underwater

Чангюна душит одиночество. Душит так сильно, что оставаться наедине с самим собой становится невыносимо, даже на жалкие десять минут перед тем, как провалиться в пустой сон без сновидений. Хорошо или плохо, но сам он успокаивает себя тем, что хотя бы кошмары больше не тревожат. Каждый вечер с бутылкой алкоголя в руках и непременно несколькими отвлекающими факторами, чтобы рассредоточить свое внимание достаточно, лишь бы не дать сознанию провалиться в размышления. Не помогало забыть и новое хобби, в виде попытки продолжить брошенные еще в юношестве занятия гитарой. Слишком сильно это напоминало о нем. Не спасла одержимость саморазвитием: совершенно случайно увиденная им реклама курсов японского сначала подарила жажду к жизни и желание проводить вечера, не уткнувшись в стену под какофонию шума из телевизора, музыки и противной повторяющейся мелодии из игры на телефоне, а занимаясь чем-то полезным. Но также быстро изучения языка стало слишком трудоемким процессом, а потому двухмесячные оплаченные курсы закончились для него всего лишь через неделю. Выжигающие мышцы ежедневные тренировки по вечерам, также помогли, но лишь ненадолго, и едва шлейфом пройдясь по уничтоженной самооценке разбили вдребезги желание вставать с кровати куда-либо помимо спортзала. Тройничный нерв жестоко оповещает своего владельца пронзающей болью о том, что с алкоголем на сегодня явно стоит завязывать. Знакомое неприятное ощущение все еще пугает до дрожи. Чангюн оставляет бутылку подальше от себя, достаточно далеко, чтобы было лень встать за ней просто так, но не ограничивая себя в возможности схватить ее мигом, если снова станет хуже. Запрокинув голову на диван и уставившись в потолок, он в очередной раз со страхом и болью пускает свое зачарованное сознание на прогулку по самым тяжелым и болезненным мыслям. Внутри скребется что-то, царапая когтями наружу, отчего подходит приступ то ли тошноты, то ли щекотки. Это нечто — еще теплое, но оно плачет жалобно и медленно-медленно моргает глазами будто готовясь проститься с жизнью. Но умирать молча было бы слишком просто и несправедливо, после всего, что это существо живущее внутри подарило. Как отдавало себя по кусочкам, рождало чувство, раздвигало горизонты и открывало широкие объятия. Как ластилось нежно, шершавым языком вылизывая раненную кожу, как оборонялось со вздыбленной шерстью наступая на противника в несколько раз больше себя. Чангюн вытягивает вперед ладони пытаясь это незыблемое удержать, но оно ускользает через крепко сомкнутые пальцы. Алкогольный тремор только усложняет в принципе невыполнимую воображаемую задачу, и он лишь задумчиво разглядывает свои собственные руки, бледные, с отросшими слишком сильно ногтями, с ранками, оставшимися от навязчивого желания расчесывать кожу до крови. Терпение в очередной раз подводит, и, совершив неудобный маневр и едва не потянув поясницу он снова прикладывается к бутылке какого-то паршивого коньяка и делает пару глотков. Челюсть сводит еще сильнее, пронзает как будто иглой, а в дополнение от испуга и неожиданности он давится, долго пытаясь откашляться и, кажется, даже немного трезвеет после произошедшего. Немного придя в себя и отдышавшись, он смотрит на время. Часы показывают только начало одиннадцатого часа ночи, а заодно он сверяет дату. Нехитрые быстрые вычисления в течение нескольких секунд, и он обреченно опускает взгляд, осознавая, что с того злополучного дня прошел уже почти целый месяц, а он до сих пор не сдвинулся с мертвой точки. Протирает глаза, вовсе не от усталости, а лишь пытаясь на место поставить фокус, что потерялся от скопившихся в глазах слез и в крови — алкоголя. Снова переводит взгляд на ладони, стоит лишь оторвать их от лица. В глазах темнеет после усиленного трения, и картинка появляется отрывками, — так открывается сцена перед зрителем, когда начинается спектакль. Спустя секунды он отчетливо видит в своих ладонях чужие. Такие знакомые, начиная от родинок на фалангах заканчивая немного странными по форме ногтями на больших пальцах. Они прикасаются, невесомо проходя насквозь. Пытаются уцепиться, сжать, вонзить короткие ногти, лишь бы не отпускать, но все тщетно. Чангюн видел это множество раз: словно вода утекает через решето, будто пытаться поймать воздух голыми руками, как бы сильно он ни старался, даже самой крепкой веревке не удержать больше ту метафорическую связь. Своими собственными руками он оборвал ее и как нельзя присоединить обратно к дереву упавший осенью лист, так и эту красную нить нельзя связать обратно. Очередной приступ удушья накатывает волной, воображаемый оторванный конец этой нити змеей обвивает шею и душит при малейшем движении. Словно с каждым шагом она растягивается, опутывая немощное тело все сильнее, стесняя и ограничивая в кислороде. Чангюн обреченно бросает ладони между ног, упирая локти в колени и едва не падает, чувствуя физически как из-за давления веревок ему тяжело держать равновесие. «Где он сейчас?» — болью пронзает голень, шероховатая нить обвивается вокруг и сдавливает так, что от трения становится горячо. «Все ли с ним в порядке?» — зудом по горлу проходит еще одна нить, вынуждая сдавленно прохрипеть. «Может, его уже давно нет в городе?» — руки сводит и холодеют кончики пальцев. С трудом открывая глаза и все еще видя все вокруг черно-белым эта толстая, шероховатая, похожая на крашеный джут веревка кажется слишком реальной. Настолько настоящей, что должно быть страшно, — но его пугает другое. В порыве бесконечной борьбы, схватки со своим собственным разумом, он давно принял свою гибель как единственно верное решение, которое наконец закончит все страдания. Если сначала такие мысли настораживали и пугали, то сейчас вызывают лишь благоговейную улыбку. Путы затягиваются еще сильнее, глаза закрываются и, кажется, он уже полностью готов принять поражение, позволить себе быть утянутым в пучину небытия и остаться там в одиночестве навсегда. Последняя мысль ускользает в сознании, прежде чем он проваливается: «А будет ли ему жаль?»

***

Просыпается Чангюн в холодном поту, слыша, как разрывается телефон. Вибрации звучат излишне злыми, будто сразу настраивая на неприятный разговор. Парень нехотя разблокирует смартфон и подносит динамик к уху, даже не здороваясь. — Я же вроде говорил тебе, что еще одно опоздание и будешь уволен? — грубый голос на другом конце провода также начинает без формальностей. — Увольняй, — совершенно спокойно заявляет Чангюн и бросает трубку. Еще несколько раз телефон вибрирует рядом с уроненной в бессилии на подушку головой, раздражая больное сознание, пока телефон не летит в ближайшую стену и не разбивается о нее вдребезги. Сожаление, даже спустя время, не появляется в душе, скорее наоборот, — напускное спокойствие проникает под кожу, словно только что был отрезан последний путь связи со внешним миром. Чангюн старается вновь провалиться в беспокойный сон, наполненный холодящими душу кошмарами, но что-то не дает ему уснуть. Возможно, рвущийся сквозь задернутые шторы тонкой полоской такой редкий, но все еще яркий зимний свет. Может быть старый просиженный диван, уже источающий раздражающий запах пыли. Ведь с того момента, как Кихен в последний раз перешагнул порог этой квартиры, в их некогда общей спальне он не появлялся ни разу. Должно быть, это помещение покрылось изрядным слоем пыли, покрыв ею те простыни, на которых они смотрели друг другу в глаза в последний раз. Которые все еще помнят рваные поцелуи и неуверенные прикосновения, болезненно отдающие сомнением в правильности. Чангюн встряхивает головой, тут же чувствуя пронзающую боль в шее, но продолжает отгонять навязчивые мысли из сознания невзирая на боль. Стоит ли попрощаться со всем этим прежде, чем покинуть мир? Стоит ли в последний раз пересмотреть фотографии, роняя на них соленые капли слез и уже не заботясь о том, что они испортятся ведь пересматривать их больше будет некому? Даже беспощадно давящие на виски пальцы не помогают избавиться от тревожных мыслей, и он намеренно сваливается с дивана на холодный пол, надеясь причинить себе достаточно сильную боль, чтобы отвлечься. Плечо сводит и ноет ушибленное бедро, но даже это не отвлекает. Он поднимается, слегка пошатываясь и чувствуя невыносимую жажду, от которой даже подташнивает, но все еще пытаясь доставить себе как можно больший дискомфорт игнорирует естественную потребность и плетется к действительно насмерть разбитому телефону, валяющемуся на полу. Лишь для подтверждения он несколько раз пытается зажать кнопку включения, но гаджет не реагирует из-за чего снова летит в сторону, уже разлетаясь на составляющие. Иронично ли, но попадает он именно в дверь спальни, что медленно со скрипом отворяется, впуская в помещение затхлый запах. Оттуда словно доносятся оставшиеся в прошлом полные счастья голоса: его собственный и еще один, такой родной, что узнается из миллиона даже будучи записанным на старую кассету. Чангюн хватается за голову и оседает на пол в очередном приступе паники, картинка перед глазами плывет, шум заслоняет сознание прочной стеной, но сейчас уже никто не придет на помощь. Заземление работает только если кто-то есть рядом, а сейчас только оглушающий белый шум и собственный, тонущий в тишине пронзительный крик. Есть ли что-то, что он еще не потерял в этом мире? Осталось ли еще хоть что-то, за что можно было бы держаться и ради чего еще стоило бы прожить на этом свете хоть один день? Перебирая эти вопросы что словно рой озлобленных пчел роятся в голове он неосознанно подходит к двери, ведущей в спальню. Она так и не открылась до конца, лишь создав небольшой просвет, через который на самом деле мало что можно разглядеть даже в нормальном состоянии, а уж когда взгляд затуманивается страхом и все сильнее подступающей паникой, кажется, он даже не понимает, где находится. Дрожащими пальцами он давит на покрытое краской дерево и противный скрип прерывает гудение в голове лишь на несколько секунд, затем вновь позволяя ему занять главенствующее положение. Отпускает его также внезапно, как и забрасывает в эпицентр разгулявшегося урагана из чувств. Уже следуя только по зову своего собственного сердца и с, кажется, уже осознанно принятым в нем решением он позволяет наконец тяжелому, пропитанному запахом пыли воздуху мягко приобнять его тело, проникнуть в нос и словно погрузить его в совершенно другую вселенную. К сожалению, или к счастью, так же стремительно это ощущение улетучивается, оставляя его один на один с суровой реальностью. Эти американские горки из эмоций выматывают невероятно, и он оседает на так и не заправленную с того дня постель, в руках сжимая смятую простынь, будто бы пытаясь вернуться в реальность даже несмотря на то, что именно в ней он уже и так находится. Однажды ему случайно пришлось прочитать статью, кажется, он даже вслух смеялся над такой глупостью, зачитывая ее вслух, когда Кихен скучал за рулем, стоя в бесконечной пробке. Докладчик утверждал, что люди, потерявшие свою родственную душу, проходят через все стандартные «стадии принятия горя», вплоть до принятия. Предполагал, что разным категориям для этого нужно разное время, а также, что все случаи уникальны, но итог у всех один — как заверяют исследователи — смириться с этим и жить дальше вполне возможно. — Какая несусветная глупость, — заявляет Чангюн сквозь смех, откидываясь в кресле так, что автомобиль слегка покачивается, — зачем мы только налоги платим, эти исследователи совсем из ума выжили! — Ты не платишь налоги, — коротко усмехается Кихен, отмечая про себя как ловко Чангюн порой перенимает его привычки выражаться и ворчливый тон. — Не правда, а ложь. Пишется раздельно, — в очередной раз передразнивает его Чангюн, повторяя излюбленное им выражение, за что тут же удостаивается тяжелого осуждающего взгляда, облегченного лишь нежной улыбкой снисхождения. — О, смотри на дорогу, мы кажется сейчас поедем. Кихен закатывает глаза и отворачивается. На удачу Чангюна движение действительно немного оживляется. — Лучше бы тогда я вытерпел этот твой взгляд, — роняя горькие слезы на колени, но улыбаясь параллельно он шепчет себе под нос сожаления, — Может, окажись мы там лишь на несколько секунд позже мне бы не пришлось проверять эту теорию на себе. Утирая кулаком слезы, он окидывает взглядом помещение. Все те же фотографии на стенах в очередной раз разверзаются сплошным потоком вложенных в них чувств и эмоций, буквально затуманивая разум. Пытаясь руками перед собой раздвигать эту пелену, чувствуя, как пальцы проходят насквозь, оставляя за собой забавные полосы воздуха, что почти тут же заполняются, он пробирается ближе к гораздо более сокровенным воспоминаниям, скрытым от глаз незнакомцев, никогда даже не посещавших эту квартиру. Кажется, будто до находящейся меньше чем в метре от кровати полки расстояние сравнимо с перелетом на другую планету, но вот наконец он лбом упирается во что-то твердое, болезненно скуля и потирая рукой ушибленное место. Пить определенно надо меньше. Взгляд осторожно сползает с покрытых пылью книг на полке на уровне глаз, затем поднимается выше к привезенному из Таиланда керамическому слонику, которого Кихен выторговал у местного торговца за бесценок. Чангюн улыбается, вспоминая, как таец на ломанном русском ворчал что-то себе под нос, когда они уходили. Рука сама тянется и медленно проводит по гладкому хоботу, подушечки укалывают позолоченные бивни. По голове на спину перебирается замысловатый узор, переливающийся золотым, красным и редкими вставками черного. Рядом — еще несколько памятных сувениров, в которых также теплится что-то родное, напоминающее о былом, но не столь приковывающее взгляд. Взгляд снова спускается к пыльным книгам, среди них глаз цепляется за небольшую книжечку, слегка потрепанную, с изломанным корешком. Чангюн тут же ярко улыбается, доставая книгу с полки и закашливается от разлетающейся пыли. Ровно на первой же странице русско-китайского разговорника выведен его слегка корявым почерком всего один вопрос: «Как по-китайски будет «серая птица»?» и сразу же под ним аккуратно выведенное карандашом «Чангюн! Хватит портить мои книги!» с обилием нахмуренных смайликов ниже. Он с улыбкой вспоминает короткий период одержимости Кихена изучением китайского языка, когда он при любом удобном случае объяснял ему значение того или иного иероглифа как радовался, когда ему удалось объясниться с носителем впервые и тот его понял. Он осторожно ставит книгу на место и сейчас будучи единственной протертой от пыли вещью она словно подсвечивается. На полке еще ниже стоит заваленный какими-то тряпками старый музыкальный проигрыватель, который Чангюн урвал на барахолке вместе с добрым количеством кассет очень странного содержания. Начиная от русского рока, продолжая известными зарубежными песнями и заканчивая неудобоваримой для уха пугающей музыкой неизвестного направления. Ни одна и кассет не была подписана, и они даже не были отсортированы по жанрам или исполнителям, так что, включая первую попавшуюся кассету он участвовал в тотальной лотерее. Чангюну везет и он натыкается на что-то, напоминающее лоу-фай и пока музыка шумно льется из уже не очень хорошо работающих колонок он усаживается на пол и обводит взглядом стоящие на самой нижней полке фотоальбомы. Он пробегается пальцами по корешкам некогда пестрых обложек, постукивая ногтями по каждой и наслаждаясь приятным звуком. Замирает он, коснувшись металлических колец переплета узкой тетради, вовсе не похожей на фотоальбом. Всего секунда сомнений и озаренный наваждением он трясущимися руками осторожно вытягивает тетрадь, отворачивая ее обложкой от себя, ведь смотреть все еще слишком тяжело. Обложку украшают вырезанные из газетных заголовков буквы, складывающиеся в сейчас так глупо выглядящую надпись «happy year together». Чангюн улыбается с легким налетом грусти, вспоминая, как тогда весь перемазался в клее и как нелепо Кихен его почти застиг за созданием этого шедевра. Пока он перелистывает страницы, пестрящие их глупыми совместными фотографиями, вырезками из буклетов, билетами на разные мероприятия, но в особенности там много его ласковых и пропитанных любовью слов. Он оставлял маленькие послания на каждой странице, будь то несмешная шутка или очередное ненавязчивое признание в любви, но улыбка не покидала его лицо пока он перечитывал каждое слово, выведенное с таким старанием. И где-то словно на другом конце вселенной одно беспокойное сердце пропускает удар. Еще один, еще два, сбивается на бешеный ритм заставляя своего владельца задыхаться от испуга. Слегка кружится голова, затем распахивается окно впуская в помещение свежий весенний воздух, изнеженный первым теплом. Трепещущее наваждение тянет, когда легкие заполняются этой свежестью и сердце постепенно возвращается к привычному ритму, следом восстанавливается и сбитое дыхание. Тонкие дрожащие пальцы забираются в сухие волосы, а через секунду только заполнивший помещение свежий воздух остается на месте проронившего несколько оставшихся незамеченными слез юноши. Крупная капля падает на некогда аккуратно выведенные иероглифы, превращая их в смазанное пятно. Он еще помнит, как проверял каждую черточку, чтобы дотошному Кихену не к чему было придраться. Он все равно нашел, но тактично промолчал, незаметно исправив позже. Очередная улыбка сквозь слезы трогает губы Чангюна, пока на другом конце кто-то спешно надевает легкую куртку и спотыкаясь сбегает по лестнице. Дышать становится легче, словно ослабляется натяжение, стягивающее шею тугим узлом. Хочется даже прикоснуться к коже и провести пальцами по оставшимся на ней красным следам, с удовольствием почесать раздраженную кожу, а затем долго перебирать в руках эту теплую нить, но ни в коем случае не тянуть к себе другой ее конец, ведь такое возможно только в одном случае, в вероятность которого Чангюн до сих пор отказывается верить. Пусть даже это действительно будет так и потяни он однажды нить к себе то в итоге наткнется на бессердечно перерезанный ножом, цинично завязанный в узел конец, сейчас он предпочитает остаться в неведении. Слишком многое уже было сделано и более принимать решения он не в состоянии. Если же нить все же не была оборвана, кто знает, к чему это может привести на этот раз. Уже почти бессознательно, погрузившись и отдавшись ощущению свободы он пролистывает другой альбом, не фокусируясь на чем-то конкретном, без всплывающих в памяти картинок, что оживали при взгляде на фото. Погруженный в собственные мысли он даже не замечает, что уже сидит в кольце из опавшей с его тела нити. Но все же одна шальная мысль проникает в сознание, затуманивая разум снова уже даже не белой, а беспросветно черной пеленой, измазанной красными подтеками. Музыка сменяется какофонией из металлического шума. Верно. Единственная правильная вещь, которую стоило сделать уже очень давно. Если оборвать нить со своей стороны, то он уже никогда не сможет узнать, что случилось на другом конце. Врывающийся ураганом в помещение прохладный воздух поднимает клубы пыли. Чангюн медлит лишь секунду, прежде чем замахнуться со всей силы и выбросить в окно даже не просмотренный до конца фотоальбом. Он наблюдает, как книга раскрывается в полете и как из нее вылетают несколько снимков, как те приземляются в еще не растаявший до конца снег и, кажется, даже слышит, как корешок ударяется о мокрый асфальт. Вторя этому звуку, он давится от удушья. Эта боль сильнее всего, что он испытывал за долгие полгода, наполненные сплошными муками. Самое стремительное сожаление о содеянном проникает под кожу пока он, задыхаясь, выбегает на улицу в чем был, не накидывая на себя даже самой легкой курточки, едва ли не босиком. Хотя солнце пригревает нежно, воздух все еще достаточно морозный, что щиплет нос осторожно, будто извиняясь и оправдываясь, что он не нарочно. Чангюн подбирает промокший альбом и стряхивает с него грязь лишь символически, следом без толики отвращения прижимая влажную книгу к груди. Натяжение спадает, уже не душит до темноты перед глазами, но все еще ощутимо давит на стертую кожу, будто напоминая — одно неверное действие может стоить тебе жизни. Пробежавшись взглядом по сугробам, он намечает план действий и принимается поочередно вытягивать из снега лежащие на его поверхности фотографии. Горячие слезы обжигают остывшие щеки, а разгулявшийся совершенно неожиданно ветер треплет со спины длинные локоны, сбивая их к лицу. — Черт, — тихо выругивается он себе под нос, когда боковым зрением замечает, как последний не поднятый им снимок начинает медленно кружить в порыве ветра. Он поднимается высоко, так, что, даже подпрыгнув, поймать его не представляется возможным, а затем летит в сторону, ведомый лишь силой стихии. Чангюн будто завороженный следует за ним, не глядя под ноги и зафиксировав свой взгляд лишь на парящем листке, подгадывая удачный момент. Один, два, три, на уголке фотографии смыкаются тонкие пальцы. Взгляд парня скользит с ладони, спускаясь к локтю, а затем медленно и с замиранием в сердце поднимается выше к плечу. Глубокий вздох, он заглядывает незнакомцу в глаза. Нить, обвившаяся вокруг запястья игриво сползает по протянутой руке. — Кажется, это ваше, — дрожь в его голосе гремит разбивающимся фарфором. — Да, мое, — он отвечает односложно, не в силах оторваться от пристального, направленного прямо в его глаза взгляда, но забирать протянутый ему снимок не торопится, лишь крепче прижимая к груди альбом. Парень напротив медленно опускает руку, в которой держит фотографию и его губы трогает мягкая улыбка. Сердце Чангюна пропускает удар. Он стыдливо отводит взгляд, не зная куда себя деть. — Мы могли где-то видеться раньше? — Чангюн возвращает ему испуганный взгляд. Еще не высохшие слезы так и застывают в глазах. — Нет… Я думаю, нет, — он собирается развернуться и сбежать. Рубить, теперь точно рубить. Как бы ни было больно, как бы ни давила эта нить на гортань, ограничивая доступ к кислороду. Пусть даже это закончится летальным исходом. Мягкое прикосновение к сгибу его локтя приковывает к месту будто время останавливается в этой секунде. — Тогда почему бы нам не познакомиться… — он почти добавляет так и просящееся «снова» но останавливается буквально на полувздохе, — сейчас? Если Чангюн сейчас снова задыхается, буквально пытается хватать ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба, то другому после произнесенных слов становится определенно легче дышать. Натяжение будто перемежается между ними, словно кто-то третий играет в марионетки натягивая и расслабляя нужные ниточки, чтобы куклы выполняли то или иное движение. Чангюн пытается восстановить дыхание и не замечает, как закрыл глаза. Когда приходит в себя, первая мысль, порывистым ветром врывающаяся в сознание кричит, нет, вопит истерически не открывать их. Слишком много сомнений и подозрений закрадываются в сознание одновременно, и он знает, подкрепление в виде визуального сопровождения только усугубит его и без того тяжелое положение. Он даже разворачивается, но так и не открывает глаза и не может произнести ни слова. — У меня в руках все еще ваша фотография, — у Чангюна внутри открывается новое кровотечение от использования вежливой формы, — Я могу взглянуть? Чангюн кивает рвано, чувствуя, как под закрытыми глазами собираются слезы. Множества вопросов проникают под кожу, но ответа пока нет ни на один из них. — Милое фото, — голос его становится тише, — Но вы все же не ответили на предыдущий мой вопрос, — он звучит так будто вовсе не замечает ничего странного. Пока Чангюна жалит рой предположений, изнутри заставляя тело зудеть он почти неосознанно кивает коротко, обрывисто, и, склонив голову так и остается, касаясь подбородком ключиц.

Anya Nami – Wake me up

Спустя несколько мучительно долгих секунд он чувствует, как его плеч касаются тонкие, холодные, слегка подрагивающие пальцы. Они осторожно скользят с плеч на спину, следом медленно спускаясь и смыкаясь на пояснице. Теплый выдох обжигает шею, а мягкие волосы нежно щекочут щеку, когда парень укладывает голову на его плечо и крепко сжимает в объятиях. Наконец-то становится до безумия тепло. — Чангюн, открой глаза. Тебе понравится то, что ты увидишь, — шепчет Кихен ему на ухо, слабо улыбаясь.