Пятая девушка

Вечером, во время пира в честь Хэллоуина, Грейнджер за столом не было. Браун и Патил, укоризненно поглядывая в сторону младшего Уизли, подчёркнуто громко шушукались о том, что зубрилка до сих пор ревёт в туалете на втором этаже. Тот, который Плаксы Миртл. — Плаксы Грейнджер, — хмыкнула Данбар. — Что ты можешь понимать, полукровка, — зашипела Браун. — У таких, как ты, вообще ни души, ни чувств нет! Данбар только ухмыльнулась. Она и в самом деле полукровка — как профессор Флитвик или лесник Хагрид. Её мамаша-фейри в какую-то из ночей, когда истончается грань миров, подгуляла с папашей Данбаром. А потом ему же младенца подкинула. Не со зла — в Холмах жизнь суровая, полукровка просто не выживет. А может не нужна ей была человеческая дочка. Так что Фэй свою мамашу в глаза не видела, но личиком вся в неё, по словам папаши Данбара — чисто феечка с золотыми кудряшками. Ага, пока острые уши и зубы прячет. Обычно Фэй держится с нашими чистокровными тихоней, знает, что если что случится — её первую виноватой сделают, но иногда что-нибудь такое брякнет. Видимо, порода её того требует. Ну, для нас сейчас главное — если уж эти двое — Патил и Браун не в курсе насчет наших разборок с Грейнджер, то и никто не знает. Меня царапнуло, что зубрилка до сих пор ревёт-переживает, но бежать извиняться я точно не собиралась. Видимо, у Грейнджер мозги, наконец, включаются, а это процесс болезненный. По себе знаю. Так что, когда доходяга Квиррел проверещал что-то о тролле, и директор велел всем нам убираться в гостиные, я молчаком двинулась за старостой Бьюконфем в сторону гриффиндорской башни. Браун и Патил пытались что-то лепетать насчет отсутствующей Грейнджер, но староста Уизли резко их оборвал, велел поторапливаться. Мы все послушно затопотали быстрее. И всё-таки царапало, и отпустило только тогда, когда Грейнджер вполне себе живая, и со всеми конечностями, ввалилась в спальню. Не могу сказать, что она выглядела здоровой. Взгляд у Грейнджер был как у торчка под дозой. И похоже, что наш с ней разговор Грейнджер забыла, поскольку вместо «доброй ночи» с порога попыталась наехать насчет: «А вы эссе по зельям уже сделали?» Вот только магический обет такая штука, что работает даже если сам волшебник или ведьма о нём не помнит. Так что Грейнджер подавилась на середине фразы, вроде как забыла то ли о нас, то ли вообще об этом чёртовом эссе, и убрела баиньки. Но главное, она на нас с Данбар глянула не со страхом или там — с ненавистью. А так же, как прежде — этот её вид «я лучше знаю». Похоже, кто-то знатно у неё в мозгах прибрался. Вообще-то, по закону, волшебнику или ведьме удалять или изменять память можно только по приговору суда или назначению целителей. Ну, или сам маг захочет от куска своей памяти избавиться. Это обычным людям, как здесь говорят — магглам, запросто можно память стирать. Достаточно сказать «угроза Статуту о Секретности». Но тут кто-то, не заморачиваясь точным соблюдением закона, нашей начинающей ведьме часть памяти удалил, а значит могли и воспоминания посмотреть. В том числе и о нашем с ней разговоре. Так что ночь я спала не так чтобы хорошо. Ворочалась, прикидывала, как вытянуть ноги из всей этой ситуации с наименьшим ущербом. На самом-то деле, мы Грейнджер настоящего вреда не нанесли, только попугали, но ведь это как повернуть… Поняла, что ничего умного не надумаю, решила, что если начальство начнет разговоры вести, буду ото всего отпираться, а с Данбар мы ещё заранее договорились, что в случае чего — молчим, ни в чём не признаемся. А то — известное дело — чистосердечное раскаяние облегчает совесть, но утяжеляет наказание. Тут бы мне и заснуть, но разогретая голова никак не хотела успокоиться. И я, чтобы отвлечься, стала вспоминать про маму и про тётю Джо. Поскольку кровная родня от мамы моей отказалась, то я своих дедов-бабок-тёток-кузинок не знаю и знать не хочу. Но тётя Джо… в смысле — констебль Джоан Картер — она встретила мою маму, когда та с одним чемоданчиком топталась на перекрёстке, пытаясь сообразить, куда вообще направиться. И уже склонялась, что проще всего — к мосту, где река поглубже. Констебль Картер привела мою тогда-ещё-не-маму в участок, напоила горячим чаем с булочкой, опросила под протокол. Не побрезговала после рассказа, который весь сводился к тому, что «я — беременна, но я не помню, как это случилось». Конечно, вены посмотрела и кровь на анализы отправила. Потом сказала: — Не первый случай, когда у симпатичных девушек признаки сексуального насилия, а они ничего не помнят. Правда, беременностей прежде не было. Начальство грешит на наркотики, а мне думается — орудует шайка извращенцев, среди которых есть сильный гипнотизёр, а может быть и не один. Потом констебль Картер помогла маме найти жильё и устроиться на работу, и заставила написать заявление на её семейку, так что этим ханжам пришлось выплатить штраф и компенсацию за то, что оставили несовершеннолетнюю в опасности без поддержки. В общем, если есть не в сказках, а на белом свете, фея-крёстная, то это — тётя Джо. Когда я родилась, тётя Джо и в самом деле согласилась стать моей крёстной. И выслушала мою маму, которая рассказала ей, что после родов стала ночью видеть сны, в которых она гуляет вместе со смутно знакомой красивой рыжеволосой девушкой. Вдруг к ним подходят два урода в черных плащах, наставляют вроде как указки, и говорят что-то о конфузе и империи. Потом все оказываются в какой-то комнате, где уроды совершают с девушками, как пишут в полицейском протоколе, «развратные действия, в том числе и в извращенной форме». Потом опять машут своими указками, бормочут на латыни. Тётя Джо не только выслушала маму и не отправила её в психушку, но договорилась с художником, который работал в полиции. Ну, который умеет по описанию портреты подозреваемых рисовать. Тот по маминому рассказу нарисовал и рыжую девушку, и обоих уродов. Оказалось, что девушка эта была маминой подружкой, о которой она вроде как забыла. А теперь вспомнила. И подружка эта погибла девять месяцев назад. Вышла на проезжую часть прямо под колеса автобуса. Водитель потом на разбирательстве говорил, что девчонка была явно не в себе, как под наркотиками. А я теперь уверена, что ей память стерли, да ещё кинули заклинание Конфундус, так что да — она была не в себе. Просто у мамы моей голова оказалась покрепче. Так что когда к ней память вернулась, она подробно тех уродов описала, а полицейский художник их нарисовал и даже копии сделал и ей отдал. Когда мне письмо из Хогвартса пришло, то профессорша эта на нас с мамой тоже, походу, Конфундус кинула. Ну, чтобы время свою драгоценное на уговоры не тратить. А к вечеру мама от заклинания профессорши очухалась, и мне свою историю со всеми подробностями, без цензуры, рассказала. Чтобы я знала, чего ещё от магов ждать можно. И рисунки показала с портретами тех уродов. Один — сразу видно — мой папаша. Личико у меня точь-в-точь с поправкой на пол, возраст и косички. Хорошо бы выяснить, кто такой, чтобы никогда в жизни не встречаться. Потому что по магическим законам, я ему ничего предъявить не могу, а вот он меня может хоть замуж выдать, хоть дракону скормить. А другого, из-за которого мамина подружка погибла, я каждый день в Большом зале вижу. И ещё — на уроках по Зельям. Так что, насчёт зельеварения Грейнджер могла не париться. У меня по этому предмету всё всегда готово, всё чистенько, по инструции, всё на «посредственно». Чтобы и темы не было прикопаться. Ну там, отработку назначить, а под это дело «обмануть разум». Мне мой разум дорог, у меня кроме него почти ничего и нет. На практике мы всегда с Данбар садимся. У Фэй папаша зельеварит в свой лавочке на углу Косой и улицы Пересмешника, за гоблинским банком. Косметика там, шампуни, кремы, всякая мелочевка вроде антипохмельного и противозачаточного. Фэй с детства у папаши на подхвате, много чего умеет, но держится скромненько. Прохвессор наш на всех, кто с Гриффиндора, как на грязь смотрит, а на неё — особенно, хуже — только на Поттера. Но Поттер — он же герой по жизни. На профессора глаза свои зелёные таращит, дерзит словами и мыслями. А я — на голову форменный чепец, оборки пониже, глазки в пол. Если профессор по молодости с моим папашей тусил, то вдруг моя внешность его на какие мысли по этому поводу наведет. А мне это вовсе не нужно. Вот под все эти мысли, я, вконец умаявшись, уснула. А утром мы с Данбар перемигнулись, и по пути к теплицам, отстали от своего класса, чтобы пошушукаться. Она согласилась со мной, что Грейнджер явно память поправили. Может, заклинаниями, а может — зельем забывчивости. Так что зубрилка теперь весь прошлый день помнит фрагментами. А вот насчет моих опасений, Данбар ехидно похихикала: — Не, всё-таки, ты, Келла, как есть — маггла с палочкой. Магический обет не только слова запечатывает, но и мысли. Не боись, никто от Грейнджер ничего не узнает про наши с ней разговоры. Ты сама помалкивай, и будет тебе счастье. И так я этому объяснению порадовалась, что даже не стала обижаться на «магглу с палочкой». А потом мы припустили бегом, чтобы поспеть на следующий урок.