но из все тех же соображений честности и справедливости, он просто не может ложно обнадежить так сильно сгорающее от любви чужое сердце. Ведь в противовес океану, что плещется в душе Чангюна, у Кихена нет ничего, кроме беспрерывного, досаждающего разуму белого шума. — Садись пока, я включу музыку, — Чангюн проглатывает обиду, которая причиняет физически ощутимую боль. Глупо было надеяться на такую же искреннюю реакцию, какой она была два года назад, но он все же надеялся. Чангюн включает их общий плейлист на старой портативной колонке, которая прошла с ними огонь, воду, медные трубы и даже уцелела после аварии. Музыка в нем совершенно разная, начиная от лиричных, грустных мелодий, заканчивая матерным кальянным рэпом, но в этом и заключается его суть. Подборка песен, которые нравились им обоим, кропотливо собираемая несколько счастливых совместных лет жизни. — Открывай подарок, — Чангюн присаживается напротив, сразу хватая со стола одну бутылку вина, открывает ее и разливает по бокалам, пока словно ждавший разрешения Кихен возится с упаковкой, стараясь снять ее как можно аккуратнее. Дыхание Чангюна замирает, когда картонный хруст оповещает его об открытии коробки. Он выжидающе смотрит на изучающего небольшой предмет техники Кихена и почти сразу же встречает его взгляд на себе. Ему кажется, что в этом взгляде удивительно много нежности, совсем не так, как обычно. Кихен снова улыбается, ярко, искренне, и эта улыбка вспышкой отпечатывается на подкорке сознания Чангюна. Снова секундное ощущение полноценности мира вокруг вызывает легкое головокружение, но пропадает так же стремительно, лишь оставляя после себя привкус горечи на языке. — Ты ведь уже дарил мне такой, да? Я помню, — победно заявляет Кихен, не сразу осознавая, как эту фразу может воспринять человек напротив, — Ну, в смысле, ты рассказывал… Кажется, ты говорил, что старый сломался, когда мы были в штатах. Чангюн не говорил. Чангюн и сейчас не говорит, собирая в себе последние силы, чтобы хотя бы не забыть о том, что нужно дышать. Собирая мысли по осколочкам, раня ладони и ужасаясь от вида собственной крови он едва слышно произносит: — Там еще что-то есть, — следом усмехаясь, когда Кихен комично заглядывает в коробку, едва ли не буквально засовывая туда свой нос. Кихен достает еще одну маленькую коробочку с картриджами для полароида и сразу же вскрывает ее, а затем умело вставляет в аппарат, так шустро и со знанием дела, словно вовсе не забывал о том, как это делается. — Улыбнись, сейчас вылетит птичка, — Кихен приближает окошко видоискателя к лицу и наводит камеру на Чангюна, а тот в свою очередь прячет лицо за бокалом вина. Кихен все же нажимает на кнопку и раздается такой знакомый, щемящий сердце звук затвора. Шелест пленки сотрясает воздух, когда Кихен машет ею, ожидая проявления фотографии. Чангюн снова ловит каждый его жест, машинально вращая бокалом в ладони. — Хорошо получилось, — он разворачивает снимок лицом к Чангюну и слабо улыбается. — У тебя всегда отлично получается, — горько усмехается Чангюн, забирая снимок из чужих пальцев и рассматривает его более пристально. — Спасибо за подарок. Мне очень нравится, — фальшь в этих словах прожигает Чангюна насквозь, ведь он знает наверняка, что настоящий Кихен не стал бы произносить эту бессмысленную констатацию фактов. Настоящий Кихен истратил бы всю пленку в первый час, сделав десятки их глупых совместных фотографий и несколько красивых, атмосферных снимков окружающего их мира, а затем бережно вставил бы в фотоальбом или развесил по стенам их маленькой квартиры. Чангюн не может злиться или обижаться на него, но разочарование вновь стремительно пронзает его сердце, заставляя отвести затуманенный взгляд и потереть переносицу, незаметно смахивая подступившую слезу. А Кихен отмечает каждое действие и понимает, что врать сил уже нет. Невыносимо изображать отстраненность, когда внутри все пылает от разрывающих душу на части противоречивых эмоций, когда из жара, способного растопить вековые льды Арктики бросает в собачий холод, как на необитаемых планетах в далеком космосе. Когда видишь, как от каждого твоего слова чужое сердце раскалывается на куски и осыпается в твои ладони, оставляя на них источающие кровь порезы, которые, кажется, не заживут никогда. Но Кихен готов мириться с порезами, пока не будет уверен наверняка, что не сломает эту нежную, ранимую душу окончательно, если позволит себе рискнуть. Спустя время и некоторое количество алкоголя диалог становится более непринужденным, они перескакивают на легкие темы вроде обсуждения погоды и забытых Кихеном телесериалов, которые они успели посмотреть за два года. Даже Чангюн слегка расслабляется в уютной атмосфере, так похожей на ту, что была между ними раньше каждый день. От алкоголя его слегка ведет, он начинает смеяться над каждой шуткой Кихена, даже самой глупой и неуместной, а тот только умело этим пользуется, так же повеселевший от вина и не замечающий как блаженно он засматривается на улыбку Чангюна. В короткое мгновение тишины Чангюн вдруг поднимает вверх указательный палец, призывая Кихена задержать это мгновение и вслушивается в мерно льющуюся из колонок музыку. В этот момент его разум словно пронзает осознанием, он резко вскакивает и поправив свою домашнюю футболку так, словно это дорогой костюм, подходит к Кихену. — Можно пригласить вас на танец? — Чангюн галантно прячет одну руку за спину, а другую открытой ладонью протягивает вперед и ласково улыбается, явно отбрасывая все тревожащие раньше разум предрассудки и установленные самостоятельно правила. Опешивший Кихен не сразу понимает, чего от него хотят, но, когда до него, наконец, доходит, он даже не пугается, а лишь смущенно отводит взгляд, упирая его в стол. — Я не умею, — тянет он застенчиво, но в голосе слышно, что этот отказ вызывает у него если не грусть, то как минимум легкое разочарование. — Умеешь, — констатирует Чангюн уверенно и игриво манит его ладонью, — Твоя мышечная память уцелела. Когда мы в первый раз заправляли картридж в полароид, то возились с ним вдвоем не меньше часа. А ты сделал это с первого раза даже не задумываясь. Кихен протягивает свою ладонь в ответ после нескольких секунд раздумий. Его пальцы, прикасаясь, разносят тепло по всему телу заледеневшего от так старательно скрываемого страха Чангюна. Кихен встает и неловко мнется, не зная, что ему делать дальше. — Подойди ближе, — Чангюн недоволен коротким шажком, который делает Кихен, все еще пытающийся сохранять дистанцию, и притягивает его к себе за талию ближе, — Вот так. Теперь положи руки на мои плечи. Уже через секунду Чангюн жалеет о своей просьбе, ведь еще совсем недавно греющие прикосновения, оказавшись в опасной близости к чувствительной коже шеи обжигают холодом, пуская по телу волны мелкой дрожи. — Хорошо, — угомонив прилив невыносимой нежности он успокаивается и продолжает обучение, — Теперь закрой глаза и слушай музыку. Под эту песню мы учились танцевать ровно два года назад, в твой день рождения. Мы приехали ночью на еще не остывший от яркого дневного солнца пляж под богом забытым городом в Испании, остановившись там совершенно случайно, как только пробила полночь. Чангюн продолжает рассказывать, начиная медленно покачиваться и переступая с ноги на ногу ведет Кихена за собой. Тот снова доверчиво поддается манипуляциям, полностью отдаваясь процессу и даже не пытается подглядывать, хотя страх оступиться все еще присутствует. Отступает только страх перед Чангюном, окончательно и бесповоротно. То ли дело в алкоголе, то ли еще в чем-то, но сейчас Кихен абсолютно уверен, что все обязательно будет в порядке. Движения даются ему на удивление легко, он даже сам не успевает осознать, когда совсем перестает задумываться над шагами и открывает глаза, встречаясь с обезоруживающе нежным взглядом Чангюна. Тот пробирается пальцами дальше, огибая позвоночник и притягивает его ближе, оставляя между взглядами, направленными строго друг на друга жалкий десяток сантиметров. Голубой океан разливается в глазах Кихена мимолетным видением, но этого хватает, чтобы Чангюн оступился и едва не потерял равновесие. Так же быстро, как сердце заполняется восторгом, оно опустошается, будто разбитый вдребезги сосуд.

Lana Del Rey – Doin’ Time

— Чангюн! Отпусти меня! — сквозь смех, протягивая гласные кричит Кихен, пойманный в крепкое кольцо чужих рук и закинутый на плечо. — Нет, все. С меня хватит. Еще немного песка и воды в мои кроссовки и там можно будет открывать курорт для лилипутов, — Чангюн делает шаг в сторону, намереваясь оттащить своего неугомонного парня с пляжа. — Так сними их, нахрен они тебе нужны, — Кихен изо всех сил брыкается, надеясь хотя бы позорно свалиться на песок, лишь бы не оказаться утащенным в трейлер спать, — Ну, пожалуйста, давай еще раз попробуем, сейчас обязательно получится! — Ладно, последний, — Чангюн бережно ставит Кихена на землю, еще несколько секунд придерживая за талию, пока тот не поймает равновесие. — Подожди, — Кихен сгибается пополам, переводя дыхание, что предательски сбилось от безудержного смеха, и несильно хватается за предплечье Чангюна, — голова кружится. Холодный, соленый бриз с моря ласково треплет волосы и наполняет легкие свежим воздухом. На побережье давно стемнело, из освещения у них — налобный фонарик, валяющийся на земле, из развлечений — тихая музыка, льющаяся из старой, потрепанной колонки, а из одежды — первое, что подвернулось под руку в машине. На Кихене безразмерная, выцветшая толстовка, на Чангюне такой же растянутый старый свитер. Волосы у обоих растрепаны, а джинсы, пережившие неоднократные падения и остервенелые шуточные драки,перепачканы в песке. Чангюн действительно снимает обувь, пока ждет, когда Кихен отдышится, отбрасывает куда-то в сторону и шевелит пальцами ног, наслаждаясь приятной прохладой влажного от волн песка. Кихен повторяет за ним, тоже оставаясь босиком и тут же встает совсем близко, немного снизу вверх заглядывает в глаза и укладывает руки на чужие плечи, затем, мягко оглаживая их, прижимается еще ближе и элегантно закидывает одну руку на другую за головой Чангюна. Последний же в этот момент крепко, но очень нежно обнимает Кихена за талию, притягивая еще ближе к себе, но оставляет немного пространства для удобства. — Подожди, — Кихен приближается, оставляет на губах мягкий, короткий поцелуй, совсем невесомый, словно крохотная снежинка, что, упав на теплую кожу, тут же тает, оставляя за собой лишь небольшую капельку, — Закрой глаза. — Мало падали мы сегодня, да? — беззлобно усмехается Чангюн, но послушно закрывает глаза и чувствует очередной трепетный поцелуй на своих губах. — На счет три. Раз, два, три, — Кихен шепчет почти в губы возлюбленного, совершенно не желая отстраняться от них хотя бы на секунду. На третий счет он одновременно сам закрывает глаза и делает первый шаг. Он продолжает считать в голове, и вроде даже получается двигаться в такт. Они полагаются не на музыку, а лишь на чувство друг друга, на подсознательную связь, что позволяет синхронизировать движения отключившись из реальности. Кихен слышит его дыхание, чувствует сердцебиение, и с закрытыми глазами танцевать оказывается даже проще, чем с открытыми, ведь ничего не сбивает с этого подсознательного, что позволяет настолько глубоко чувствовать своего партнера. Осознав, что наконец-то у них получается, Кихен позволяет себе положить ладонь на щеку Чангюна, отчего тот сразу же открывает глаза и, мягко улыбаясь, устремляет на него нежный взгляд. Он мягко скользит ладонью вверх по спине Кихена, ни на секунду не разрывая зрительный контакт. В глазах Кихена плещется что-то неописуемо тонкое и искреннее. В его взгляде и пронизывающая до самого сердца нежность, и восторг от осознания, что наконец-то получилось, и детское озорство, что заражает и Чангюна, заставляя его улыбаться до боли в скулах. Он крепче прижимает Кихена к себе одной рукой, а другой отводит его ладонь в сторону от своего лица, переплетая пальцы и мягко поглаживая. Все это время они ни на секунду не прекращаются движения, не сбиваются с такта, наконец-то, спустя, кажется, около двадцати неудачных попыток, десять из которых закончились падениями. А в глазах Чангюна отражаются звезды, мерцающие на иссиня-черном небе. Кихена затягивает словно в омут. Его теплый, любящий взгляд и такая редкая, мягкая улыбка наполняют сердце нежностью. Чангюн тянется за поцелуем, не прекращая движения. В момент, когда их губы соприкасаются все кажется до ужаса правильным. Он целует невесомо, едва прикасаясь, но сжимает крепко талию Кихена, не давая ему отстраниться даже на миллиметр. Морской ветер продувает, забираясь под свободную одежду и заставляет поежиться. Они жмутся ближе друг к другу, стараясь согреться. Чангюн утыкается носом в шею Кихена, вдыхая его собственный, едва уловимый аромат. Кихен пахнет как дом, дом, которого у Чангюна никогда не было. Все места, которые он когда-либо называл своим «домом» были лишь местом временного пребывания, но никогда — тем, что ты искренне считаешь своим родным местом. Кихена он считал не просто родным человеком, скорее, продолжением себя. Чангюн считал их частями одного целого, ему казалось, разорви эту связь, — и не останется ни его, ни Кихена. — Мне не хватит всей жизни, чтобы надышаться тобой, — слова теряются где-то в ключицах Кихена, а ветер вовсе уносит их совсем далеко. Кихен ладонью зарывается в волосы Чангюна на затылке и нежно усмехается, продолжая медленно покачиваться в такт музыке. Кихен чувствует аромат моря и думает, что это парфюм Чангюна. Кихен ощущает мягкость под ногами, словно они проваливаются в холодный, мокрый песок и думает, что это от волнения и алкоголя мышцы становятся ватными. Кихен слышит сердцебиение Чангюна, и думает, что это его собственное, ведь на таком расстоянии невозможно чувствовать чужое сердце. Но Кихен осознает, что намеренно сбился с ритма, потому что почувствовал. Потому что каждый шаг, каждое движение, каждый его вздох он чувствовал, как свой собственный. Но он отказывается в это верить, самому себе не в силах объяснить, почему. Кихен, наконец, открывает глаза и устремляет на Чангюна нечитаемый взгляд. В нем – пустота, страх, интерес, вопрос, все сразу и всего понемногу. Чангюна ломает, это больно, это все еще чертовски больно, смотреть в глаза, в которых совсем недавно плескался океан, а сейчас только беспросветная темнота. Он не светится искренним счастьем, глядя на Чангюна, и это словно ножом по сердцу. От этого взгляда хочется волком выть, бить стены до тех пор, пока от рук не останется только кровавое месиво, а на стене не появятся ярко красные узоры и мелкие трещины. Чангюна ломает, ломает не на шутку, слишком сильно, чтобы можно было удержаться и не прильнуть к его губам. К ним тянет, словно самым сильным магнитом, сопротивление бесполезно, и он касается. Ослабляя хватку на талии, почти не касаясь спины Кихена, словно говоря этим, что он совсем не возражает если его отвергнут. Его губы одновременно такие горячие и такие холодные, такие родные и такие чужие, такие знакомые, но совсем другие. Вроде бы такой знакомый шрамик на нижней губе, оставшийся еще из далекого детства, но даже он ощущается сейчас иначе, словно Чангюн впервые касается его. Словно он вообще впервые пытается поцеловать Кихена, хотя это и совершенно не похоже на их первый поцелуй. Небольшую площадь перед общежитием освещает лишь тусклый свет из окон нескольких комнат и моргающие гирлянды на двери главного входа. Древний, кажется, стоящий тут еще с советских времен фонарь давно перестал работать и чинить его явно никто не собирался. Под ногами тонкая корка льда — последствие недавней короткой оттепели. Холодный ветер морозит щеки и нос, словно подгоняя скорее разбредаться по домам, но двое не торопятся никуда уходить, греясь в объятиях друг друга уже несколько минут. Кихен запускает озябшие пальцы под распахнутую куртку Чангюна и прижимается щекой к его груди, вслушиваясь в размеренное дыхание и частое сердцебиение. — Вахтерша меня убьет, — начинает он печально, но разрывать объятия не спешит, — Да и тебе уже пора идти, поздно ведь. — Если не пустит, приезжай ко мне. Адрес ты знаешь, — Чангюн нежно усмехается, поглаживая Кихена по спине. — Договорились, — Кихен еще несколько секунд нежится в теплых объятиях, прижимаясь щекой к груди Чангюна, а затем резко отстраняется, не расцепляя рук, и с хитрым прищуром заглядывает в его глаза. Чангюн успевает лишь вдохнуть, чтобы задать вопрос, прежде чем Кихен стремительно сокращает расстояние и накрывает его губы своими в коротком, неловком поцелуе. Он лишь один раз касается, сразу также быстро отстраняясь, и Чангюну удается лицезреть как на его щеках расцветает яркий румянец, уже явно совсем не из-за мороза. Кихен от смущения хочет убежать и даже предпринимает к этому попытку, но Чангюн крепко прижимает его к себе за талию одной рукой, а другую кладет на щеку, заставляя посмотреть на себя. От нежности в его улыбке по телу пробегаются мурашки, а сердце заходится в безумном темпе, словно стремится вовсе выпрыгнуть из груди. Чангюн приближается медленно, замирая в нескольких миллиметрах от губ Кихена всего на секунду, но ему хватает этой секунды чтобы несколько раз умереть и воскреснуть вновь от ощущения теплого дыхания на своей коже. А когда Чангюн, наконец, касается, земля вовсе уходит из-под ног. Этот поцелуй — как зефир: сладкий, нежный и тягучий. Кихена затягивает в водоворот из ощущений, и он снова крепко обнимает Чангюна, словно боится потерять равновесие. Прижимается к нему всем телом и умоляет вселенную, чтобы этот поцелуй не заканчивался никогда. Касания медленные, словно оба пытаются распробовать друг друга на вкус. Чангюн неконтролируемо сильно сжимает Кихена в объятиях и утопает в его аромате. Ощущение пройденной точки невозврата заставляет напугаться всего на секунду, следом исчезая под гнетом чувства правильности и необходимости. Кихен не отпирается, но и не целует в ответ. Несколько секунд требуется, чтобы Чангюн собрал в себе последние силы и отстранился. Он ждет, что Кихен сейчас сбежит, оставив его с уже и так открытой в сердце раной. Но он лишь снова смотрит невидящим взглядом, а затем, медленно опуская голову на плечо Чангюна, слабо сжимает его в объятиях и пальцами сминает одежду. Некоторое время они так и стоят молча, только музыка продолжает литься из колонок, заставляя сердце Чангюна все сильнее обливаться кровью. – Ты почувствовал хоть что-нибудь? – наконец задает вопрос Чангюн, дрожащим голосом. – Ничего, – шепчет Кихен, слегка мотая головой. Чангюн медленно моргает, опуская взгляд. Кихен умалчивает о том, что на несколько секунд ему стало холодно в хорошо прогретом помещении, а Чангюн не осознает, что «ничего» — это хотя бы не отвращение.