underwater

По возвращении домой состояние Кихена меняется как по щелчку пальцев. Еще в дороге Чангюн заметил некоторые улучшения, но окончательно они вступили в силу, как только тот переступил порог их квартиры. Искренняя, яркая улыбка не сползала с его лица, особенно в моменты воссоединения после даже недолгой разлуки. Кажется, словно все вернулось на круги своя, будто ничего и не было. Словно не существовало промораживающей перманентной боли, бесконечных конфликтов и разговоров с глубоким, но грустным подтекстом. Чангюну требуется время чтобы привыкнуть к этим переменам. Сначала каждый день словно первый раз: удивлял и пугал. Непринужденные прикосновения, нежные слова и эта чертова ослепляющая улыбка, от которой сводит челюсть. Слишком короткий промежуток, когда получалось этим наслаждаться, но тут же происходящее вырастало в неизменную тревогу, что мешала спать по ночам и делать элементарные вещи. Твердящий безостановочно «что-то не так» разум съедал изнутри и без того изнуренное сердце. И, вроде бы, стоит озвучить свои тревоги, а с другой стороны так страшно потерять нечто наконец начавшее налаживаться. Каждый вечер в мыслях он прокручивает воображаемый диалог, который вот обязательно точно состоится завтра вечером, но утыкающийся в его спину Кихен, настаивающий каждый раз на том, чтобы спать вместе разбивает уверенность в щепки. Страх и тревоги пропитывают сознание, больно от своего бездействия, от несостоятельности ответить тем же, но и менять что-то тоже до ужаса страшно. Словно соверши лишь одно неверное движение и все рухнет как карточный домик после легчайшего дуновения ветра. Руки медленно обводят торс и в эту ночь, а теплое дыхание растекается по лопаткам заставляя чувствовать себя в безопасности. Такое болезненное тепло и такая выворачивающая душу наизнанку нежность. Живых мест на губах Чангюна с каждым днем становится все меньше, но еще быстрее уходят лишь таблетки афобазола. Каждый день набираясь сил на разговор, который так и не происходит, Чангюн выматывается хуже, чем если бы целый день разгружал фуры. При этом в моменты, когда теплая улыбка Кихена, адресованная лишь ему одному, встречает на пороге, когда он раскрывает объятия и искренне интересуется, как прошел день, хочется раствориться в моменте и в самом деле поверить в реальность происходящего. Но стоит всему этому остановиться хоть на секунду, как Чангюн снова начинает задумываться, а не попали ли они по дороге домой в очередную аварию и, может быть, все что видится ему сейчас лишь результат действия сильных препаратов? Ответ на этот и множество других вопросов так и не находится ни спустя неделю, ни спустя даже целый месяц. Город занесло снегом, так, что выходить из дома по утрам на нелюбимую очередную временную подработку, покидая такой нестабильный, непонятный, но вроде бы привычный комфорт чужого общества не хочется совершенно. Изморозь на окнах нарисовала прекрасные узоры, а улицы уже украшены к близящемуся празднику. Чангюн лениво потягивает свой невкусный кофе, уставившись в окно, за которым даже ничего толком не видно, и в очередной раз копошится в своем сознании. Из блужданий по своему подсознанию его вырывает лишь мягкое прикосновение обнимающих его за шею из-за спины рук и совсем невесомый поцелуй в висок. До пресловутых бабочек в животе приятно, но в такой же степени мерзко. Очередной шумный, дребезжащий рой чувств пробегается по коже, оглушая сознание. Хочется стряхнуть его ладони со своей груди и притянуть их к губам поочередно целуя каждую косточку. Хочется стереть влажный след с кожи и развернуться резко, поцеловать, предварительно одарив глубоко любящим взглядом. Нервно поджимая губы, он выбирает бездействие, не ощущая, как за его спиной обреченно выдыхает Кихен. Он продолжает зарываться носом в чужие волосы, стискивая зубы, лишь бы не взвыть от отчаяния. Чангюн лопатками чувствует его учащенное сердцебиение, спадающие на плечи горячие выдохи и так сильно хочется верить, что все это взаправду. Так невыносимо хочется отпустить сомнения и просто наслаждаться наконец обретенным покоем, просто позволить себе чувствовать и рассыпаться в любви как раньше. Тем не менее, выбирая среднее промежуточное значение он осторожно убирает чужие руки со своей груди и тут же встает, словно нечто крайне важное и не терпящее отложений вдруг появилось в его ежедневном распорядке. Закрывая за собой дверь ванной он по ней же сползает на пол и беззвучно скулит, тогда как Кихена, оставшегося на кухне одолевает непреодолимый приступ тошноты. Настолько мерзко от самого себя что хочется выть, рвать волосы и разодрать в клочья белоснежную кожу на предплечьях. К реализации последнего действия он успешно приступает, принимаясь расчесывать до красноты в нервном приступе уложенные на стол собственные руки. Дверь закрывается с характерным хлопком, совсем не неожиданным, и так же резко открывается ближе к вечеру: неожиданно, пугающе, мерзко. Пустая бутылка виски летит в мусорку стремительно с первыми звуками поворота ключа в замочной скважине. Глупая надежда на то, что это никогда не вскроется, тревога, вызванная полным отвержением реальности. Первые шаги в направлении коридора, следом — осознание безрассудности поступка, который тот собирается совершить. Колени подкашиваются, но разум твердит не отступать с намеченного пути. Градус в крови только подкрепляет уверенность, ускоряется шаг. — Чангюн-а, я так скучал, — тянет тот, вешаясь на чужую шею обеими руками. Следы еще не прошли и подсвечиваются неоном сквозь специально натянутую неудобную, слишком теплую толстовку. Губы скользят с щеки на шею, касаясь уж слишком напористо, тесно. Покрывают каждый миллиметр, отдавая горечью на языке. Грубый парфюм ударяет в нос болезненно, раскрываясь приторным ароматом розы. Руки перемещаются на торс, подбираясь ближе к краю рубашки, пальцы скользят все ниже, пока наконец не забираются под ткань, очерчивая едва доступную полосу голой кожи. — Что ты делаешь? — совершенно трезвый взгляд пронзает насквозь, заставляя почувствовать себя униженным и жалким. В ответ лишь безумная улыбка, язык, скользящий по губам в призывном жесте. Взгляд, полный желания, а следом прикрытые глаза, слегка приподнятый подбородок и ладонь, ложащаяся на щеку. Влажные губы блестят в свете едва горящей лампочки в прихожей, в нос забирается слабый запах спирта. Он так и застывает, не открывая глаз и не двигаясь с места, задерживает дыхание, словно в испуге. Чангюна едва наизнанку не выворачивает от борющихся в сознании противоречий. Противиться совершенно естественному желанию почти невозможно, хоть разум и твердит настойчиво о неправильности происходящего. То же безумное чувство, что не дает ему оттолкнуть Кихена, подсказывает о неладном. Сердце заходится в бешеном ритме, учащается дыхание, но вовсе не от радости, скорее, от страха. Он понимает, что точка невозврата будет пройдена вне зависимости от того, какое решение он примет. Он наклоняется осторожно, оставляя между губами жалкие миллиметры и чувствует на лице чужой короткий выдох, что Кихен так отчаянно пытался скрыть. Очередной знак, что стоит остановиться сейчас, пока не стало слишком поздно, но стягиваемая жгутами в душе так долго боль наконец вырывается наружу, освобождая себя из оков и затуманивает разум, заставляя коснуться дрожащих губ и поймать своими еще один резкий выдох. Притянув его ближе к себе за поясницу, Чангюн чувствует, как рвано вздымается его грудь. Словно каждый вздох дается с огромным трудом, а кислород в итоге так и не поступает в легкие. Еще один, кажется, последний шанс отступить и Чангюн почти решается на это, совершая короткое движение и отстраняясь, снимая руку с его поясницы, но Кихен в ту же секунду, словно почувствовав, укладывает ладони на плечи и буквально впечатывает свои губы в чужие. Что-то в его поведении в очередной раз меняется слишком неожиданно. Он целует настойчиво, развязно, подключая язык и сжимая волосы на его затылке. Прижимается ближе всем телом, делится исходящим от него жаром. Очередной укол совести попадает Чангюну прямо в самое сердце и раскрыв глаза лишь на секунду он осознает, что пропал. Как бы ни было сильно дурное предчувствие — не доверять ему кажется чем-то сродни предательству, отвергнуть его в такой момент — равносильно убийству по тяжести содеянного. Закрыв свой разум на замок окончательно и бесповоротно, он дает волю своим чувствам. Чангюн прижимает Кихена к стене не в силах совладать со своими эмоциями. Жадно заглядывая в глаза и облизывая пересохшие губы, он медленно ведет пальцами по его спине, наслаждаясь каждым отзывчивым движением в ответ на свои прикосновения. Кихен выгибается, запрокидывая голову и подставляя шею под горячие, влажные поцелуи, с его губ срывается короткий, тихий стон, когда Чангюн слабо прикусывает нежную кожу. Чангюн целует каждый миллиметр любимого тела, сводя Кихена с ума и заставляя его ноги подрагивать. В каждом поцелуе заложено так давно рвущееся наружу желание слиться в одно целое, потеряться в страстном танце любви и бесконечно касаться, распалять все сильнее и сильнее с каждой секундой. Чангюн отрывается от шеи и уложив ладонь на щеку Кихена в очередной раз пронзает его своим взглядом, следом припадая к едва приоткрытым губам, еще сильнее вжимая парня в стену. Кихен пальцами цепляется за его плечи и дышит тяжело, едва поспевая за действиями Чангюна. Губы горят уже от первого прикосновения, а когда Чангюн проникает языком внутрь дышать становится совсем невозможно, Кихен больше не может держать равновесие и обмякает в его руках, искренне в этот момент радуясь наличию опоры. Поцелуй горячий и тягучий, Кихен теряет счет времени в ощущениях, пока не чувствует, как хватка ладоней на его бедрах ослабевает, следом перемещаясь на талию. Чангюн прижимает его к себе, не оставляя между телами даже миллиметра и Кихену кажется, что сейчас его не удерживает ничего, кроме чужих крепких ладоней. Чангюн прижимает Кихена к стене и неистово впивается в его губы жадным поцелуем. В нем — рвущееся наружу отчаяние, попытка открыть все так долго скрываемые эмоции. Он касается его тела изучая его словно в первый раз, отмечая каждый рваный выдох в ответ, искренне стараясь заставить себя поверить в реальность происходящего. Кихен слишком театрально закатывает глаза, отзываясь на поцелуи в шею, при этом не издавая ни звука. Чангюн ведет кончиками пальцев по его ребрам под футболкой и тот вздрагивает, словно пытаясь отстраниться от прикосновений. Вес его ладоней на собственных плечах совсем не ощущается, Кихен твердо стоит на земле, дышит ровно и ни на секунду не открывает глаза. Они вместе падают на свежие простыни, проваливаясь в них и снова теряясь в очередном горячем, пылком поцелуе. Кихен пальцами впивается в спину Чангюна, теряя над собой контроль и позволяя стянуть с себя футболку. Тот губами припадает к груди, оставляя на ней влажные следы, обводя языком горошинку соска и срывая протяжный стон с уст Кихена. Он выгибается до хруста в пояснице, чувствуя, как мурашками по телу отзывается каждое прикосновение к подтянутому животу, ребрам и выступающим тазовым косточкам. Пальцы Чангюна обжигают кожу словно раскаленный металл, но эту сладкую пытку совсем не хочется останавливать. Чангюн целует нежнее, ослабляет хватку и перекладывает свою ладонь с живота на предплечье, следом плавно соскальзывая вниз и переплетает чужие пальцы со своими. Он бережно поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони, попутно медленно сминая его губы и зарываясь пальцами другой руки в волосы на затылке. Кихен отвечает, Кихен льнет к прикосновениям, сам касается, медленно проводит кончиками пальцев по спине, совсем невесомо, едва ощутимо. И вроде бы все хорошо, но только вытравленное ощущение неправильности происходящего снова крепко заседает в сердце Чангюна и заставляет его нервничать. Кихен отрывает лицо Чангюна от своей груди и притягивает его к себе, впивается в губы нетерпеливым поцелуем, намеренно прикусывая тонкую кожу и наслаждаясь чужим болезненным стоном. Он, извиняясь, зализывает укусы и сильно сжимает Чангюна в объятиях, забрасывая свои ноги на его поясницу. Кихен разрывает поцелуй и забирается ладонями под одежду, пошло облизывая губы и заглядывая в чужие глаза полным страсти взглядом. Чангюн улыбается одним уголком губ и стягивает с себя футболку, обнажая неприлично прекрасное тело и сразу ловит на себе изучающий взгляд Кихена. Он рассматривает каждый изгиб, словно примеряясь, а затем резко приподнимается и размашисто проводит языком по шее вниз, обводит ключицу и завершает мягким поцелуем в плечо. Чангюн рвано выдыхает, сгорая изнутри от возбуждения и едва контролируя тремор в руках, на которые опирается. В помещении становится слишком жарко, а голова кружится от накрывающих все сильнее ощущений. Он мягко тянет Кихена на себя за руку, делая лишь совсем небольшой шаг назад, обозначая ему таким образом возможность к отступлению, но тот шагает навстречу, не желая разрывать поцелуй и следует дальше, так и не открывая глаза ни на секунду. Чангюн усаживает его на кровать, одним движением разворачивая податливое тело к ней спиной, только сейчас с трудом заставляя себя отстраниться от таких манящих губ. У Кихена распаленный, возбужденный вид, но его взгляд не выражает чувств, лишь напускную уверенность в своих действиях. Он словно каждый раз думает, прежде чем проявить ту или иную реакцию на происходящее. Чангюн запускает пальцы под края его футболки словно спрашивая разрешения, а затем тянет наверх, не встречая сопротивления. Коротким выдохом сопровождается откинутый в сторону предмет одежды и Кихен повторяет его действия, забираясь ледяными пальцами под одежду со спины. Его руки ощущаются чужими, от его касаний хочется вздрагивать. Все неправильно, все не так, как должно быть. Но поддавшись действию одних только своих чувств, уверенный, что сможет любить за двоих он не дает себе воли остановиться. Чангюн позволяет себя раздеть, а затем устремляет на Кихена изучающий взгляд. В глазах напротив только пустота, безвольное подчинение, никогда ранее не проскальзывающее. Чангюну в очередной раз кажется, что это совсем не его Кихен. Поцелуи Кихена везде. На ключицах, на плечах, тут же на шее и на губах. Сладким мороженым влажные следы покрывают кожу отзываясь в сердце трепетом. Его руки невесомо касаются спины заставляя выгнуться. Его действия не поддаются предсказаниям, он неистово льнет к телу покрывая то мурашками. Ощущения схожи с сильнейшим опьянением, когда все происходит только по воле инстинкта, не поддающегося контролю желания и нужды. Кихен задерживает мгновение очередным поцелуем в губы, замедляясь лишь на несколько секунд, влажно сминая их своими, но эти секунды растягиваются в вечность. Если бы Чангюна попросили выбрать единственный десерт, который ему бы предстояло есть всю оставшуюся жизнь он бы без толики сомнений выбрал губы Кихена. Кихен только отзеркаливает его действия, отвечая на поцелуи и прикосновения. Словно он вовсе не понимает, что ему следует делать. Чангюн целует обнаженное плечо — Кихен следом, чуть обождав, делает то же самое. Чангюн касается потрескавшихся губ своими и мягко проводит по ним языком — Кихен повторяет. Чангюна потряхивает от переизбытка противоречащих эмоций, разрывающих сердце изнутри гигантской бензопилой, кровь разливается внутри, согревая тело и охлаждая конечности. Прикосновения с каждой секундой ощущаются все более ненастоящими, словно призрак касается разгоряченного тела и не может уловить отголоски его тепла проникая внутрь бестелесно. В голове лишь настырно повторяет мерзкий, звенящий голос, твердящий, что все это неправильно, не на самом деле. Но такие уверенные поцелуи, которыми Кихен продолжает покрывать его тело сминают вселенную в крошечный комочек запутанных нитей, отчаянно давящих на гортань и лишающих такого необходимого сейчас кислорода. Его движения становятся увереннее, но в глазах до сих пор пронзающий холод Арктики, пускающий мурашки по коже. Чангюн не успевает опомниться, когда оказывается под ним, прижатый к постели и разгоряченный грубыми поцелуями. Кихена ведет словно под алкоголем, его движения смазанные и нечеткие, подверженные отчаянным желанием и распаляющей все сильнее страстью. Чангюн прижимает его к себе, пытаясь хоть на секунду остановить поток бесконечных прикосновений, укусов и поцелуев, перемежающихся с неконтролируемыми тяжелыми вздохами. Кихен замирает на секунду и выдыхает глубоко, позволяя себе утонуть в теплящих объятиях, успокоиться на секунду и проникнуться моментом их близости. Чангюн замедляет обоих, горячими ладонями касаясь его спины и покрывая поцелуями бледную кожу шеи. Кихен выдыхает рвано, едва удерживаясь от того, чтобы начать задыхаться. Чангюн на секунду открывает глаза, чтобы увидеть полный огня взгляд Кихена. В его зрачках можно разглядеть бескрайний космос, взрывающиеся сверхновые и образование новых вселенных. В нем можно увидеть безграничный океан чувств, грохочущий шторм и пенящиеся волны, что прибивают к берегу. Чангюн осторожно тянется к пряжке ремня и снова с удивлением обнаруживает отсутствие сопротивления. Ожидаемое спокойствие и уверенность так и не стремятся проникнуть в сознание, тревога только нарастает, но отточенные движения умело расправляются с ремнем и дрожащие ладони стягивают узкие джинсы, открывая для себя снова прикосновения к прохладной коже бедра. Кихен словно неживой, принимает все манипуляции со своим телом, но реагирует лишь выдохами, отзываясь на прикосновения. Он мычит протяжно, когда Чангюн сквозь ткань боксеров касается его возбуждения, но жмурит глаза, словно не желая видеть ничего вокруг. Тот останавливается на долю секунды и замирает, выжидая зрительного контакта. Все в его поведении выдает отчетливое нежелание, а Чангюна бросает между совестью и нуждой, кажется, весь мир сейчас сконцентрировался вокруг его напряженного лица. Разгоряченные обнаженные тела касаются друг друга и это обжигающее ощущение под подушечками пальцев заставляет невольно вздрагивать. Пальцы скользят по влажной коже будто игла по виниловой пластинке, но если она всегда создает заведомо известную мелодию, то предугадать музыку, что рождается в их близости не смог бы даже самый гениальный музыкант. Кихен расслабляется, лишь иногда коротко вздыхая и закрывает глаза, отдавая тактильному ощущению приоритетное положение. Руки Чангюна, что блуждают по телу так непринужденно и медленно, задерживаясь будто бы на каждой клеточке горящей кожи, его внимательный взгляд, что, несомненно, чувствуется даже если глаза вовсе завязаны плотной тканью. И нет ничего в этой вселенной ценнее, чем его размеренные прикосновения, которые словно везде и нигде одновременно. Которые словно не ощущаются вовсе, а одновременно с этим пронизывают до самых костей, заставляя подрагивать. Обе его ладони симметрично спускаются на бедра, сжимая их уже крепче, но все еще осторожно и деликатно. Кихен жмурится все сильнее, до боли в скулах, лишь бы не видеть и не чувствовать ничего. Неосознанно, не задумываясь о том, что это может выглядеть подозрительно. Удивительно, как когда движения Чангюна начинают замедляться, он находит в себе силы, чтобы не дать ему остановиться. Он распахивает глаза и встречает совершенно потерянный взгляд, наполненный страхом и сожалением. И каких же усилий стоит ему криво оскалиться, пытаясь изобразить игривую улыбку и притянув за шею к себе впечатать его губы в свои собственные и утянуть в безупречно страстный, но совершенно пустой поцелуй. Все тело словно бесконтрольно подчиняется внутреннему демону, которого он вырастил самостоятельно, тогда как что сердце, что разум, отчетливо твердили о безрассудности и абсолютной абсурдности этой идеи. Пальцы путаются в чужих волосах, все еще подрагивая, но губы скользят уверенно, и даже когда Чангюн пытается отстраниться, Кихен притягивает его к себе крепче, за секунду выпутывая пальцы из волос, а свободной рукой касается обнаженной груди, после чего ловит губами рваный выдох. А следом на каком-то совершенно необъяснимом уровне чувствует, как тот расслабляется. Чангюн все еще пытается его замедлить, перехватить инициативу и быть нежнее, но в ответ получает слабый укус, что на вкус пропитан сожалением. Определенно было бы проще позволить ему вести, несомненно, еще не до конца погасшая в сердце надежда верит, что ему всего лишь тоже страшно. Чангюн не любит спешку, особенно, когда вопрос касается постели. Кихен же часто не может удержать горящий магниевым пламенем пожар внутри. Он целует неистово, впиваясь в губы и не нарочно оставляя на них следы от укусов. Чангюн притягивает за подбородок и плавно, нежно сминает губы, попутно исследуя тело подушечками пальцев. После его поцелуев на коже остаются влажные следы, из-за которых потом от короткого выдоха по всему телу пробегают мурашки. Кихен намеренно прикусывает тонкую кожу, с упоением ловя рваные выдохи, а следом кончиком языка касается раненого места. Кихену быстро становится жарко и он стремится поскорее избавиться от одежды, тогда как Чангюн обожает расстегивать медленно каждую пуговицу на его рубашке или вести собачку молнии так, чтобы чувствовать отсоединение каждого звена. Постепенно открывать вид на обнаженную кожу и наслаждаться зрелищем. Эта энергия циркулирует между ними в бесконечном потоке, всегда находя возможность для перехода в иное состояние. Кихен благоговейно наслаждается размеренностью, а Чангюн позволяет увлечь себя в пылкий ураган из чувств. В очередной пиковой точке у Кихена как по щелчку воображаемого переключателя меняется взгляд, и он прижимает руки Чангюна над его головой. В темноте его глаза сияют двумя ярчайшими звездами, а приближающиеся губы обжигают за секунду так, что кажется может обуглиться кожа. Размеренный, плавный поцелуй снова сменяется жарким и грубым, тем не менее таким необходимым, как глоток холодной воды посреди бескрайней пустыни под палящим солнцем. Его хватка такая сильная, что невольно остается удивляться, пока кончики пальцев постепенно немеют. И когда он отпускает ладони, спускаясь ниже и распаляя снова обнаженную кожу, касается сосков будто невзначай, тихо ухмыляясь в поцелуй и пуская по губам мелкую вибрацию, Чангюна снова встряхивает физически ощутимым порывом чувств, захватывающих сознание. И ему хочется подыгрывать, укладывая ладони на выступающие тазовые косточки он сам прикусывает его нижнюю губу и оттягивает, открывая глаза. Не заставляет ждать и негодующий, удивленный взгляд в ответ, в котором несложно наблюдать только ярче разгорающееся пламя. У Чангюна отнимаются конечности от ощущения его напористых поцелуев. Опираться на ладони становится слишком тяжело, будто собственный вес увеличился в геометрической прогрессии. Он переставляет руки, упираясь в локти и от ощущения такого привычного и родного тепла, что резко чувствуется гораздо сильнее разум затемняет окончательно. Позволить ему как раньше согреть, взбить сознание до пиков, отключиться от реальности и пустить под кожу — желание слишком сильное чтобы ему сопротивляться. Кихен будто тоже хватает эту едва уловимую нить и играется языком, настырно водя им по потрескавшимся губам. Плотный комок запутавшихся ниток тревоги, что давила на жизненно важные органы, наконец ослабляет свои путы и позволяет вдохнуть полной грудью. Сердце заходится, и лишь одна вещь остается незамеченной в темном помещении спальни. Она появляется как всегда внезапно, на слишком короткий срок, и это кратковременное блаженство совершенно не стоит всей той боли, что следует по пятам. Пока его настойчивые прикосновения блуждают по коже позволяя разуму окончательно освободиться из оков, сам Кихен все же замечает что-то в углу комнаты приоткрыв глаза лишь на секунду. Неосознанно, он останавливает лишь на мгновение, следом улыбаясь в поцелуй. Чангюн чувствует, что вот-вот на самом деле загорится, когда Кихен обращает к нему свой излюбленный загадочный взгляд. Слегка наклонив голову вбок и прикрыв глаза, он неотрывно смотрит в черные омуты его глаз, медленно сползая с живота ниже, сопровождая это действие пересчетом его ребер. Цифры сами возникают перед глазами вслед его движениям и только это помогает пережить очередной взрыв сверхновой в сознании. Кихен ерзает, опустившись до нужного уровня и ухмыляясь перекатывает на языке ощущение от каждого изменения на чужом лице. Проводит по щеке только пальцами одной руки, будто пытаясь собрать воображаемые рассыпавшиеся по ней осколки чувств, что взрываются у него внутри. Чангюн блаженно запрокидывает голову, а Кихен тут же наклоняется и начинает медленно покрывать шею влажными поцелуями, постепенно поднимаясь выше. Целует осторожно линию подбородка, поднимаясь к виску, а следом снова спускаясь ниже и закусывает мочку уха, намеренно сильно выдыхая. Чангюн неосознанно прогибается в пояснице, отчего сидящий на нем Кихен едва не подпрыгивает, но тут же намеренно придавливает его обратно весом своего тела и, предварительно слабо усмехнувшись во все еще опасной близости касается языком завитка ушной раковины, снова чувствуя, как Чангюн пытается выгнуться, но уже предусмотрительно не позволяя ему этого сделать. Его пальцы больше не обжигают холодом, а наоборот, согревают. И хочется это ощущение продлить на бесконечно долгие мгновения, лишь бы больше никогда не возвращаться в куда менее радужную реальность. Остаться здесь в нежности его несильно сжимающих кожу на спине рук, мягких, хоть и напористых поцелуях и окутанным его размеренным дыханием, ударяющимся в ключицы и плавно стекающим ниже, пока он мягко целует рябящую от мурашек шею. Остаток волнения сжимается в крошечную, но массивную точку где-то внизу живота, что уже запускает по телу приятную волну мелкой дрожи. Чангюн отстраняется, снова опираясь на ладони и заглядывает в его глаза. Будто бы сейчас, все еще без привычного голубого омута в них все же прослеживается налет сияния, словно осталась лишь одна недостающая деталь, без которой весь уже почти налаженный механизм все равно стоит в бездействии. Он задумчиво вглядывается, осторожно убирая упавшие на лоб волосы, а Кихен перехватывает его пальцы и прислоняет к своей щеке, накрывая собственной ладонью сверху. Следом он медленно закрывает глаза и слегка приподнимает голову, подаваясь вперед. Чангюн стонет разочарованно и глухо, физически ощущая на себе чужой хитрый взгляд. На секунду шальная мысль простреливает сознание, и он тихо усмехается, вспоминая того едва не угодившего под внедорожник дурачка, каким ему изначально показался Кихен. — Почему смеешься? — полушепотом спрашивает Кихен, все еще не отстраняясь и опаляя ухо своим горячим дыханием. — Вспомнил, как мы познакомились, — Кихен приподнимается и смотрит на него с удивлением и негодующей ухмылкой на лице. — И почему же именно сейчас? — искренне недоумевает он, заправляя растрепавшиеся волосы за ухо. — Ты тогда показался мне таким невинным дурачком, — честно, но с мягкой улыбкой отвечает Чангюн, касаясь его запястий симметрично с двух сторон и медленно проводит вверх по предплечью. — Сказал тот, кого я нашел за мусоркой едва ли не при смерти, — Кихен улыбается, слегка мотая головой и втягивая шею. — Честно, я что в первый раз, что во второй, принял тебя за бандита. Чангюн смеется и перемещает ладони на бедра Кихена, дарит ему глубокий взгляд, от которого даже слегка кружится голова. Или это от того, как нежно он поглаживает тонкую кожу, медленно спускаясь пальцами к коленям, а затем снова наверх. А может вовсе от сочетания всего и сразу, Кихен знает наверняка лишь что в очередной раз готов утонуть в бескрайней темноте его глаз и больше никогда оттуда не возвращаться. Чангюн изучает его лицо несколько секунд, намеренно задерживая мгновение и в очередной раз надеясь, что этот поцелуй сработает как взмах волшебной палочки. Приближается нарочито медленно, замирая в миллиметре от его губ, выдыхая, но не касаясь. И этой короткой задержки хватает, чтобы сознание начало рисовать красочные и полные образы. Он отвлекается, погружаясь в них и не замечает, как начинает искренне и ярко улыбаться, вместо поцелуя прислоняется своим лбом ко лбу Кихена и сдержанно, тихо смеется. — Люблю твою улыбку, — снова голос из воспоминаний смешивается с тем, что происходит в реальности. Кихена хоть и, как всегда, пугает резкая смена настроения, но с каждым разом находить силы чтобы не потерять лица становится все проще. Но в очередной раз будучи неуслышанным в момент искренней откровенности сердце укалывает болезненно, будто в тот же момент с грохотом на душу падает очередной тяжелый груз. И в очередной раз пытаясь поставить себя на его место шепчет мысленно самому себе одну и ту же мантру, аксиому, принятую и осознанную уже довольно давно, но все еще не нашедшую себе ни единого разумного применения. И снова проглатывая горькую обиду он прижимается ко все еще растянутым в улыбке губам, тут же чувствуя на них солоноватый привкус и лишь поражается, как иногда эмоциональные ощущения способны переноситься в физические. Кихен теряется в ощущениях, пока Чангюн плавно исследует его тело, а от его обволакивающего взгляда, что можно почувствовать даже сквозь сомкнутые веки в самом деле становится тепло и мягко, словно ложишься в ванну, до краев наполненную парным молоком. Его ладони касаются самых нежных и чувствительных точек, отчего уже и так уставшие от напряжения колени вовсе начинают неконтролируемо дрожать. Чангюн поднимается, придерживая его за поясницу одной рукой, сминает слегка кожу и проводит пальцем по ямочке. Кихен складывает ноги за спиной Чангюна и прогибается от обжигающих прикосновений, прижимаясь животом ближе. Поцелуи шелком растекаются по шее, следом очерчивают выступающие ключицы. Их никогда не будет достаточно: словно глоток свежего воздуха для утопающего во тьме океана. Кихен выгибается сильнее, подставляя распаленную кожу его влажным губам, в мыслях ведя отсчет на воображаемой бомбе замедленного действия. С уст срывается тихий стон, словно обозначая конец таймера и Чангюн усмехается нежно, перекатываясь вместе с ним и вновь оказывается сверху. Чангюн отстраняется. Не резко, весьма осторожно и плавно. Взглядом скользит с губ ниже, спускаясь и обводя острые ключицы, еще ниже, к груди, а потом резко возвращается и заглядывает в глаза, попутно ладонью проскальзывая по талии к бедру и подцепляя край нижнего белья. Наблюдает за каждым мускулом, что может дрогнуть на его лице, а Кихен невольно закусывает нижнюю губу, сгорая от волнения. Выдыхает нервно, пока Чангюн теребит ткань, словно набираясь решительности, будто все еще сомневаясь. Кихен коротко кивает, ощущая на себе пристальный, взволнованный взгляд, но все еще не открывает глаз. Он вздрагивает от каждого движения, чувствуя, как ткань медленно, но верно сползает. Знает, что одного его неверного вздоха будет достаточно, чтобы Чангюн остановился, а потому напрягает все свое существо чтобы не выдать волнения и разрастающегося страха, вызванного болезненным чувством неправильности. Воздух становится тяжелым, невольно он начинает задыхаться, когда чувствует, как предмет одежды сползает по коленям, а следом исчезает вовсе. — Еще не поздно остановиться, — шепчет Чангюн, наклоняясь к его уху и осторожно ведет ладонью по бедру выше, очерчивая выступающую тазовую косточку. Кихен вздрагивает от щекочущего, но тем не менее приятного ощущения и часто мотает головой, перехватывая ладонь Чангюна своей. Сжимает крепко, а затем ведет к своему животу, неосознанно напрягая пресс и очерчивая чужими пальцами выступающие мышцы. Хочет провести ниже, но словно воображаемая преграда возникает на пути сплетенных ладоней, и он лишь поморщившись отпускает чужую руку, снова напрягается, пугаясь собственной беспомощности. Чангюн осторожно касается пальцами тонкой кожи, продвигаясь, кажется, по миллиметру в минуту и все еще отслеживая каждое изменение на его лице. Сопоставимо по сложности с самой напряженной партией в шахматах сейчас — распознать нежелание в его мимике. Одновременно, ему хочется преувеличить, надумать, лишь бы не принять слишком уж напускную уверенность за молчаливое согласие. Взгляд его отдает безумием, руки без толики сомнения касаются чужого возбуждения, а губы тут же ловят прерывистый выдох, сопровождающий это короткое касание. Кихен выгибается и протяжно скулит в ответ на каждое движение, оставляя на чужих губах мягкую вибрацию. Чангюн считает ноты в голове не в силах перестать концентрироваться на его тихих, мелодичных стонах. Осторожно запускает язык внутрь, касаясь неба и тут же чувствует, как короткие ногти впиваются в его спину. От этого незначительного жеста срывает тормоза, он целует глубже, напористее, ускоряется, силясь сорвать с его губ как можно больше глубоких стонов. Он прикасается осторожно, словно держит в руках хрустальную вазу. Как в замедленной съемке Кихен закусывает губу и хмурит брови, — Чангюн не смотрит на что-либо кроме его лица. Большим пальцем оглаживает головку, отмечая вздрагивание каждого мускула. Кольцом из пальцев медленно проводит по всей длине с упоением отмечая чужой вовсе не наигранный вздох наслаждения. В аккомпанемент тому — его собственный вздох облегчения. В попытке остановить мгновение и задержаться еще ненадолго в ощущении близости, поймать еще несколько нетерпеливых, горячих выдохов, что разбиваются об кожу, он припадает ближе, целуя ключицу. Ведет дорожку из мягких поцелуев по шее к щеке, лишь слегка касаясь медленно проводит пальцами вверх и вниз, тонкой усмешкой отмечая, как чужие ноги начинают мелко подрагивать. — Чангюн, — успевает прошептать Кихен в коротком перерыве между поцелуями прямо в губы напротив. — Мм? — тянет он, продолжая мягко касаться, оставляя короткие поцелуи на влажной коже, но его грубо прерывают. Кихен обхватывает двумя пальцами его подбородок, несколько секунд смотрит пронзительным, даже слегка пугающим взглядом, а затем приподнимается и продолжает, шепча в самое ухо и обдавая то своим горячим дыханием. — Если ты сейчас меня не трахнешь, — он выдыхает намеренно сильно, пуская по разгоряченному телу волну мурашек, — то это сделаю я. — Почему это звучит как угроза? — Чангюн продолжает его дразнить, но предусмотрительно прижимает обе его руки своей свободной над головой. — Потому что это угроза, — жалкая попытка Кихена вырваться разбивается о высоко поднятую бровь Чангюна, который даже не приложил усилий, чтобы его удержать. Его острая ухмылка и направленный Кихену прямо в глаза строгий взгляд вызывают в и без того разгоряченном Кихене очередной взрыв. Он еще раз пытается вырвать руки из крепкой хватки, но быстро осознает, что этот вариант провальный. — Чангюн, — тянет слишком тихо, приоткрывает губы и медленно проводит по ним языком, слегка прогибается в пояснице, — Поцелуй меня еще раз. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что это ловушка, но все же с тонкой улыбкой отпускает чужие запястья я припадает к мягким губам, почти невесомо, позволяя ему вести и даже поддается, когда Кихен его отталкивает и с гордым видом усаживается сверху на его бедра. Даже слабо щелкает по носу, отчего Чангюн негодующе посмеивается, почти сразу же будучи заткнутым грубым, страстным поцелуем. Кихен закусывает его нижнюю губу, держа ладонями его лицо и не позволяя отстраниться даже на миллиметр. Дерзко проникает языком и касается неба, заставляя того на секунду потерять дыхание. Руки спускает по шее, царапает ключицы и плечи короткими ногтями, сам не сдерживается и тонко стонет в поцелуй, когда чувствует на своих бедрах чужие горячие ладони, что осторожно, будто на пробу забираются под пояс белья и обжигают нежную кожу. От прикосновений Чангюна весь, и без того красочный мир вокруг, будто становится на оттенок ярче. Он отрывается от губ, переводя дыхание, когда чувствует, как широкая ладонь гуляет по обнаженному торсу, слегка сжимает бока и поглаживает выступающие тазовые косточки. Кихен вздыхает обреченно, когда осознает, что Чангюн, воспользовавшись его слабостью снова поменял их положения. Но этот так и не законченный вздох плавно перетекает в стон наслаждения, когда Чангюн, устроившись рядом слишком незаметно и неожиданно снова запускает ладонь под белье. Он касается, проводит пальцами по всей длине, не отрывая взгляда от его лица. Слегка белеющая, закушенная нижняя губа, сведенные брови и закрытые глаза, — каждый вздрагивающий мускул на чужом лице буквально приковывает его внимание. Он оставляет мягкий, влажный поцелуй на плече и снова возвращая взгляд к его лицу ловко стягивает белье одной рукой. Кихен вздыхает глубоко, а Чангюн ловит выдох своими губами, уже нависая сверху. Снова заводит наверх одну его руку, переплетая пальцы и вдавливая обе их ладони в мягкий матрас. Кихен чувствует, как его возбуждения касается чужое и успевает лишь на секунду задаться мыслью, когда Чангюн успел раздеться, но она очень быстро улетучивается, когда тот отстраняется, слегка меняя положение и обхватив оба члена своей широкой ладонью совершает несколько поступательных движений. Чангюну первое время не раз приходилось чувствовать себя скованно, невзирая на созданный им образ. Непонимание отношений между людьми вышло из детского дома вместе с ним и ему так и не удалось понять всех тонкостей устройства разума других людей. В противовес ему, открытый и страстный Кихен, у которого все чувства всегда написаны на лице. По первости Чангюн отдавал Кихену бразды, когда дело доходило до постели, ссылаясь самому себе на свою неопытность и неуверенность, но позже, отметив невероятно чистое удовольствие наблюдать как меняется его лицо в пиковой точке, слушать его мелодичные стоны и распалять касаниями это все стало едва ли не его главным фетишем. Чангюн приступает к растяжке и делает это нарочито неспешно, пока Кихен мысленно материт его за медлительность, но не роняет даже слова против, молчаливо принимая его склонность к размеренности. Привыкший, наоборот, скрывать свою истинную чувствительность в достаточно скором времени ему стало ясно, что скрываться от Чангюна нет никакой нужды. Позволяя себе раскрываться перед ним, требовать то, чего хочется, отказывать в том, что не нравится и знать, что он всегда пойдет на контакт, поймет, выслушает. Не стесняться быть шумным, эксцентричным, страстным и откровенным, попутно осознавая, в какие моменты все же правильнее будет промолчать. Чангюн осторожно вынимает пальцы и припадает с поцелуями к чужой груди, чувствуя, как губы обжигает разгоряченная кожа, как мягко Кихен впутывает пальцы в его волосы, слегка сжимая ладонь и перебирая шелковистые локоны. Слабо теребит языком сосок следом опаляя влажную, чувствительную кожу выдохом от тонкой удовлетворенной усмешки. Не отрываясь от груди, он приставляет головку ко входу и проникает медленно, постепенно поднимаясь поцелуями выше к ключицам, затем перемещаясь на шею и с наслаждением ловит губами мерные вибрации от его удовлетворенного мычания. Кихен не выпускает руки из его волос, лишь сжимая крепче, осторожно лавируя на грани, когда еще немного и это станет больно. Чангюн ласково прикусывает кожу на его шее губами, за секунду до того, как проникает до конца. Кихен роняет сдержанный, низкий стон, расслабляя пальцы и теперь лишь слабо поглаживая затылок Чангюна. Последний же не может оторваться от нежной кожи и продолжает покрывать ту невесомыми поцелуями. Они оба замирают на мгновение, словно прислушиваясь к сердцебиению друг друга, будто ища общий воздух, которого будет достаточно чтобы надышаться. Он толкается осторожно первый раз, мурашками по коже резонирует глубокий стон Кихена. Его ладонь спускается на шею, слегка сжимая загривок и пальцами приглаживая короткие волосы. Чангюн снова прихватывает кожу губами и толкается резче, глубже, сам выдыхает гортанно, с тихим хрипом, утыкается носом в обожженную выдохом и покрывшуюся мурашками шею. Кихен нетерпеливо подмахивает бедрами на очередном толчке и чувствует, как по ключицам растекается такой ожидаемый выдох усмешки. Чангюн, мгновенно распознав молчаливую просьбу слегка ускоряется, постепенно набирая темп и утыкается в его шею вновь, бездумно тычась то с поцелуями, то с укусами, то со всем одновременно. Разум Чангюна утопает в бесконечном потоке льющихся стонов и глубоких выдохов, что ласкают слух своей откровенностью. Чувствуя приближающуюся разрядку, он слегка приподнимается наощупь обхватывает член Кихена кольцом из пальцев и не прекращая проникновений несколько раз быстро проводит по всей длине, достаточно скоро вынуждая Кихена излиться себе на живот с протяжным стоном. Сам кончает следом, после нескольких глубоких, размашистых толчков и роняет голову на его плечо, тут же чувствуя, как ладонь снова касается затылка и макушки пересохшие губы. Когда Чангюн также мягко и бережно касается влажными губами щеки, Кихен вздрагивает уже тревожно. Он морщится и неосознанно крепко впивается ногтями в плечо Чангюна, пока тот отстраняется, а на его лице медленно проступает удивление, смешанное со страхом. — Что с тобой? — голос у Чангюна начинает дрожать. — Ты плачешь? — Прости, я… — Кихен задыхается, проглатывая слова и уже не может сдержать рыданий, — Я не хочу этого. — Тогда зачем… — Чангюн отстраняется с выражением абсолютного ужаса на лице. Кихен не отвечает, утирая слезы ладонями. Чангюн тоже молча ждет объяснений, концентрируя в сознании нарастающую злость и обиду. Жестоко, неправильно, но ничего поделать с этой эмоцией он не может. Кажется, начавшееся так внезапно странное поведение Кихена сейчас становится ему предельно ясным и те выводы, что он успевает сделать у себя в голове совершенно его не прельщают. — Я думал это сработает, если я внушу себе, — тихо начинает Кихен, немного успокоившись. — Если буду думать, что что-то чувствую к тебе, то в итоге это станет правдой. Чангюн с трудом сдерживается от комментариев, осознавая, что это явно не все, что Кихен собирался сказать. Поджимает губы и отводит взгляд, боясь не удержать неконтролируемо накатывающую агрессию. — Я не хотел ничего плохого, прости меня, — он шмыгает носом, отчего Чангюн злится еще сильнее, — Может, мои методы не самые правильные, но я действительно верил, что это поможет. — Ты действительно думаешь, — начинает Чангюн, сам пугаясь того, как грубо звучит его голос, — что ложь может помочь? — он переводит полный ненависти взгляд на заплаканное лицо Кихена и чувствует, как срываются его тормоза. — Я… — начинает Кихен, но ему не дают продолжить. — Твою мать, я прошел через все это не для того, чтобы слушать твое вранье! — Чангюн сжимает кулаки до боли, — Блять, это почти насилие! Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться, зайди мы чуть дальше? Как ты бы приказал мне жить с осознанием что я практически изнасиловал своего самого близкого и любимого человека? Кихен сглатывает нервно, осознавая величину своей ошибки. Холодом по коже отзываются последние слова Чангюна. — Меня даже не трогают твои эгоистичные слезы, — он уже не выбирает выражения и озвучивает все, что приходит на ум, пока Кихен снова виновато стирает соленые капли с лица. — Все это время ты думал только о себе, пытался удобно устроиться в сложившейся обстановке. В этом есть и моя вина, ведь я ясно дал понять, что смирюсь со всем и прощу тебе что угодно. — Чангюн, это не так, — срывающимся голосом пытается Кихен оправдать себя в последний раз, но буквально видит, как за секунду огнем загораются чужие глаза. — Уходи. Я не хочу больше никогда смотреть в твои полные лжи глаза. Мы потеряны, мне больше нет места рядом с тобой, кажется, я усвоил этот урок окончательно — слова раскаленным металлом по сердцу, разрезая гортань и выпуская в кровь бешеный адреналин, такой, что кружится голова, — Пожалуйста, прошу, просто исчезни. Я лучше проживу всю жизнь в одиночестве чем вытерплю это ещё хотя бы секунду. Я убью тебя или себя, если это продолжится, я не могу, не могу больше, ты слышишь меня?! — он кричит, задыхаясь, хватая ртом воздух в перерывах между словами, словно само тело противится произнесению этих слов. Чангюн лишь на мгновение переводит взгляд на чужое лицо, словно прощаясь и падает в пропасть его глаз, бесконечно прекрасного ярко синего омута. Это падение длится целую вечность и заканчивается серыми острыми шипами, раздирающими плоть в клочья, пуская остатки, едва бурлящей в молодом теле, крови. Они не окрашиваются в красный, лишь становятся темнее, покрываясь пятнами. Он не чувствует боли, растворяясь в потоке неконтролируемых чувств, что способны уничтожить все живое в нем гораздо быстрее, чем лезвия, пронзающие тело насквозь. Он поднимает последний взгляд к небу, прощаясь с жизнью и выныривает из этого обрыва, совершенно неожиданно для себя снова открывая перед взором лишь платиновый блеск, лишь оттенок непонимания и некоторого волнения на чужом лице. Он встряхивает головой, следом слегка покачивая ею из стороны в сторону и опускает взгляд. Слезы сами собираются, предательски падая крупными каплями на холодный пол. Раздается мерный звук шагов, удаляющихся от него. Кихен скользит по паркету слишком тихо, но его отсутствие можно не только услышать, но и ощутить с закрытыми глазами. Чангюн знает, что он ушел окончательно. Знает, что это абсолютный конец и никаких шансов на прощение он больше не заслуживает. Пальцы сами впиваются в волосы, ноги сгибаются, и он едва не валится на колени, в последний момент поймав равновесие и усевшись на корточки. Гортанный рык боли рвется из самого сердца, но даже голос отказывает сейчас от понимания фатальности допущенной ошибки. Шаги все стихают и стихают, пока наконец не прекращаются вовсе. Тишина давит на сознание, пронзая его иголками, все тело немеет, и он все же валится на колени, принимаясь беззвучно рыдать. Сердце стонет вместо него, пропуская сильные удары.