Пятая девушка

Я про себя с самого детства знала, что ведьма. Если кому пожелаю руку сломать, или ещё чего хорошего — непременно сбывалось. Это я управляющему нашего дома пожелала, он когда за квартирной платой заходил, всякий раз маму то за попу, то ещё за что щипал, а ей это вовсе не нравилось. От души пожелала, этот урод с лестницы и навернулся, теперь щипать нечем, все пальцы в гипсе. У того пацана в школе, который мой портфель порвал, зажигалка потом в руках взорвалась. Вся морда обгорела, еле глаз в больничке спасли. А нечего мои вещи портить, у нас денег лишних нет. Мама одна меня тянет, я ей помогаю, как могу, разбрасываться добром — это не для нас. Мама у меня обыкновенная, хорошая. У неё семья была сильно добродетельная, так что когда оказалось, что у дочки пузо на нос полезло, а с кем и как она не помнит, то эти благочестивые люди её из дома вон выставили. Хорошо, хоть свои вещи и документы разрешили взять. Так что всяких бабушек-дедушек-кузинок у меня нет. И папани тоже нет, во всяком случае, ни я, ни даже мама, с ним вовсе не знакомы. Вот он, небось, колдун был. Интересно, колдуны умеют память стирать? Собственно, это и был первый вопрос, который я задала грымзе сушеной, явившейся с письмом из Хогвартса. Грымза губы недовольно поджала, но ответила. — Да, мисс Сен-Клер, существует заклинание забвения. А вы, я вижу, не удивлены тому, что зачислены в школу волшебства? — А чему тут удивляться, если у меня битые чашки сами склеиваются. — Про мои «добрые» пожелания я этой грымзе, понятное дело, докладывать не стала. Уж больно она на одного проповедника похожа, который таких, как я, величал исключительно «детьми греха». — Вы мне лучше скажите, профессор МакГоннагалл, сколько за это обучение платить надо? У нас с мамой лишних денег нет. — Обучение в Хогвартсе бесплатно для всех, — говорит профессорша, — и малоимущим попечительский совет предоставляет средства для приобретения необходимых принадлежностей. Я аж глаза вытаращила от такого заявления. — Профессор, у нас даже дети знают, что бесплатными бывают только котята подвальные. Ну, ещё котята помоечные. Профессорше мои слова почему-то сильно не понравились. Так сильно, что она указку свою достала, на меня наставила и что-то забормотала. У меня тотчас в голове как туман возник, и я пошла за этой грымзой, как барашек на верёвочке. И мама сидит, улыбается, тоже как в тумане. Так я и пробежалась следом за грымзой по какой-то там Косой аллее, не задавая всяких вопросов, и очухалась уже дома. В одной руке билет на Хогвартс-экспресс, в другой — волшебная палочка из терновника с жилой дракона, под задницей ветхий сундучара, в который меня целиком запихнуть можно. Вот тут поняла, что колдунов и ведьм я ненавижу ещё больше, чем того управляющего домом, который по моему слову с лестницы сверзился. В Хогвартс-экспрессе оказалась в одном купе с девчонкой по имени Фэй Данбар. В самом деле похожа на фею — глаза, локоны, шляпу эту форменную сразу нацепила и не снимает. Прямо как на картинке в моей книге сказок Матушки Гусыни. Потом разговорились. Нормальная оказалась, хоть и выросла среди колдунов. С папашей выросла, а мамка, как я поняла из её словесных кружев, их бросила. На распределении мы с ней тоже рядом держались. И распределились обе в Гриффиндор. Не то, чтобы у меня выбор был. Нас, которые из обычных людей, сегодня распределялось трое. Хотя Финч-Флетчтли обычным не назовёшь — он же целый виконт. Вот его и отправили в Хаффлпафф — к кухне поближе. А меня, да ещё эту тарахтелку Грейнджер — в Гриффиндор. В спальне кроме нас с Фэй и тарахтелки оказались ещё две девицы. Блондинка — красивая, как пасхальная открытка, назвалась Лавандой Браун, и индуска — Парвати Патил. Ага, только эта индуска по-английски чище меня говорит, сразу слышно, что либо в дорогой школе, либо с репетитором занималась. С утра — «привет-привет», всё бегом: на завтрак, на уроки. Уроки — как уроки: сиди ровно, слушай, что учитель, который профессор, говорит, глаза в тетрадку, то есть в пергамент, и будет тебе счастье. И без разницы — арифметику учить или транфигурацию. Но Грейнджер и тут вызвездилась — на каждом уроке прыгает, руку тянет, похоже, заранее учебники все наизусть выучила. После урока ко мне подходит и говорит: — А ты, Келла, почему не отвечала? Ты ведь знаешь таблицу умножнения. Знаю, конечно. Только здесь она называется «Менса простейших мультипликаций». В учебнике по трансфигурации, на первой страничке. Она там нужна, чтобы формулы преобразования тел разного размера рассчитывать. Только я перед этой грымзой, которая трансфигурацию ведет, рассыпаться не собираюсь. Так и говорю: — Тебе, Грейнджер, дорогу уступила. Чтоб ты блеснула и баллы получила. А она мне приказным тоном: — Чтобы в следующий раз и ты отвечала! Баллы нужно зарабатывать! — Ага, — говорю, — шнурки поглажу, зашнуруюсь — и бегом. За обедом слышу — Лаванда и Парвати договариваются идти смотреть Зал Славы и вообще по замку прогуляться. Интересно же! Я спрашиваю: — Девочки, вечеринка только для своих, или можно присоединиться? — и делаю самую умилительную моську. С моей физиономией — та ещё задачка, но я способная. Те переглянулись и говорят: — Присоединяйся. Ну, я за собой и Фэй потащила, Лаванда сначала пофыркала, но я её вопросами отвлекла, мол, у тебя тут родители-бабушки-дедушки учились, рассказывай, что знаешь. Она сразу байки стала травить, в общем — нормально так погуляли впятером, к нам ещё одна близняшка-Патил присоединилась, которая в Воронью слободку попала. Вернулись в гриффиндорскую башню — Грейнджер на нас как кинется: — Вы где это ходили?! Я ей: — Грейнджер, ты какого гремлина ведёшь себя как сварливая жена? Она вся раскраснелась: — Надо уроки делать, а не по замку бродить! — Ну так делай — кто ж тебе мешает. На самом деле, с домашними заданиями мы с девчонками тоже ничего так организовались. Сядем, обсудим, о чем надо писать, потом быстренько накарябаем, сколько велено. Насчет оформления эссе я к нашему старосте подкатила. Перси Уизли — зануда-зануда, но объяснил и показал: как пергамент расчертить, как поля отбить, как перо заострить, чтобы нормально писало. А то я знала, что ножик у меня перочинный, а как им перо чинить — в душе не ведала. Когда разобралась, оказалось — что шариковой ручкой арифметику, что пером трансфигурацию… ну, это я уже говорила. В общем, накатала я сколько велено дюймов домашки, и села вместе с Фэй журнальчик посмотреть. Зачётный журнальчик, называется «Элегантная ведьма». Про моду, как за ногтями-волосами-мордой лица ухаживать, домашнее хозяйство вести, красоту ногтей не порушив. Рассказик сопливый про ведьму, которая влюбилась в красавчика-маггла, но, по размышлении, поняла, что не будет с ним счастлива, и вышла замуж за своего кузена из «двадцати восьми священных». Называется «Страсть и рассудительность». Читаем мы, значит, про рассудительную ведьму, и тут я вижу, что Грейнджер цап с моей тумбочки пергамент. Говорю: — Грейнджер, положь мою домашку, у тебя своя есть. — Я проверю, — говорит Грейнджер. — Грейнджер, — говорю, — ты чё, самая умная? — Да, — она так без тени сомнения, — у меня по результатам тестрования в начальной школе самый высокий уровень АйКью в своей возрастной группе. У тебя вот тут и тут ошибки, надо переписать, и объем только-только, сейчас я тебе здесь напишу, что добавить, а ты перепишешь. И уже за пером потянулась, мою домашку черкать. Тут уж я не стерпела, хватаю линейку, и по пальцам эту умную дуру — хрясь. Она взвыла, мою работу бросила, и из комнаты бегом. Не успели мы с Фэй опять за журнальчик взяться, возвращается с таким предвкушающим выражением морды. А за ней — староста девочек мисс Бьюконфем. Грейнджер в меня пальчиком тычет: — Вот! Она меня линейкой ударила. Мисс Бьюконфем по мне взглядом мазнула, и обращается к портрету дамы в платье эпохи королевы Анны. Портрет у нас над дверью в спальне висит и всё время вроде как дремлет. — Леди Мэй, пожалуйста, опишите кратко суть конфликта между ученицами Грейнджер и Сен-Клер. Дама глазки открыла и отвечает: — Та, что лохматая, взяла без разрешения пергамент с тумбочки девочки с чёрными косами. Девочка с чёрными косами велела положить пергамент на место и осведомилась, считает ли лохматая себя самой умной. Лохматая ответила утвердительно и поднесла перо к чужому пергаменту. Девочка с косами ударила её линейкой по пальцам. — Грейнджер, Сен-Клер — объясняю один раз. — говорит мисс Бьюконфем. — Ты — чужие вещи не брать. Проклянут — не жалуйся потом. Ты — словами объясняй, а не линейкой. В следующий раз отправлю к декану на отработку. Всё ясно? Я молча кивнула, а Грейнджер заныла: — Я помочь хотела! — Попросят — поможешь. — отрезала мисс Бьюконфем и ушла. Казалось бы — чего тут не ясного. Так нет — через два дня Грейнджер опять лезет, через плечо заглядывает: — Келла, ты здесь не точно указала, откуда берут безоары. Ты пишешь «из желудка коз», а он также образуется в желудках других жвачных, и его свойства при этом несколько отличаются. Смотри, вот здесь дописать можно, — и дёрг пергамент у меня из-под руки. Понятное дело, все чернила размазались, работа насмарку. — Ты чё делаешь, су-у-умочка блястящая, — шиплю я. — Пошла на… — Язык, Сен-Клер, что за выражения, — завозмущалась эта одарённая, — я сейчас всё исправлю. Есть заклинание для очищения пергаментов. Я его уже выучила, и тебе надо выучить. И колданула. Пергамент, понятное дело, очистился. Весь. Тут я беру её же чернильницу, и выливаю ей на голову. — Иди, — говорю, — мозги себе почисть. Ну, тут нас из библиотеки выперли и отправили прямиком к декану. Она четверть часа разорялась на тему, что гриффиндорцы должны быть смелые, умелые, дружные, отважные, и все друг другу братья, кроме тех, которые сёстры. Потом заставила меня сто раз написать: «Я не должна бить своих одноклассников», а Грейнджер — «Я не должна брать чужие вещи без спроса». А потом мне пришлось ещё раз переписывать эту проклятую домашку про этот проклятый безоар, так что спать я легла заполночь с опухшей рукой. Ну, хоть хватать мои вещи эта одарённая перестала. Мне староста Уизли объяснил потом, что пергаменты, на которых пишутся в наказание строчки, зачарованы. То есть, Грейнджер теперь и в самом деле не может хватать чужое, а я — побить кого-то из первокурсников. На полгода где-то это работает. Эх, а побить Грейнджер надо бы. За что? А за то, как она душ принимает. Запрётся там на два часа и намывается, да ещё и поёт так, что была бы я собакой — завыла бы. Выходит — после неё пар, всё в мыльной пене, волосяки со всех мест начесаны, весь слив забит. Убрать за собой? Не, не слышали. Сказали ей — у неё дома, оказывается, уборщица каждый день приходит, сама Грейнджер не умеет, забывает. Барахло её по всей комнате разбросано. Надоело говорить — насыпали чесоточного порошка во все трусы-носки, которые дальше фута от её кровати валялись. Портрет леди Мэй только сперва мантией занавесили. А когда мантию убрали, леди нам подмигивает и говорит: — Понимаю, не осуждаю. Когда Грейнджер опять кинулась ябедничать, леди Мэй так и сказала: — Ничего не видела. Теперь уж одна Грейнджер сидела у декана и писала строчки: «Я не должна ябедничать». Лучше бы заставили писать: «Я должна убирать за собой и причёсываться». С ней же реально за столом рядом никто не хочет садиться. Ни в Большом зале, ни на уроках. Она головой круть-верть, лохмушками своими шмяк-хлесть, в тарелку волос натрясёт ещё. У меня тоже голова в кудряшках, но я же их как-то разбираю, косы заплетаю. Ладно, ну её эту Грейнджер, тут другая тема, поважнее. Сижу я в гриффиндорской гостиной, дописываю эссе по зельеварению. Подваливает ко мне Рон Уизли и говорит: — Сен-Клер, ты ведь мне друг? — Нет, — говорю, — тебе Поттер друг, а я мимо проходила. — Да ладно, — говорит Уизли, — мы же все гриффиндорцы, должны друг другу помогать. Дай почитать твоё эссе по зельям. — Сикль. — говорю я. — Чего «сикль»? — затупил Уизли. — Я тебе помогаю — даю читать своё эссе, ты мне помогаешь — даёшь сикль, — объясняю я. — Ты чё? — возмутился Уизли, — нет у меня сикля. — К Грейнджер обратись, — говорю, — она тебе и покажет, и расскажет, и всё забесплатно. — Да ну её, — бурчит Уизли, — она всё голову забьёт, и будет над ухом жужжать, пока в два раза больше, чем надо, не напишешь. Я раз к ней подошёл — больше не хочу. Тут Поттер, который везде вместе с Уизли таскается, спрашивает: — А если не читать твоё эссе, а сразу написать готовое? Ты ведь разными почерками пишешь, я видел. — Ага, Поттер, хоть и в очках, а всё замечает, не зря его ловцом взяли. — Десять сиклей, — отвечаю. Я все цены уже выяснила. Я и в начальной школе работы для других учеников делала, сначала за конфеты, потом за деньги, так что здесь сразу старшекурсников порасспрашивала. В Хогвартсе работы за деньги или там услуги делать запрещено, но если никто из преподавателей не спалит, то можно так подработать. Поттер сразу пять сиклей из своей безразмерной штанины достал, мне отдал, а ещё пять — когда работу сделаю. Ему самому, мол, некогда, квиддич много времени отнимает. Ну, я села, быстренько накатала, чтоб было похоже на его каракули. На другой день ко мне с тем же вопросом Финч-Флентчли из Барсучьей норы обратился, мол он, кроме магического, обычное человеческое образование получает, некогда ему эссе писать. А я всегда пожалуйста. Потом клиент косяком пошёл. Для богатеньких детишек десять сиклей — не деньги, а я разными почерками пишу, зарабатываю. Ещё через месяц для второкурсников уже писала, не сильно сложнее, а цена в полтора раза выше. Тут, в Хогвартсе, все, кто не богатенькие, стараются заработать. Староста Уизли расчеты какие-то нумерологические делает, братцы его, которые близнецы, тащут по своим каналам пиво, спиртягу, журналы с порнушкой, продают втридорога. Фэй Данбар косметикой приторговывает. У неё папаша лавочку зельеварческую держит, она с детства у него на подхвате. У неё готовое есть — с собой привезла, но может и здесь набодяжить. Я ещё шить могу, но домашки писать пока выгоднее получается. И только у меня в кармане серебро зазвенело, как облом вышел. Вызывают нас с Фэй к декану. Грымза мне с порога: — Мисс Сен-Клер, это правда, что вы пишете домашние работы другим ученикам за деньги? Я, понятное дело, сразу в отказ пошла: — Что вы, профессор МакГоннагалл, мэм, я сама очень много учусь, всё новое, всё трудно, мне некогда чужими домашками заниматься. Тут профессорша велит нам с Фэй присесть, и вызывает к себе Грейнджер, Поттера и Уизли. Грейнджер сразу стала барабанить, как дятел: и про работы (она за мной подсматривала специально, оказывается, так-то я пергаменты на тумбочке бросать перестала), и про косметику, которой Данбар приторговывала. Профессорша спрашивает: — Мистер Поттер, мистер Уизли, вы можете подтвердить слова мисс Грейнджер? Уизли рот открыл, рот закрыл, а Поттер ресничками хлоп-хлоп и говорит: — Я не знаю, профессор МакГоннагалл, мэм, я за девочками не слежу, мне некогда. Уроков много, и квиддич… тренировки столько времени отнимают. — Что ты такое говоришь! — вопит Грейнджер. — Ты ведь сам Сен-Клер работы заказывал. — Я? — совершенно искренне удивляется Поттер. — Никогда! Я всё сам! Магия — это так интересно. У Поттера соображалка где надо отлично работает. Если сейчас сознаться, что работы заказанные — заставят переписывать. Да ещё наказание какое-нибудь назначат. А ему это надо? Тут и до Уизли дошло, он головой закивал: — Да-да, профессор МакГоннагалл, мы с Гарри всё время вместе, все работы сами пишем, стараемся. Профессорша на нашу сплочённость посмотрела, носом пофыркала, и велела Грейнджер и парням по своим делам идти. Грейнджер чего-то вякала, но её за дверь выставили. А профессорша говорит: — Мисс Сен-Клер, предупреждаю — за вами будут присматривать. Если факт выполнения чужих работ за деньги будет доказан — вас отчислят, волшебную палочку сломают. Мисс Данбар, самодельной косметикой торговать тоже нельзя. Фэй говорит: — У меня косметика с клеймом мастера Данбара. Профессорша морщится: — Мисс Данбар, школа — не торговая лавочка. Кому надо — пусть посылают сов в магазин к вашему отцу. Торговать в школе запрещаю. Вам обеим всё ясно? Ну, мы дружно пропищали: — Да, профессор МакГоннагалл, мэм. Ясно, что за нами портреты и призраки будут присматривать. Это вроде как внести в базу данных полиции: «Подозревается. Разыскивается.» — каждый бобби будет твою физиономию с утренней ориентировкой сравнивать. А портреты здесь везде. А где нет портретов — в туалете, например, там призрак какой-нибудь ошивается. Так что преподаватели в Хогвартсе не знают только то, чего не хотят знать. Пошли мы с Фэй на улицу — там можно поговорить так, чтобы никто не подслушал, высказали, то, что накипело. Не, я знаю, что в приличных школах, где, небось, Грейнджер училась, доложить о нарушениях — это норм. Но нам-то надо денег подработать. Значит, с Грейнджер надо что-то решать. Ага, с учётом, что бить я её ещё полгода не могу. Ладно, придумали кое-что. Стали каждый день заходить в туалет, где живёт призрак Плаксы Миртл, дразнить её и швырять заговорённой солью. Заговорённая соль призраков вроде как обжигает и отгоняет где-то на полчаса. Так что через неделю стоило Плаксе Миртл нас увидеть, она сама тотчас смывалась в унитаз. Ага, условный рефлекс можно и у призрака выработать. С Грейнджер мы не разговаривали. Она сначала пыталась объяснить, что, мол правила для того и придуманы, чтобы их соблюдать, и она хотела как лучше, чтобы мы от учёбы не отвлекались, но мы не отвечали, она и отстала. И вот накануне Хэллоуинской ночи очень удачно вышло, что Грейнджер как обычно вызвездилась на уроке Чар, а Рон Уизли ей потом высказал. От души. Она обиделась и побежала в туалет реветь. Поскольку Рон чистую правду сказал — с ней не то, что дружить, разговаривать никто не хотел. Мы с Фэй чуть отстали от нашего класса и живенько заскочили в тот же туалет. С порога шуганули Плаксу Миртл и заклинили дверь, так, что чарами её теперь не откроешь. Запоры на кабинках здешних туалетов запросто открывались снаружи, если поддеть защелку кончиком ножа. Так что дверцу, за которой завывала Грейнджер, мы мигом распахнули, и Фэй, ухватив ябеду за лохмы, подсекла ей ногу, и мокнула её головой в унитаз, выкручивая из руки нашей отличницы её волшебную палочку. Я ухватила полы форменной робы Грейнджер, дернула вверх, и замотала ей голову вместе с руками. После этого мы с Фэй уселись вдвоём на трепыхающуюся тушку, спустили трусы и несколько раз хорошенько ущипнули за задницу и ляжки. Щипать — это ведь не бить, верно? Потом я ей говорю: — Сейчас я тебе, дрянь болтливая, твою же палочку тебе в задницу засуну и раз десять проверну. Грейнджер воет из-под мантии: — Вас накажут! Отчислят! — Тут твоё слово против нашего, — говорит Фей. — Чтобы нас отчислили, тебе придётся во всех подробностях рассказать, что мы тебе сделали. А ещё палочку можно не только в задницу засунуть. А я уж позабочусь, чтобы старшаки знали, что грязнокровочка — не девочка, а значит можно пользоваться. Грейнджер забарахталась изо всех сил, но мы держали крепко. Когда она выдохлась — заныла: — Что вы хотите? — Ты нам сейчас магическую клятву принесёшь, что ни о нас, ни о наших делах ни с кем и никогда больше говорить не будешь, и к нам лезть первая не будешь, и нападать не будешь. Грейнджер пыталась поторговаться, но я слегка поковыряла её волшебной палочкой, и Грейнджер поклялась как миленькая. Потом мы бросили её палочку на пол и оставили Грейнджер выпутываться из мантии и прочего. А сами успели на следующий урок.