underwater

— Да где же он? Я уверен, что не мог его вытащить, — остановившись внезапно из-за загоревшегося значка на приборной панели Чангюн вынужден разложить караван снова, чтобы найти домкрат. Со злости он выкидывает из ящика все, что там лежит, и старенький потрепанный рюкзак со стуком отлетает далеко в сторону, открываясь на лету. Содержимое его беспорядочно рассыпается по полу. Среди старого хлама оттуда выпадает небольшой ежедневник с пожелтевшими страницами. Наблюдающий за картиной со стороны Кихен не удерживается от желания его поднять. Первая страница подписана его именем, и он, полностью отвергая подступающее чувство стыда, пролистывает страницы одну за одной. Среди коротких записей под эгидой «что купить» и бессмысленных едва ли разборчивых заметок вдруг обнаруживается полностью исписанная страница. Почерк у писавшего скачет, руки явно дрожали, когда он это писал, где-то встречаются небольшие пятна от потекшей шариковой ручки. Переборов секундное сомнение любопытство все же одерживает воображаемую схватку в его разуме, и он пробегается взглядом по странице сначала по диагонали, а затем снова, уже вчитываясь в каждое слово. «Осенью листья постепенно желтеют, отмирают, следом опадая на уже холодную землю и покрывая ее непроглядным полотном. Все между нами оборвалось мгновенно, словно меня самого завалило даже не листьями, а огромной снежной лавиной. Зима в моем сердце наступила стремительно и, кажется, ей нет конца и края. Сможешь ли ты однажды снова полюбить меня и растопить из вековых льдов?» Кихен читает строчки с замиранием сердца, бумага под пальцами кажется словно влажной от пролитых слез, что безусловно спрятаны за безликими буквами. Он не может разобрать, кем и когда были написаны эти строчки, но судя по застаревшему виду дневника, явно не в ближайшие несколько дней. Тем не менее, слова так отчетливо перекликаются с произошедшей в реальности ситуацией, что становится страшно. И несмотря на то, что Чангюн неоднократно заверял, что прятать ему нечего и все что есть в их общем доме соответственно их общее, Кихен пристыженно захлопывает дневник и прячет за спину, за секунду до того как Чангюн, наконец, встает, победно поднимая над головой домкрат. Чангюн сначала смотрит недоуменно, а затем переведя взгляд вниз и обнаружив старый рюкзак, складывает в голове два и два. Он, загадочно усмехаясь, принимается собирать разбросанные по полу вещи и укладывать их обратно в ящик, при этом периодически поглядывая на Кихена, а тот не знает куда себя деть и что делать. — Я же уже говорил, все что есть в нашем доме принадлежит и мне и тебе, — Чангюн поднимается, — Советский союз. Кихен понуро опустив взгляд достает книгу из-за спины, но теперь она словно обжигает пальцы леденящим огнем, когда он пытается ее открыть. Чужой воодушевляющий взгляд вопреки всему только добавляет смущения, но преодолев страх он все же раскрывает дневник ровно на той же странице. — Что тебя так напугало? — Чангюн встает рядом, заглядывая через плечо, — А, брось. Это просто полевые записки, которые мы оба периодически делали. Этакий дневник памяти. Чангюн говорит это прежде, чем читает страницу до конца, но следом отчетливо меняется в лице. Узнав в тексте почерк Кихена он только просит передать ему ежедневник, и с надеждой во взгляде перелистывает страницу, разочарованно выдыхая, когда обнаруживает, что, как и ожидалось, она последняя. Дальше только пустые, разлинованные листы, тоже слегка пожелтевшие. — Получается, — Чангюн делает многозначительную паузу, кажется, сам не до конца понимая, что это означает, — Ты писал это незадолго до аварии. Ты что-нибудь помнишь? Кихен только мотает головой, пытаясь уловить поток мысли Чангюна. А тот словно преображается в Шерлока Холмса, приставляя к подбородку большой и указательный пальцы и задумчиво всматриваясь в неровные буквы. — Ты описал мои мысли задолго до того, как они появились, — формулирует Чангюн свою мысль не самым понятным языком, но в очередной раз надеется, что его поймут. — Я думаю, это просто случайность, — пожимает Кихен плечами, явно избавившись от дурного предчувствия. — Я же не предсказатель. — Мы до сих пор не знаем всех возможностей соулмейтов, особенно нашей категории. Так что это может быть что угодно. Кихену хочется поспорить, ведь пускай он забыл многое, о пророческих способностях соулмейтов не слышал никогда до этого момента, но подсознательный страх вступить в конфликт все же вытесняет это желание. — Возможно, лебеди могут не только вступать в глубокий психологический контакт и пропускать текущие чувства партнера через себя, а еще и предсказывать их в переломные моменты, — он продолжает бормотать теории себе под нос, пока Кихен едва сдерживается чтобы раздраженно не вздохнуть. Но слушает внимательно, молча, просто из уважения. — Когда все вспомнишь, надо будет обязательно прояснить этот вопрос. Чангюн заканчивает мысль на удивительно положительной ноте, ярко улыбаясь. Его «когда» звучит так уверенно, что, кажется, Кихен тоже уже готов поверить в возможность этого события, готов так же светло улыбнуться в ответ, искренне смущаясь этой эмоции. Он убирает ежедневник в карман, словно носил его при себе всегда, намереваясь изучить подробнее в дальнейшем пути. К сожалению или счастью, ничего интереснее чем несколько красивых четверостиший, написанных едва разборчивым почерком, он там не находит. Зато они становятся поводом для обсуждения, когда Чангюн говорит, что лишь записывал его слова. — Тебя часто осеняло, когда ты был за рулем, — откровенничает Чангюн, улыбаясь натужно, словно воспоминания приносят ощутимую физически боль. — Наговаривал что-то, а я записывал за тобой. Поэтому так криво. Знаешь, сложно выводить каллиграфию, когда едешь по кочкам где-то в дебрях Тайги или пробираешься по льду Арктики вслепую, лишь надеясь не провалиться под воду. — Мы были в Арктике? — не скрывая удивления спрашивает Кихен, отрываясь от изучения ежедневника. — А Тайга тебя не удивляет? — беззлобно усмехается Чангюн. — Сложно назвать место, где мы не были. Почти каждая страна Евразии помнит наше присутствие. Проездом или стоянкой, но все же. Если попросишь перечислить, мне понадобится время, чтобы все вспомнить. — Расскажи, — смущаясь в очередной раз тянет Кихен, тут же откладывая ежедневник в бардачок. — Что конкретно? — теряется Чангюн, искренне не зная, с чего ему начать. — Самое запоминающееся.

***

Бесконечное море, затянутое толстым слоем льда. Завывающий за окнами ветер, будто старающийся снести тонкую крышу трейлера, кажется, даже покачивающий всю конструкцию. Единственную дорогу к цивилизации занесло еще два дня назад, последняя еда кончилась утром. Благо, запасы свежей воды можно получить всего лишь проведя несколько часов за долбежкой льда по-неандертальски. Именно этим занимается сейчас Чангюн, пока Кихен посмеиваясь фотографирует его из окна каравана. Заметив чужое веселье, парень не удерживается и неожиданно бросает увесистый снежок прямо в окно, заставляя другого сначала испуганно отшатнуться, а затем натянуть на лицо свой фирменный осуждающий взгляд. Чангюн усмехается, когда замечает начавшуюся внутри суету: Кихен одевается и явно намерен отомстить. Он крадется, полностью уверенный в том, что Чангюн не слышит оглушительного хруста снега, а тот отчаянно подыгрывает, но действительно удивляется, когда вместо ожидаемого снежка в спину чувствует, как ему на голову натягивают капюшон, а затем тащат в образовавшийся рядом сугроб. — Я вообще-то тут пытаюсь спасти наши жизни, — смирившись со своим положением и сидя в сугробе констатирует он серьезным голосом, а Кихен заливается смехом. — Прости, — произносит он, утирая варежкой покатившиеся от заливистого смеха слезы, — Ты так смешно серьезно разговариваешь, сидя задницей в сугробе. Скорости реакции Чангюна всегда можно было позавидовать, а вот Кихен в таких ситуациях всегда оказывался растяпой. Всего секунда и он оказывается повален рядом, при этом так филигранно и осторожно, что даже не успевает этого заметить, не то, что удариться. Перед раскрытыми в удивлении глазами только ярчайший, бьющий свет, заставляющий тут же поморщиться, и самодовольное лицо Чангюна, прижавшего его всем своим весом ко льду. Кихен в миротворческом жесте поднимает ладони вверх, обозначая принятие своего поражения, и улыбается так ярко, что солнце меркнет на его фоне. И только внезапное ощущение чужих теплых губ поверх своих собственных спасает от страха замерзнуть здесь насмерть. Чангюн целует медленно, поглощенный совершенно неожиданным приливом нежности, отстраняется лишь на секунду, чтобы почувствовать чужую тонкую улыбку и самому слабо приподнять уголки губ и снова прильнуть, опалив замерзшую кожу горячим выдохом. Перед закрытыми глазами от ярких лучшей ярко-красный оттенок, до сих пор не такой привычный, как безликая темнота, какую он видел все долгие годы своей жизни. Сейчас эти трепетные касания ощущаются глотком горячего чая на безводных просторах Арктики, а объятия — теплым пледом, таким необходимым в студеную арктическую зиму. — Что мы будем делать? — словно эта мысль вовсе не вылезала из головы юноши, он озвучивает этот вопрос едва оторвавшись от чужих губ, — Похоже, буран не скоро закончится. — Будем ловить рыбу, — совершенно серьезно, без толики иронии в голосе заявляет Чангюн, слезая с него и подавая руку, чтобы помочь подняться. Холодные, мокрые варежки напоминают ощущением на ладони о невероятной усталости. — Голыми руками. — Ты ведь это сейчас не серьезно? — Кихен поднимается и отряхивает одежду от снега, задает вопрос, не глядя на Чангюна. — Ну, почти, — он тоже принимается отряхивать налипший снег, — Не голыми руками, конечно, я тут… соорудил. Он указывает взглядом на валяющуюся в паре метров приблуду, собранную из, кажется, подпорок от старой палатки, самой обыкновенной швейной нитки и чего-то, что однажды называли гвоздем. — Я безумно хочу посмотреть на то, как ты поймаешь рыбу на это, — выделяя интонацией последнее слово, иронизирует Кихен. — А я и не буду этим заниматься, — отвлекаясь снова на выдалбливание лунки, говорит он достаточно громко, чтобы быть услышанным, — Я лунку сделал, удочку сделал, ловить ты будешь. — Тогда и ешь ее сырой, — завершает дискуссию Кихен, показательно ретируясь обратно к каравану. Чангюн улыбается слабо, глядя вниз, на почти появившийся просвет водной глади. Знает, что это всего лишь показательное выступление, а уже спустя несколько минут Кихен появится неподалеку и будет пытаться усовершенствовать его произведение искусства. И удить будет, если действительно потребуется, и даже слова поперек не вставит. Но нужно ему это, изобразить гордого белоручку, не терпящего приказов. То ли привычка, то ли изначальное родство душ помогло примириться с этой его чертой характера, к слову, даже мириться нужды не было. Ему было ясно его поведение как белый день, так же, как и нужда поставить себя на чуть более высокий уровень, вызванная только лишь стремлением никогда больше снова не упасть. И действительно, в этот раз в самом деле незаметно, он подкрадывается и выдает себя только начав тихо материться, когда, очевидно, задуманное не удалось осуществить. Чангюн лишь тихо посмеивается, когда слышит приближающиеся шаги. Скрежет снега своим затишьем обозначает, что позади него остановились и натянули выжидающее выражение лица. Словно по таймингам, он последний раз ударяет по льду своей такой же импровизированной как удочка киркой и обнажает заполняющую тут же лунку свежую воду. — Сначала надо набрать, сколько получится. Она тут чистейшая, можно пить не фильтруя. Но вот если ты все еще хочешь в душ, — задумчиво тянет Чангюн, поднимаясь, — То могу разве что предложить сделать лунку побольше. — А насос для тебя шутка? — все так же в грубой, но очевидно для Чангюна беззлобной манере Кихен указывает на уже подключенный к трейлеру агрегат. — Ну… — разочарованно сетует Чангюн, — … С каких пор ты начал помнить о таких вещах? Я так хотел посмотреть, как ты сиганешь в прорубь. — Сейчас ты туда сиганешь, только совсем не по собственному желанию, — Чангюн трусливо отступает, заметив огонек в чужих глазах, но затем приободряется. — А давай? — взгляд полный детского восторга, ухмылка на губах, знаменующая намерение не отступать от стрельнувшей в голову идеи. — Давай, — такой же заряд моментально появляется и в глазах Кихена, — Только сначала наберем. — Я подгоню поближе, жди тут, — осторожно намекает он на все же допущенный Кихеном прокол, ведь шланг просто не дотянется на такое расстояние. Да и бежать до тепла после купания в проруби будет поближе. Чангюну выпадает жребий быть первым. Но он, кажется даже не против, сам ведь предложил. Быстро сбрасывая всю свою одежду на снег, он прыгает, погружаясь с головой, а следом выныривает с ошалевшими глазами и слышит заливистый смех Кихена, который разве что пополам не сгибается. Наконец просмеявшись, он подает руку недовольно хмурящемуся Чангюну и накидывает на того полотенце, заботливо пригретое под курткой. Следом тоже раздевается и ныряет, но реакция у него чуть более сдержанная, вероятно, гордость не позволяет потерять лицо. Чангюн усмехается и подает ему руку, тут же притягивая к себе под полотенце. Опираясь друг на друга и едва волоча негнущиеся от холода ноги, они заползают в трейлер, захлопывают дверь, даже не позаботившись об оставшихся на улице вещах, расстилают насквозь мокрое полотенце и падают на него рядом, пытаясь отдышаться. Не лучшая идея, купаться в проруби, когда оба не ели около суток. Пытаясь согреться, жмутся друг к другу нагими телами, дрожа от холода. — Мы, наверное, распугали всю рыбу, — обреченно заявляет Кихен, стуча зубами. — Ее там и не было, — еще более разочарованно отвечает Чангюн, прижимая его крепче к себе.

***

— А что было дальше? — будто зачарованный, Кихен слушает его рассказ будто сказку на ночь и ловит секундное молчание, когда Чангюн выполняет сложное перестроение. — Самые вкусные хот-доги с заправки в нашей жизни, — отшучивается он, снова расслабляясь в кресле, — К утру буран кончился, появилась дорога. Бензина хватило впритык до заправки. Работники смотрели на нас как на дикарей, мы, кажется, на двоих тогда штук восемь взяли… Его голос затихает, когда знакомые места начинают проясняться в сознании. Будто ставший родным ларек, куда они бегали несколько раз, так и не решаясь уехать из этого места. Словно здесь застопорилось сознание обоих и не отпускало, держало крепко, обвивая щупальцами и затягивая все сильнее. Словно каждая березка приветливо машет своими кронами-ладошками заманивая и прельщая. Съезд на грунтовую дорогу сопровождается неслабой тряской, когда сначала автомобиль, а затем и караван подпрыгивают на каждой кочке. Чангюн сбавляет скорость и вцепляется в руль обеими руками, подаваясь вперед. Ветки деревьев со скрипом проходятся по стеклу автомобиля, так и намекая оставить на краске царапины. Крышу трейлера и вовсе то и дело оглаживают густые листьями ветви, со свистом отлетая следом. Сердце Чангюна замирает, когда он видит покосившуюся, с почти стершимися буквами, деревянную вывеску. Когда-то, отчетливым голубым здесь значилось «ДОЛ Радуга», но сейчас только три буквы висели на своих законных местах, тогда как остальные отвалились и название прослеживалось лишь оттенками выцветшей древесины. Сейчас, видя лишь градации серого, не знай он названия изначально, вряд ли бы вообще догадался. Чангюн глушит мотор прямо перед накренившимися воротами и выходит из авто, многозначительно поднимая взгляд на вывеску, будто бы отдавая честь и уважение месту. Кихен не понимает, но тоже выходит и встает рядом, устремляя сосредоточенный взгляд вверх, путая его в ниспадающих ветвях, несколько секунд ему требуется на осознание, а следом в голове щелкает предохранитель, выключается свет, и голова кружится заставляя отшатнуться. — Я ведь был здесь… В детстве, — тянет он задумчиво, прикладывая ладонь ко лбу, закрывая глаза от слепящего солнца и прищуриваясь. — Мы были, — также многозначительно исправляет его Чангюн и садится обратно. — Я все объясню тебе чуть позже, садись. После ворот следует около километра того, что едва поворачивается язык назвать дорогой. Мелкие деревца торчат из колей, так, что их приходится приминать, ускоряясь. Впереди виднеется опушка, но при приближении становится очевидно, что это большая площадь, уложенная уже давно потрескавшимися бетонными плитами, но поросшая травой так сильно, что издалека и не понятно. По сторонам виднеются небольшие бараки, такие же поросшие травой и деревьями, где-то развалившиеся, несколько вовсе обрушенных зданий, от которых остались только руины. Впереди, прямо напротив дороги через площадь, лишь одно хорошо сохранившееся здание, когда-то построенное из ярко-рыжего кирпича, сейчас скорее вмещающее в себе все оттенки серого. Чангюн останавливает машину в центре площади и глушит мотор, молча выходит. Кихен выползает вслед за ним с совершенно потерянным видом, будто еще секунда и он начнет щипать себя, проверяя, не сон ли все это. Чангюн словно отключившись от реальности медленно обводит взглядом все пространство, следом опуская взгляд и достает сигарету. Он выпускает вверх большое облако дыма, запрокинув голову, а затем докуривает, не двигаясь с места и не отводя взгляда от кирпичного здания. Кихен понимает, что лучше его сейчас не трогать, и это понимание приходит вовсе не из логических умозаключений, а просто как аксиома. Волнующие его вопросы, которых за несколько минут нахождения здесь скопилось уже слишком много отходят назад, так же, как и он сам встает позади Чангюна, едва слышно подкравшись и следует за его взглядом, изучая архитектурное творение. Шум, только прибывшей на автобусах, утомившейся долгой дорогой детворы пронзает барабанные перепонки вожатых и сопровождающих. Здесь и плачущие, кто горюет о разлуке с родителями и радостно восклицающие и скачущие вокруг друг друга закадычные друзья, не видевшиеся с прошлого лета, и некоторые потерянные дети, впервые прибывшие в подобное место, еще не понимающие, что им делать и куда податься. Среди таких — Кихен с Чангюном, приехавшие на двух разных автобусах, но каким-то чудом умудрившиеся оказаться рядом. Более привыкший к социуму Кихен пытается завязать ни к чему не обязывающий разговор, не зная, чем занять себя в ожидании построения и распределения по отрядам, но юноша лишь показательно фыркает, делает шаг в сторону и Кихен, пожав плечами, отправляется вместе со всем своим багажом искать более лояльного собеседника. Чангюн так и остается на отшибе, волком глядит на уходящий автобус и стреляет глазами в некоторых детей — своих знакомых, приехавших из того же детского дома, что и он. Поразмыслив немного, он решает прильнуть ближе к ним, когда замечает, что остался совсем один в углу площади, но стоит ему подхватить полупустую сумку на плечо, как громкий горн раздается по всей территории, привлекая внимание как детей, так и взрослых. Вожатые пытаются выстроить все так же громко галдящих детей в линейку, кто-то, из более опытных, уже сразу собирается в кучки своего возраста, но большинство просто встраиваются в шеренгу там, где ближе всего. Также поступает и Чангюн, с разочарованием обнаруживая уже через секунду, что приставучий парень со светлыми волосами вновь оказывается рядом с ним. Но, вроде бы, он уже весело обменивается любезностями с только что обретенными друзьями и внимания на него более не обращает, а потому мальчик расслабленно выдыхает. Объявлять отряды начинают по убыванию, первым озвучивают самый старший, четвертый. Когда одну группу детей уводит молодая девушка, становится слегка свободнее. После импозантная леди в длинном платье снова начинает перечислять имена и фамилии. На одном из них он чувствует, как его плеча слегка касается ткань чужой одежды и стоящий рядом выходит вперед, вставая в шеренгу своего отряда. Чангюн фыркает надменно, осознавая, что его новообретенный и уже с порога раздражающий знакомый еще и оказывается старше. Лениво провожая его взглядом, он все же чувствует напрягающую пустоту, когда тот уходит вместе с остальными. Глядя на то, как Чангюн потягивает сигарету с закрытыми глазами Кихен словно сам начинает слышать гомон толпы, звонкий детский смех, пугающе громкий звук горна. Словно снова видит пожилую леди, стоящую на трибуне и читающую имена с листа. Только сейчас от трибуны осталось одно название, — на деле это скорее полуразрушенная бетонная плита, слегка возвышающаяся над остальными. Сказать что-то и хочется, и колется. У Кихена ком в горле встает от нахлынувших воспоминаний и холод по коже от проникающегося моментом Чангюна. И слова так и не собираются в осмысленные предложения замерзая где-то на кончике языка, заставляя его прилипнуть к небу. Дрожащая ладонь мягко ложится на чужое плечо в молчаливом жесте. Что значит этот жест Кихен и сам не до конца понимает, но механически слегка сжимает пальцы, передавая другому свою дрожь. — Тебе не рановато курить? — ладонь уверенно ложится на плечо ребенка, крепко его сжимая и заставляя испуганно дернуться. Парнишка резко оборачивается, пытаясь было скрыть следы преступления, но быстро меняется в лице, когда видит в вопрошающем вовсе не вожатого. — Не твое собачье дело, — грубо парирует он и собирается уйти, когда его грубо хватают за локоть и снова разворачивают. — Как капитан своего отряда я должен следить за младшими, — парирует он, прожигая Чангюна суровым взглядом, в глубине которого виднеются тонкие нотки страха. — Поэтому, брось, пожалуйста, или мне придется отвести тебя к твоему вожатому. — Стукач ебаный, — он проглатывает второе слово, понижая голос, — Вот, видишь, бросил? Теперь отвали. — Он выкидывает наполовину выкуренную сигарету подальше от себя и дергает рукой, пытаясь вырваться из захвата. — Тебе бы стоило поучиться вежливости, — Кихен показательно отряхивает ладонь о ладонь, словно прикоснулся к чему-то мерзкому. — Еще раз увижу и ты так легко не отделаешься. Он ретируется, слыша вдогонку очередное оскорбление, но ответить не решается, с трудом сохраняя дыхание от нахлынувшего страха. Он сам не понимает, почему полез в разборку, почему не прошел мимо, сделав вид, что не заметил и зачем придумал легенду про капитанов, обязанных следить за младшими. Словно что-то внутри двигало им в этот момент, нечто не поддающееся объяснению и логическим умозаключениям. Чангюн горько усмехается, когда чувствует чужие прикосновения, опускает голову и отбрасывает сигарету далеко вперед, показательно сопроводив ее взглядом. Кихен тоже улыбается смутно, будто прокручивая перед глазами внезапно ставшие такими яркими воспоминания из детства. Кихен все еще не спешит задавать вопросы, словно постепенно получая ответы на часть из них самостоятельно. Он будто ждет, когда Чангюн наконец полностью выйдет из транса и, как обещал, расскажет о том, что происходит. — Давай прогуляемся? — он поворачивает голову, позволяя Кихену увидеть застывшие в его глазах слезы. Ярко на солнце поблескивают осколки разбитых стекол, они же жалобно хрустят под ногами. Мелкие деревянные строения, от которых остались лишь опоры вызывают в душе опустошение, словно заставляя проассоциировать их с самими собой. Рядом с некогда просторной библиотекой с панорамными окнами сейчас разбросаны ошметки книг, некоторые еще даже сохранившие свой облик, видимо выкинутые на улицу совсем недавно. Следы пребывания здесь туристов или мародеров прослеживаются — вывернутые батареи в помещениях, остатки разведенных некогда костров, местами пластиковые бутылки и другой брошенный мусор, но конкретно сейчас помимо них в лагере ни души. Слышно только как птицы общаются, перелетая с ветки на ветку с характерным шелестом крыльев и листвы. Голос леса, захватившего когда-то полностью принадлежащую человеку территорию, блаженно умиротворяет сознание и позволяет перенестись мыслями в далекое, беззаботное детство. Во времена, когда все было проще, когда чтобы наладить контакт с человеком нужно было всего лишь сходиться интересами и быть приблизительно одного возраста, и то не обязательно. Когда не нужно было выяснять отношения часами, устанавливать рамки и думать слишком много. «Во времена, когда я еще не знал Чангюна» — проносится стремительно в голове у Кихена словно ветром надутое продолжение. Словно черные вороны что поют свои песни на высоте приносят тяжелые мысли в его голову, заставляя сомневаться, правильно ли вообще все, что он пытается сделать и есть ли в этом хоть какой-то смысл. «Может вселенная сама распорядилась, чтобы это произошло?» — парень пытается вытряхнуть навязчивые мысли из головы, чем привлекает внимание Чангюна. Кихен ждет очередного допроса с пристрастием, но тот лишь обводит его взглядом за секунду и возвращается к молчаливому созерцанию окружения. Здесь еще не лежит снег, чему он очень радуется, обнаружив, наконец, узкую, еще не успевшую окончательно зарасти лесную тропинку, ведущую к озеру. Видимо, местные до сих пор пользуются этим пляжем, хотя и сразу после попадания на песок их встречает огромный знак «купание запрещено», наряду со знаками, запрещающими разведение костров и призывающими беречь лес. Чангюн, только оказавшись там, начинает оглядываться по сторонам и будто примиряться, то отходя на несколько шагов назад, то наоборот, подходя ближе. Знойный, последний день августа, а по совместительству — последний день смены в летнем лагере. Запревшую ребятню строят около озера, чтобы сделать прощальное фото на память. Чангюна эта идея не сильно прельщает, и он пытается забиться подальше, лишь бы на фото можно было едва разглядеть его макушку, но вожатая быстро замечает его и оттягивает за локоть в край ряда, заставляет встать ближе к другим детям. И каково же становится его разочарование, когда рядом снова обнаруживается тот занудный выскочка из старшего отряда. Чангюн отчаянно пытается изображать, что не замечает его, тогда как Кихен в самом деле не обращает на него внимания. Это и служит причиной тому, что Кихен, отводя руку в сторону, случайно задевает Чангюна и тот, не удержав равновесия от неожиданности позорно плюхается в воду прямо в момент, когда «вылетает птичка». — Я тогда подумал, что ты это специально, — улыбается Чангюн, держа на вытянутой руке фотографию таким образом, чтобы она дополняла существующую реальность, — Хотел даже с кулаками наброситься, но ты оказался быстрее. Помог мне встать, отдал свою одежду и очень долго извинялся. — Я помню это, — начинает Кихен, вглядываясь в фотографию, словно пытаясь разглядеть что-то очень важное, — Никогда бы не подумал, что это был ты. — Я тоже, — он снова усмехается, — Мы выяснили это случайно, когда просто обменивались историями из детства. Перерыли огромную кучу твоих фотоальбомов, чтобы найти эту фотографию, потому что я тогда ее не стал брать. — А почему мы тогда не… — Кихен запинается, не зная, как правильно сформулировать, но Чангюн понимает вопрос без слов. — Были слишком молоды, — коротко отвечает он все еще не отводя взгляда с фотографии. Остаток дня они так и проводят за бесконечной прогулкой по лагерю, обмениваясь различными историями из детства. Чангюн покорно слушает те рассказы Кихена, которые уже знает наизусть и искренне делится своими, будто в первый раз. Становится легко, словно они в самом деле перенеслись в детство. Шагать становится легче, говорить проще, раскрываться приятнее. Чангюна впервые за долгое время отпускает навязчивое, преследующее перманентно чувство постоянно нарастающей тревоги, словно он смог сбросить с плеч неподъемный груз, что все время тянул его к земле. Ближе к вечеру они разводят костер, невзирая на запрет и устроившись на притащенных кем-то из леса пеньках жарят хлеб на огне, не переставая говорить о прошлом. Спустя еще какое-то время, когда ночная тьма уже полноценно вступает в свои права и единственным освещением остается угасающий костер, Чангюн приносит из трейлера расстроенную гитару и после длительных мучений по ее настройке затягивает «Группу крови». Ценность момента подкрепляется тем, что, приоткрыв глаза лишь на секунду, он видит, как на мгновение лицо Кихена, сидящего напротив и также забвенно подпевающего с детства знакомому тексту опаляется красным отливом последней вспышки, стремящегося погаснуть костра.