underwater

Засыпать этой ночью рядом в разы проще, чем во все предыдущие. Разморенный Чангюн засыпает быстро, лишь несколько минут наблюдая за копошащимся в телефоне Кихеном. Даже яркий свет экрана не мешает ему уснуть, как это бывало обычно. Слабое чувство облегчения приятно дурманит обезумевшее от горя сердце, а накопившаяся за долгую дорогу усталость окончательно помогает расслабиться. Только Кихен уснуть не может никак. И дело вовсе не в том дискомфорте, что мешал раньше. Мысли в голове роятся бесконечной непроглядной тьмой, заслоняя собой все светлое в душе. За секунды мечутся от волшебной утопии к полному краху империи, предвещаемому таким огромным количеством факторов. Если бы мозг Кихена был компьютером, то он бы сейчас выдал синий экран смерти. Появившаяся от обилия эмоций тревога вызывает дрожь и кончики пальцев холодеют. Следом появляется и ощущение морозности, на самом деле отлично прогретого, воздуха внутри трейлера. Он кутается в одеяло, пряча под него ледяной на ощупь кончик носа, но это не помогает унять только усиливающуюся дрожь. Едва показавшийся из-под одеяла взгляд скользит в сторону Чангюна. Через секунду уже судорожно жмурясь и хмуря брови он отворачивается резко, мотает головой, словно самого себя пытаясь в чем-то убедить. Успокоившись немного, спустя пару минут, он оборачивается, наблюдая, как вздымается чужая грудь от размеренного, глубокого дыхания. Вспоминая еще не остывший недавний разговор, рациональность стремится завоевать главенствующее место в его сознании, но сопротивляться чему-то рвущемуся из недр души становится почти невозможно. Он снова поворачивается на другой бок, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. На самом деле, он знал, что сделает это еще тогда, когда эта мысль только впервые проникла в сознание. Знал, что несмотря на все свои бравады он не сможет сопротивляться возникающим желаниям, как бы сильна ни была его рациональная точка зрения. Холодная ладонь проскальзывает под огромным двуспальным одеялом и касается плоского живота, замирая на секунду. Будто боясь быть пойманным он слишком осторожно придвигается ближе, пальцы скользят дальше и он слегка расслабляет руку, пробуя, не проснется ли Чангюн, когда почувствует ее тяжесть на себе. Тепло чужого тела дурманит, отгоняя страх и сомнения. Он все же не решается положить голову на его плечо и лишь обнимает одной рукой, носом утыкаясь куда-то в области ребер. Только выдохнув облегченно, но все еще съедая себя изнутри сомнениями, он расслабляется, пригреваясь рядом, как Чангюн ворочается, поворачиваясь на бок к нему лицом. Он, не просыпаясь, укладывает тяжелую ладонь на его плечи и притягивает к себе крепче, заставляя уткнуться холодным носом в свою грудь. Кихен на несколько секунд забывает, как дышать. А спустя эти секунды словно впервые с момента аварии вдыхает полной грудью. Чувствуя его теплое дыхание, растекающееся по макушке, ощущая под пальцами скрытую одеждой горячую кожу, расслабление приходит стремительно, ветром унося нависающие до этого грозные тучи. Он выдыхает, горячо опаляя чужую шею прежде, чем провалиться в сон.

***

Чангюн просыпается посреди ночи от необычного ощущения, словно спину царапает вредная кошка. Не сразу придя в себя, он пытается отмахнуться, но быстро осознает некоторую скованность в движениях. Раскрыв глаза и некоторое время всматриваясь в ночную темноту, он наконец понимает причину своего пробуждения. Кихен неосознанно, нервно жмется к нему ближе, сминая ткань футболки на его спине и случайно царапая кожу под ней ногтями. Его дыхание сбивается, он дергает головой, словно пытаясь отогнать назойливое насекомое, что то и дело садится на лицо. Секундная улыбка сменяется обеспокоенностью, счастье от такой необходимой близости болезненно перетекает в тревогу. Мягко ладонь с плеч соскальзывает на лопатки, большим пальцем очерчивая выступающие косточки. Сухие губы касаются шелковистых волос на макушке, «я с тобой», — шепчут следом, а звук путается в локонах, пуская дрожь по чужим и собственным ладоням. А с других губ слетают, едва различимо, утопая в широкой груди всего несколько букв, складывающихся в имя. Чангюна ударяет током. Ладонь, плавно гладящая спину, замирает мгновенно, словно врезавшись в невидимое препятствие. Это имя всегда вызывало в его сердце неконтролируемую злобу и желание сломать что-нибудь об голову его обладательницы. Он просыпается мгновенно, будто моментально стирая грань между сном и реальностью и злится только сильнее, чувствуя, что Кихен расслабляется в его руках и снова начинает дышать ровно. Чангюн нервно кусает губы, разрываясь между опрометчивым желанием разбудить парня и вытащить из него всю правду по мелким кусочкам и рациональным осознанием, что это глупая привычка, оставшаяся из прошлого. — На самом деле, у меня вроде как была девушка, — начинает Кихен совершенно не стесняясь и не ожидая, что это может вызвать негативную реакцию. Глядя куда-то в сторону, он не замечает, как наливаются кровью чужие глаза, — Она была моим другом долгое время, а затем призналась, что она, как сама выразилась, «бракованная». То есть, у нее не было соулмейта. — Кихен спокойно отпивает обжигающий чай из железной кружки, все еще не замечая в полумраке напряженного, буравящего взгляда. — Мы встречались какое-то время просто потому, что мне стало ее жалко. А потом я понял, что совершаю ошибку и оборвал с ней все связи одним днем. Даже не знаю, что с ней сейчас. В его голосе слышится сожаление и стыд. Он рассчитывает услышать слова поддержки, но встречается лишь с молчаливым укором. Кихен знает этот взгляд, но совершенно не представляет каждый раз, что с ним делать, а потому лишь начинает нелепо оправдываться. — Расслабься, между нами ничего не было, — он одаривает Чангюна своим уверенным взглядом, стараясь таким образом его успокоить, — Мы ходили за ручку, а о большем даже речи не заходило. Я рассказываю тебе это лишь потому, что не хочу что-либо скрывать. А еще потому, что мне стыдно за это. За то, что подарил ей ложную надежду и за то, как в итоге поступил. Чангюн заламывает пальцы под столом и пытается выглядеть спокойнее. Раздражение только нарастает с каждой подробностью и справиться со своими эмоциями он не в состоянии. — Пожалуйста, — выдавливает он сквозь зубы, едва сдерживая рвущуюся наружу злобу, — Никогда больше не произноси при мне это имя. Появившаяся на секунду картинка перед глазами чуть не вызывает рвотный рефлекс. Интерпретация того, как Кихен «ходит за ручку» с кем-то другим рисуется в сознании слишком ярко, чтобы можно было отреагировать спокойно. Чангюн сам не может понять, откуда родилась такая сильная ревность, но за секунду в сознании поселяется мысль, что за Кихена он готов жить и умереть. Если понадобится — похоронить под пеплом все живое, чтобы спасти его. И это чувство взрывается внутри чем-то до сих пор неизведанным, неясным и туманным. Брови болезненно сводит от напряжения за те короткие секунды, пока Кихен встает из-за стола и подходит к нему. Чужая ладонь ложится на его собственную и заставляет тоже подняться, сжимая похолодевшие пальцы. — С момента, как я не смог уйти из твоей квартиры в ту холодную ночь, — Кихен медленно поднимает взгляд с их сцепленных рук к глазам Чангюна, а затем кладет вторую ладонь на его щеку, когда тот пытается отвернуться, — и до самой смерти мне не нужен никто, кроме тебя. — Он дожидается момента, когда огонь в глазах напротив вспыхивает в последний раз, следом медленно начиная угасать. Делает полшага вперед и пальцы скользят с щеки на шею, следом забираясь в волосы на затылке. — И об этом я точно никогда не пожалею. Последнее слово тонет в мягком поцелуе в уголок губ. Чангюн выдыхает, чувствуя, как Кихен носом проводит по коже щеки. За секунду злоба трансформируется в непреодолимое чувство стыда, и он крепко сжимает Кихена в объятиях. — Прости, — почти всхлипывая шепчет он, утыкаясь в чужое плечо, — Даже мысль о том, что я мог тебя потерять, превращает меня в чудовище. — Проехали, — тихо смеется Кихен и слегка отстраняется, чтобы снова поцеловать. Несмотря на рациональное осознание и воспроизведенный в мыслях диалог эти объятия словно становятся отвратительны Чангюну. Преодолевая противоречащие чувства, он осторожно выпутывается, отворачиваясь к Кихену спиной, и оставляет его с пустотой. Еще час, а по ощущениям и того больше, он продолжает нервно кусать губы и перебирать в голове варианты, вспоминать в подробностях тот разговор и корить себя за излишнюю вспыльчивость. В конце концов только внезапно нахлынувшая снова усталость помогает ему отключиться. Утром Чангюн просыпается с невыносимой головной болью. С момента его ночного пробуждения прошло словно всего несколько секунд. Но желания подольше понежиться в теплой постели нет совершенно, ведь он ощущает чужое присутствие и слышит дыхание, а потому почти сразу вскакивает, словно пытаясь сбежать. Беспокоившие ночью мысли просыпаются вместе с ним, в голове начинает звонить раздражающе громкий колокольчик, и он выходит на улицу в чем был, надеясь, что утренняя сигарета и морозный воздух смогут освежить его сознание. Содрогаясь на холодном ветру, он действительно немного успокаивается, но принять правильное решение все еще не может. Разрываясь между желанием обсудить и спустить на тормозах, забыв, как страшный сон, он даже не замечает, как на его плечах оказывается накинутый кем-то пуховик. Также он игнорирует мягко брошенное попутно «Доброе утро», даже не специально, а действительно не услышав, настолько глубоко погрузившись в собственные мысли. Только развернувшись, намереваясь отправиться обратно в трейлер, он застигает Кихена, смотрящего на него пустым, потерянным взглядом. Даже отшатывается слегка, действительно не ожидая его увидеть. — Прости, задумался, — он отводит взгляд, — Позавтракаем и выезжаем. Снова сбегает, тенью проплывая за спину Кихена, что непонимающе глядит ему вслед. Кихен тяжело вздыхает, рывком опуская голову и сжимая ладони в кулаки. Он оглядывается по сторонам, ища в порыве нахлынувшей злости на самого себя что-нибудь, чем можно убиться. Острые колья впиваются в продрогшее тело, подступающее чувство тошноты только усугубляет состояние, вынуждая обрывисто метаться. Холодно не из-за погоды, а от осознания, что опять совершил ошибку, снова откатил едва наладившееся между ними тепло к безжалостной холодильной камере. Дрожь окутывает тело, и ему не остается ничего, кроме как с так и опущенной головой подняться в трейлер и позавтракать в тишине, сидя напротив человека, к которому еще несколько часов назад непреодолимо тянуло. Тянуло так же сильно, как сейчас отталкивает, как сейчас пугает каждое его движение. У Кихена кружится голова от роящихся в ней мыслей. Они словно создают ураганы, что застилают все обозримое пространство шумом, болезненно давящим на перепонки. Сил на разговор у него так и не находится, все в той же тишине они собирают трейлер и снова выдвигаются в неизведанные дали. Изъезженные тысячи раз маршруты, знакомые до каждого фонаря, каждой выбоины и трещины на полотне, становятся чужими. Они все еще помнят их счастливых, едущих в тишине или оживленно спорящих о чем-то, подпевающих жизнеутверждающим песням, или в легком спокойствии слабо постукивающих пальцами в такт размеренной мелодии. Дорога уносится вдаль бесконечным полотном и подступающие слезы так и просятся быть оброненными, но Чангюн держится, собирая внутри себя нечто давно разбившееся на куски, то, что уже неоднократно было облито клеем, но все еще разваливалось от малейшего прикосновения. Это нечто видится Чангюну бирюзовой античной вазой, наполненной его слезами, — стоит ей снова дать трещину, как глаза предательски намокают. Кихен не видит, но чувствует его боль, молча пытается удержать в ладонях воображаемую вазу, но руки дрожат, осколки осыпаются, впиваясь в нежную кожу, словно страх разрезает ее, оставляя глубокие раны.

«Я делаю это неправильно»

А возможно ли вообще правильно удержать разбитую вазу, да еще так, чтобы из нее не пролилось и капли? А можно ли сделать это, когда вы оба то и дело роняете ее, разбивая на еще более мелкие осколки? Под эти вопросы дорога стремительно убегает вдаль, пока Кихен гипнотизирует ее взглядом. Он выдыхает, стараясь сделать это как можно незаметнее и опрокидывает голову назад. Теперь перед глазами только высокий потолок авто, и лишь краем взгляда он цепляет уходящий вдаль серпантин и чужое напряженное лицо.

«Я буду носить эту воду в решете, если понадобится, но больше не причиню ему боль»

— Куда мы едем теперь? — все же дрожащим голосом, хотя и старался звучать как можно более непринужденно, делая вид, что все в порядке, спрашивает Кихен, не переводя взгляд на Чангюна. — Я не знаю, — ему требуется удивительно много времени, чтобы озвучить ответ. Еще одна длительная пауза повисает следом, и Кихен уже было думает, что продолжения не последует, — Куда-то…, где ты наконец все вспомнишь. Место, которое избавит меня от всей этой боли. Чангюн бессознательно давит на газ, словно пытаясь приблизить это волшебное, особенное место. Его не покидает ощущение, что они без толку теряют время, надеясь на чудо, а в сознание уже постепенно закрадываются сомнения в том, что оно вообще случится. Он не смотрит на Кихена даже когда тот оборачивается к нему почти всем телом. — Я думаю, нам стоит об этом поговорить, — изо всех сил скрывая дрожь в голосе тихо произносит он, не ожидая той бурной реакции, что следует за его словами. Чангюн резко давит по тормозам, отчего у обоих срабатывают ремни и автомобиль с противным скрипом оставляет за собой полосу от шин. Кихен пропускает вздох. Чангюн делает несколько глубоких вдохов и съезжает на обочину, пытаясь успокоить нервы. — Здесь не о чем говорить, — спокойно, тихо, гипнотизируя взглядом похожий на быка символ на руле, произносит Чангюн, — Просто больше никогда так не делай. Прошу. — Хорошо, прости, — Кихен не понимает, но соглашается, боясь разозлить того еще сильнее, — Я не пытаюсь оправдываться, но это действительно получилось случайно. — Я просто постараюсь об этом забыть, — Чангюн игнорирует плывущую перед глазами красную пелену, что только густеет при прокручивании в сознании событий прошлой ночи, а особенно больно становится в момент, когда в мыслях фиксируется аксиома, что ее Кихен помнит. Бессмысленная зависть и гложущая сердце ревность поселяются в нем и выдавливают наружу все остальные чувства, что некогда цветной материей оседают на пол и растворяются словно сахар в чашке горячего чая. Они оба уверены, что говорят об одном и том же. Кихен расслабленно выдыхает, когда Чангюн снова осторожно трогается с места и, кажется, даже выглядит более спокойным. Перекресток за перекрестком пролетает бесконечная трасcа, обрамленная глухими лесами, изредка мелькающими полями и домиками. Тишина уже не гложет сознание, скорее отрезвляет мысли и спускает с небес на землю. Словно черная полоса сменяется серой, градиентом постепенно стремящейся перейти в кристально белый. Дышать будто становится легче, но спертый воздух давит на легкие, как мелкие иголки впиваются в грудь. Неунимающееся чувство тревоги так и поселяется в небольшом пространстве автомобиля и не дает ни одному из них произнести и слова. Тем не менее, это напряжение густое и тяжелое, но уже не режущее насквозь, не изничтожающее нервы и не вызывающее головокружения. — Ты не хочешь вернуться домой? — первым разрезает тишину Чангюн своим низким голосом, слегка притормаживая, но все еще не глядя на Кихена. — В смысле? — смеется Кихен, — Мой дом там, где есть ты. — А ты? — осторожно отвечает он вопросом на вопрос, успевая мысленно себя укорить за это и испугаться. — Я не знаю, — Чангюн вздыхает, — Поэтому спрашиваю тебя. — Я тоже, — Кихен стыдливо отводит взгляд, — Но думаю стоит довести начатое до конца. Чангюн выглядит совершенно расслабленным, держа руль одной рукой, но его взгляд пуст, как и километры дороги позади них. Он облокачивается на спинку всем телом, пытаясь таким образом заставить мозг думать, что он действительно спокоен. — К сожалению, я все меньше и меньше верю, что это поможет, — в его голосе слышатся зарождающиеся слезы. Кихен буквально может увидеть, как после этих слов воздушным потоком его искренности сдувает спертый воздух напряжения между ними. И снова окрашивается в черный, ведь хоть и из благих намерений, такую правду слышать откровенно горько. Этот привкус оседает на языке и вынуждает судорожно сглотнуть, в попытке от него избавиться. — Наверное, это единственное, что мы можем делать, — слишком серьезно отвечает Кихен, на секунду переводя изучающий взгляд на Чангюна, — Отвечая откровенностью на откровенность… — секундное сомнение как легкий укол под ребро заставляет его вздрогнуть, — Я все чаще чувствую эту необъяснимую тягу к тебе. Даже ситуация… — Может нам стоит сепарироваться на какое-то время? — грубо перебивает его Чангюн, предвосхищая, что именно тот собирается вспомнить. Хоть и не видя связи, снова затягивать этот разговор он точно не хочет. Кихен сглатывает нервно, внутренне чутье подсказывает, что может это и рационально правильное решение, но совершенно не то, чего ему бы действительно хотелось. Этот разговор, неспешный и спокойный, — как сложнейшая партия в шахматах, когда один шаг может привести тебя или к победе, или к полному поражению. — Я не хочу, — он принимает рискованное, но единственно верное, по его мнению, решение, мысленно готовясь выпрыгивать из автомобиля на полном ходу, он переводит взгляд на Чангюна. А Чангюн усмехается так нежно, что по шее невольно проходит холод. Прикрывает глаза лишь на секунду, затем, даже как-то нервно, возвращая взгляд на дорогу. Молчит, словно растягивая удовольствие, будто перекатывая в мыслях как на языке произнесенные другим слова. Кихена пугает и завораживает его реакция, не в состоянии оторвать взгляда он забывает о том, что ему нужно дышать. — Я покажу тебе еще одно место, а потом вернемся домой, — Чангюн снова слабо улыбается, — Что скажешь? — Что угодно, пока ты рядом. Слова на этот раз одновременно звучат в мыслях Чангюна и на самом деле. Он этого не осознает, зато сполна осознает Кихен, губы которого произнося это короткое предложение будто действовали в отрыве от его желания. Нервно добавляя к сказанному короткое «да» и отводя взгляд к окну, он чувствует, как необъяснимое тепло разливается по телу, только добавляя новых вопросов к самому себе. Ворох чувств копошится где-то в самом сердце, вызывая невыносимый зуд и желание расчесать кожу в кровь. И вся эта вакханалия тонет в бездне, когда очередная короткая усмешка слева разрезает установившееся молчание. Следом тихий щелчок предвещает наполнение пространства приятной мелодией, кажущейся такой знакомой, что Кихен вот-вот готов начать подпевать.