underwater

Опустошение приходит также быстро, как прикосновения Кихена становятся ледяными. Его объятия словно кусочки льда, что приложили к обнаженному телу в изощренной пытке. Чангюн неистово хочет избавиться от его прикосновений, но просто не может, ведь так долго ждал хотя бы такой возможности. — Давай… — Кихен проглатывает половину слов, самостоятельно осознавая, что его не слышат, а потому следом повторяет более отчетливо, — Давай попробуем еще раз? Чангюн молчит несколько секунд, а затем насильно перекладывает ладони Кихена со своей спины на плечи. Он машинально начинает двигаться, стараясь не смотреть на Кихена. Он устремляет на него взгляд, но на самом деле смотрит словно сквозь него, стараясь игнорировать каждую черту его лица, словно его и не существует вовсе. Музыка сменяется на совсем не подходящую для медленного танца, но Чангюна это мало заботит. Сейчас в его сердце извергаются вулканы, и одновременно тухнет едва горящее пламя надежды. — Я не это имел ввиду, — слишком серьезно произносит Кихен пронзая его своим взглядом насквозь. В этом взгляде — вселенское отчаяние и горячее, пылкое чувство. Чангюна ведет сильнее, чем от алкоголя. Слишком близко, словно душа нараспашку, словно вот-вот взорвется последняя шашка динамита и вытравит из него остатки живого. Кихен целует. Медленно, забвенно, филигранно правильно. Если бы к поцелуям прилагалась инструкция, она бы выглядела так. Механические движения, словно выученные тысячей просмотренных фильмов и ни единой толики чувства. Становится холодно, словно где-то рядом пролили цистерну жидкого азота. Дрожь в теле нарастает пугающе сильно, ощущения схожие с ударом электричества. Чангюн отстраняется также стремительно, как происходит этот поцелуй. Он закрывает глаза и лишь мотает головой, будто извиняясь. — Что-то не так? — взгляд у Кихена напуганный, но глаза блестят и Чангюн не может понять, то ли это подступающие слезы, то ли действие алкоголя. — Пойдем спать, — Чангюн бережно снимает руки Кихена со своих плеч и опускает вниз, все еще стараясь не смотреть ему в глаза. Он не может удержаться и мягко касается его ладони, соскальзывая пальцами с предплечья. Кихен в ответ слабо вздрагивает и испуганно пятится назад. В его душе сейчас борется чувство прожигающего насквозь стыда с ощущением потерянности, абсолютного непонимания происходящего. Он не осознает, что своим поступком заставляет чужое сердце сгорать дотла. — Нет, — удивительно твердо заявляет Кихен, заставляя уже уходящего Чангюна остановиться, — Я хочу объяснить. — Не нужно ничего объяснять, — проговаривает Чангюн уже оказавшись с ним плечом к плечу, — В этом нет твоей вины. Его похолодевшая ладонь ложится на плечо Кихена и того на секунду пронзает. Чангюн не злится и не срывается, не пытается бить стены, а лишь позорно сбегает, не желая даже выслушать. Все это время Кихен думал, что он тут единственный, кто боится, но сейчас оказывается, что Чангюну тоже страшно. В этот момент до него наконец доходит, что Чангюн прекрасно понимает его мотивы, но не хочет слышать конкретики, не хочет в очередной раз бередить едва начавшие заживать раны. Не хочет слышать, что его не любят. — Захочешь спать отдельно — разбуди меня. Я перелягу на диван, — бросает Чангюн напоследок и удаляется, оставляя Кихена наедине со своими мыслями. Дверь в спальню захлопывается как крышка гроба. — Тебе не кажется, что ты слишком много работаешь? — Чангюн тенью подплывает к потерявшему счет времени Кихену, сидящему на кровати в невообразимой позе с ноутбуком на коленях, и подсовывает ему тарелку мятных пряников. Кихен закидывает в рот один автоматически, даже не посмотрев на то, что ему дали. — Я хочу обеспечить нам лучшую жизнь, — любимый вкус хоть и ненадолго, но заставляет Кихена оторваться от светящегося экрана, — Спасибо. — Моя лучшая жизнь началась, когда я встретил тебя, — Чангюн придвигается ближе, надеясь урвать хотя бы толику его внимания, — Даже если бы мы жили в коробке на вокзале, я бы сказал то же самое. Кихен не отвечает, лишь серьезно всматривается в текст, а затем быстро что-то строчит, отрываясь на секунду только чтобы взять с тарелки еще один пряник. Чангюн печально вздыхает и выходит из трейлера на улицу, тут же закуривая. Он в одиночестве стоит на парковке в темноте и изучает взглядом незамысловатую надпись на фуре, что припаркована напротив. Сигаретный дым клубится вокруг, разрезаемый лишь слабым светом мигающего фонаря. Легкие наполняются едким дымом, тогда как сердце опустошается, заставляя горькие слезы собираться в уголках глаз. Чангюн знает, что не может держать обиды на него лишь за попытку выживать в таких сложных условиях, даже несмотря на то, что такая жизнь им обоим доставляла сплошное удовольствие, также, как знает, что ненамеренная грубость Кихена не была адресована ему лично. Понять это несложно, но заставить себя не испытывать боль — почти невозможно. Дверь трейлера со скрипом отворяется и Чангюн слышит размеренные шаги. В ночной тишине различимо даже чужое немного неровное от волнения дыхание. Теплые руки смыкаются на торсе, Кихен укладывает голову на его плечо и слабо сжимает в объятиях, тяжело выдыхая. — Ты чего раздетый выскочил? — буднично спрашивает Кихен, опаляя шею горячим дыханием, — Заболеешь ведь. — Не холодно вроде, — Чангюн укладывает свои руки поверх ладоней Кихена, — Теперь так точно. — Прости, — почти шепотом произносит Кихен ему на ухо, тут же сжимая в объятиях крепче. — Да ладно, не надо извиняться за заботу, — отшучивается Чангюн, хотя и прекрасно понимает, о чем идет речь, за что моментально получает несильный тычок под ребро. Только начав проваливаться в сон он чувствует, как поперек живота ложится все такая же теплая ладонь, моментально перенося его воспоминаниями в тот день, когда они поклялись всегда обсуждать все сложности, возникающие между ними. Сейчас это тепло ощущается еще более обжигающим, чем в ту холодную ночь на парковке. Чангюн думает вырваться, но не позволяет себе даже попытку, лишь изо всех сил изображая крепкий сон, словно он и не замечает присутствие другого человека. Минутами позже он и в самом деле засыпает, пригревшись в осторожных объятиях. Он спит и не замечает, как едва слышно Кихен всхлипывает за его спиной и как обливает слезами его одежду, причитая что-то себе под нос, а если бы слышал, наверняка захотел бы уничтожить себя также сильно, как не смог бы понять почему это происходит с ним. Кихен и сам не в состоянии объяснить свое поведение, хотя и очень рвался. Он чувствует себя раздавленным, словно по нему проехались катком и пытается найти хоть какое-то логическое объяснение своим действиям, но не может. Этот поцелуй был порывом, желанием, что давно рвалось наружу, но было задавлено установками и правилами, выдуманными им же самим. Что-то заставило его пойти наперекор, и он искренне считал, что делает все правильно, в итоге только усугубив положение.

***

Чангюн протягивает руку вперед и его пальцы смыкаются в сантиметре от рукава Кихена. Словно в замедленной съемке он видит, как тело парня сгибается пополам, а затем отлетает вперед с невероятной силой, с ужасающим звуком ломающихся костей падая на асфальт. Скрип колес внедорожника звучит словно изнутри головы, перед глазами красная пелена, застилающая все вокруг. Он бежит к нему, но Кихен словно отдаляется с каждым шагом все дальше. Чангюн видит кровь на его одежде, видит его истошные попытки отдышаться и слезы бессилия, неконтролируемо льющиеся из глаз. Он падает на холодный асфальт, разбивая ладони в кровь и кричит что есть сил, но голос опять пропадает, а затем мир проваливается в кромешную темноту. Чангюн в ужасе распахивает глаза, еще несколько секунд вглядывается в темноту пытаясь осознать происходящее. Он выдыхает облегченно, когда различает во мраке силуэт Кихена, мирно спящего рядом, а затем тихо выпутывается из одеяла и отправляется на кухню за стаканом воды. Этот кошмар мучает его уже несколько ночей кряду, с каждым разом становясь все реалистичнее и пугая все сильнее. Вместо воды он достает едва начатую бутылку виски и некоторое время тратит на раздумья, в итоге все же откручивает крышку и наливает себе половину стакана. «Кихен расстроится» — констатация факта пробегает в мыслях последним останавливающим фактором, но тоска перевешивает и Чангюн пригубливает напиток, слегка морщась от забытого вкуса. Алкоголь стремительно согревает, разливаясь по пустому желудку и вызывая слегка болезненные ощущения, парень роняет голову на свои ладони и сдавленно скулит, сдерживая рвущиеся наружу слезы. Боль не отпускает и со злости на самого себя он опустошает стакан залпом, почти сразу ощущая как голова идет кругом. Едва заметное облегчение приходит, когда в мыслях появляются разрозненные воспоминания, мелькая словно кадры поломанного проектора. Теперь уже сдерживать слезы становится сложно, и он дает волю своим чувствам, выпуская их наружу и роняя соленые капли в стакан заполняет его снова до краев алкоголем. Руки дрожат, когда он подносит стакан к губам и две тонкие струйки проливаются на его пальцы, а затем на стол. Он бездумно вытирает рукавом столешницу сначала от пролитого алкоголя, а затем от своих слез, контролировать которые с каждой секундой становится все сложнее и сложнее. Едва сдерживая голос, чтобы не разбудить Кихена, он закрывает рот и глаза ладонями, когда вдруг чувствует мягкое прикосновение к своему плечу. Чангюн не реагирует, полагая, или, скорее, надеясь, что это ему мерещится. Он не хочет открывать глаза и слышать взволнованный голос, не хочет чувствовать его взгляд на себе и снова проходить через эту боль с начала. Кихен присаживается на корточки перед ним и бережно отрывает его ладони от лица, сразу же сжимая их в своих. В его взгляде нет ничего, он пустой, как и стакан Чангюна, в очередной раз опустошенный залпом. — Что случилось? — постепенно выходя из транса Чангюн слышит вопрос и вместо ответа его прорывает на неконтролируемые рыдания. Слезы капают на их ладони и Кихен стирает их бережно со своей и чужой кожи. — Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, в чем проблема, — Кихен дожидается, когда истерика Чангюна слегка сойдет на нет, но этот вопрос распаляет его с новой силой. В голову пролезает осознание, что это все тот же его Кихен, стремящийся помочь всем на свете. Все тот же Кихен с солнечной улыбкой, нежным, умиротворяющим голосом и мягкими, трепетными прикосновениями. Особенно больно сейчас осознавать, что он не видит улыбки, не слышит нежности в голосе, и даже вроде бы такие необходимые ласковые прикосновения сейчас чувствуются фальшивыми, разливая по телу только дополнительную боль вместо желанного тепла. Чангюн сгребает Кихена в объятия, утыкается носом в его плечо. Он прижимается к нему всем телом, обнимает крепко, словно пытается выдавить из него искренность и чувство. В нос ударяет такой знакомый, но словно совсем чужой аромат его тела и Чангюна дурманит им, пальцы неконтролируемо тянутся к подолу футболки, кажется, не коснись он сейчас его кожи пальцы отомрут. Он забирается ледяными, мокрыми от слез ладонями под одежду и проводит ими по позвоночнику снизу вверх. Кихен отшатывается и пытается вырваться, но Чангюн только крепче сжимает его в объятиях и невесомо касается губами шеи, задыхаясь ароматом и ощущением мягкой кожи. Еще не до конца опьяневшим мозгом он осознает, какую ошибку совершает, но неконтролируемое желание перебороть кажется чем-то совершенно невозможным. Кихен выдыхает, когда чувствует, как нежную кожу опаляет чужое дыхание, как влажными отметинами остаются короткие, осторожные поцелуи, а затем поймав удачный момент ловко выпутывается из крепкой хватки и с осуждением и страхом в глазах смотрит на Чангюна, пока тот цепляется за воздух в поисках исчезнувшего тепла. — Что ты делаешь? — пытаясь сохранять спокойствие спрашивает Кихен, отслеживая каждое движение и прижимая локоть к груди в защитной позе. — Ты мне скажи, — Чангюн расстроенно выдыхает и падает на стул, запрокидывает голову и едва сдерживается чтобы не завыть. — Зачем ты каждый раз устраиваешь это шоу? Для чего? Почему пытаешься мне помочь? Почему расстраиваешься, когда пью? Зачем ты делаешь все это, если больше не любишь меня как прежде? Его голос спокойный настолько, что это пугает сильнее крика. Шквал вопросов продолжает сыпаться и Кихен рад бы ответить, но ему не дают даже слова вставить. — Потому что я хочу снова тебя полюбить! — ситуации, в которых Кихен срывался на крик Чангюн мог по пальцам пересчитать, но сейчас он ошеломлен настолько, что только переводит на него вопросительный взгляд и тут же замолкает. — Все, что я делаю для тебя я делаю искренне. Мне жаль, если ты видишь в этом только шоу… — Повтори, — глаза Чангюна снова на мокром месте. — Мне жаль, если это выглядит недостаточно искренне. Есть вещи, которые я пока не в состоянии объяснить даже самому себе… — Нет, не это, — Чангюн поднимается и подходит вплотную к Кихену, заглядывая тому в душу через глаза, на что тот неосознанно делает шаг назад, упираясь спиной в столешницу. — Что ты хочешь снова сделать? — Я хочу снова тебя полюбить, — почти шепотом произносит Кихен, готовясь уворачиваться от удара. Вместо удара он получает сдавленную улыбку и опущенный взгляд. Чангюн молчит некоторое время, потупившись в пол, а затем поднимает глаза. В них теплится надежда, разливается океан нежности и любви. Он приближается к губам Кихена, оставляя всего несколько миллиметров и ждет, закрыв глаза. Обнажив душу в очередной раз, раскрыв свое израненное сердце он ждет ответа, но падает в пропасть, когда дрожащая ладонь слабо давит на его плечо, отодвигая от себя. — Прости, — Кихен неловко отводит взгляд и шмыгает носом. Чангюн кивает и разворачивается обратно к столу. Он наливает себе еще виски на несколько глотков, осушает стакан залпом и на непослушных ногах плетется к спальне. Кихен только провожает его виноватым взглядом до того момента, пока дверь за ним не захлопывается, чтобы сразу же после сползти вниз и беззвучно заплакать. Кихен ночует на диване, но не спит. Только ворочается с бока на бок, то бесконечно долго анализируя произошедшее, то срываясь на тихие рыдания в жесткую диванную подушку. Он чувствует себя виноватым, хотя разум и подсказывает обратное, сердцу все же неистово хочется сейчас ползать на коленях перед Чангюном и вымаливать прощения. Если понадобится, бить себя в грудь, обещая никогда такого не повторить. Рациональность всегда была его сильным качеством, но сейчас он даже для самого себя прекрасно понимает, что что-то определенно пошло не так. Из ниоткуда взявшиеся чувства душат голос здравомыслия, заставляя принимать абсурдные и нелогичные решения, заставляя говорить то, чего он говорить не хочет, делать то, чего делать не собирался. Мысленно продолжая корить себя за совершенный поступок, он поднимается с дивана, так и не почувствовав сна ни в одном глазу. На часах три утра, и у него есть несколько часов до того момента, как Чангюн проснется на работу. Очередное импульсивное, совершенно не характерное такому принципиальному Кихену решение уже принято, и он быстро одевается в первые попавшиеся под руку в коридоре вещи, даже не обращая внимания на то, кому они принадлежат и выскакивает в подъезд, испуганно озираясь по сторонам всю дорогу до первого этажа. На улице темно, медленно кружатся крупные хлопья снега, падая на красный от слез нос парня и обжигая холодом. Лишь несколько фонарей освещают вход в подъезд и снежинки поблескивают, пролетая сквозь приглушенные лучи. Где-то вдали шумят проезжающие автомобили, а в остальном тихо, как на кладбище. Кихен поеживается от холода, но быстро срывается почти на бег, позволяя чутью вести себя. На подкорке сознания словно сохранился привычный маршрут, и он идет по наитию, не глядя по сторонам, не узнавая местность, но определенно точно зная, что он на верном пути. Он останавливается также случайно на перекрестке, который стоило лишь завидеть издалека и его сердце издало пронзительный, восторженный писк. С раскрытым ртом он застывает перед одним из переходов, и перед глазами проносится отчетливо неправильная картина. Он видит самого себя со стороны, бездумно шагающего по заснеженной улице прямиком к этому самому переходу с другой стороны, не смотрящего по сторонам. Из-за угла дома появляется Чангюн и еще издалека засматривается на этого «второго» Кихена, следом срываясь на бег, когда тот буквально лезет под колеса автомобиля. Кихен падает на колени посреди заснеженной улицы, так стремительно и болезненно ударяясь об асфальт, словно силы вдруг полностью покинули его тело. Боль разносится по всему телу, кажется, одно колено кровоточит, но парень не обращает на этого внимания, закрывая глаза такими же разбитыми в кровь ладонями и срываясь на громкие рыдания. Чувство животного страха пронизывает его до костей, ладони сводит от неистового тремора и ощущения дыхания смерти за плечом. На самом же деле через плечо ему дышит опешивший Чангюн, настоящий, не из нахлынувших вдруг воспоминаний. Бережно кладет ладонь на его плечо, присаживаясь рядом на корточки и молча отнимает его ладони от лица, изучая масштабы трагедии. Он недовольно цыкает и качает головой, отчего Кихен чувствует себя провинившимся ребенком. Он уверен, что человек, которого он видит перед собой никто иной, как объект его фантазии, появившийся из-за угла и сорвавшийся на его спасение. Он проверяет, сжимая его ладонь в своей и тут же корчится от боли, пачкая пальцы Чангюна кровью. — Откуда ты знал, где меня искать? Откуда знал, что я ушел? — задает Кихен череду вопросов сквозь непрерывным потоком льющиеся слезы, срывающимся голосом, отчего Чангюна тончайшими иголками укалывает чувство вины, кажется, сразу по всему телу. — Это тоже находится в сфере вещей, которые ты забыл, — проговаривает спокойно Чангюн, помогая Кихену встать, — Я не хочу рассказывать тебе, это будет как спойлер к хорошему фильму. Ты обязательно вспомнишь и почувствуешь это снова, я тебе обещаю. Кихен смотрит в глаза улыбающемуся Чангюну и утерев последнюю слезу рукавом своей куртки бросается тому на шею, игнорируя саднящую боль в коленях и тут же снова срываясь на плач. Он шепчет ему на ухо извинения, сокрушаясь в своей глупости, умоляя понять его, все еще не отдавая себе отчета в том, что говорит. Слова будто рвутся из самой глубины замороженного некогда подсознания, которое все помнит. Помнит любовь и отчаянную потребность, помнит неистовое желание быть рядом, чувствовать каждой клеточкой своего тела чужое, тогда как здравый смысл до сих пор твердит одну и ту же, повторяющуюся изо дня в день фразу в разных ее вариациях. Но сейчас он затихает, отдаваясь лишь эхом в уголках сознания и не может перетянуть на себя внимание. Чангюн притягивает его к себе за поясницу одной рукой, а другой забирается в мягкие волосы, нежно тормоша их, отчетливо зная, что этот жест всегда помогает Кихену успокоиться. И действительно, спустя несколько минут рыданий он тяжело выдыхает, следом шмыгая носом и расслабляется, но объятия не разрывает. Ему думается, отстранись он сейчас и снова провалится в холодную темноту, где нет никого, кроме его больного воображения. Сейчас же, находясь в теплых объятиях, ощущая, как Чангюн осторожно перебирает его волосы, пропуская их между пальцев, он чувствует себя в безопасности. Ощущение правильности происходящего давит на виски, тогда как голос разума толкается изнутри, пытаясь это чувство отогнать. — Это я должен извиняться, — дождавшись тишины, начинает Чангюн, тоже не спеша отпускать Кихена, а затем усмехается, — У меня дежавю. — У меня тоже, — Кихен смеется, разнося вибрации по плечу Чангюна. Кихен смеется искренне, находя ситуацию глупой и забавной. Чангюн смеется сквозь боль, задаваясь вопросом, как много раз еще им придется пройти через одно и то же, чтобы наконец обрести то счастье, которое они имели. Одновременно с этим вопросом в голову пролезает и прозрение, сейчас ему очевиден дальнейший план действий, и он уверен, что это сработает. Должно сработать, иначе он точно расшибет свою голову об стену в отчаянии.

***

Утро встречает проливным дождем, барабанящим по старым металлическим козырькам так громко, что будит чутко спящего Кихена. Одеяло кажется слишком тяжелым и Кихен, будучи в полной уверенности, что это лишь ощущение, возникшее из-за его сильного нежелания сегодня вообще вылезать из постели, вяло потягивается, намереваясь перевернуться на другой бок и продолжить спать, но вслед за его движениями слышится недовольное мычание. Окончательно разлепивший глаза Кихен различает обвившее его всеми конечностями нечто, когда-то именуемое Им Чангюном и слабо усмехается, следом давя горькую улыбку. В мыслях пробегают воспоминания о том, как еще совсем недавно он боялся подойти на метр к этому человеку, как старался избегать любого контакта с ним, а уж тем более его попыток к сближению, но сейчас все ощущается если не правильным, то как минимум безопасным. Чангюн с ворчанием переворачивается на другой бок, отпуская Кихена из своей крепкой хватки и последнего это даже слегка расстраивает. Сон совсем не идет, а потому, с трудом выпутавшись из одеяла он направляется на кухню. Там обнаруживаются так и не убранные с вечера тарелки, пустые бутылки от вина, недопитый виски и целая гора посуды в раковине, что не может не обрадовать вечно скучающего дома в одиночестве Кихена: хотя какое-то занятие, пока Чангюн не проснется. Принявшись за уборку, он пропускает в мыслях вчерашний день по секундам, анализируя свое и чужое поведение. Выводы путаются в голове, слишком много неожиданных событий за один день, но одно очевидно — рассказать о некоторых подробностях точно стоит. Возможно, если Кихен сам не способен с этим разобраться, то Чангюн сможет помочь. Погруженный в свои размышления Кихен даже не замечает, как Чангюн появляется за его спиной и тихонько садится со стаканом воды, лишь изредка поглядывая на занятого делом парня. Кихен пугается его, когда разворачивается за полотенцем, едва не подпрыгивая на месте. — И тебе доброе утро, — нейтрально произносит Чангюн и делает еще один глоток, следом отводя взгляд. — Теперь ты снова меня боишься? — Нет… Я просто не слышал, как ты пришел, — обиженно тянет Кихен, хотя и понимает, чем вызваны такие подозрения, — Прости. Чангюн упирает печальный взгляд в окно, чему Кихен несказанно рад, ведь кажется, что встреться они глазами и он моментально превратится в пепел. Он пользуется возможностью и, опершись на столешницу, словно в страхе потерять равновесие, пытается собрать мысли в кучку. — Я хочу кое-что рассказать тебе, — реакции не следует, Чангюн лишь продолжает гипнотизировать взглядом несчастное окно, — Вчера, когда ты поцеловал меня, я сказал, что ничего не почувствовал. — Спасибо за напоминание, а то я уже почти забыл, — огрызается Чангюн, перебивая, и делает очередной глоток из, кажется, бесконечного стакана. — Но это не совсем правда, — Кихен проглатывает обиду и продолжает, — Когда я закрыл глаза, казалось, я на самом деле слышу шум прибоя, чувствую запах соленого ветра и океана. Я подумал, что это действие алкоголя, но мои ноги словно проваливались в мокрый, холодный песок, что просачивается между пальцев… Чангюн переводит на него взгляд, полный надежды, кажется, в его глазах застыли слезы. Он поправляет волосы дрожащими руками, проводит по ним пятерней и тяжело вздыхает, снова отводя взгляд. — Скажи, что ты не пытаешься шутить надо мной, — его голос срывается, а тремор переходит с ладоней на колени. — Это причина, по которой я поцеловал тебя еще раз, — печально произносит Кихен горькую правду, — Хотел удостовериться в своих ощущениях. — Получилось? — только и спрашивает еще сильнее расстроившийся Чангюн. — К сожалению, нет. — К сожалению? — переспрашивает Чангюн и улыбается. Беззлобно, ярко, искренне. У Кихена по телу мурашки размером с горошины от этой улыбки. — К сожалению, — повторяет он, ставя точку интонацией, утверждая безоговорочно и уверенно. Лицо Чангюна расцветает в очередной улыбке, такой согревающей что в хорошо проветренной маленькой кухне становится тепло. Дождь все еще барабанит по окнам, навевая тоску, но два направленных друг на друга осветленных честностью взгляда развеивают ее, не позволяя заполнить помещение. — Сделать тебе кофе? — буднично спрашивает Кихен, не разрывая зрительного контакта. — Да, пожалуйста. Я люблю… — Покрепче и без молока, — Кихен заканчивает фразу за него, кажется даже не совсем осознанно.