Он должен умереть

В чулане тесно. И темно. Тонкая полоска света иногда просачивается через дверную щель, и тогда всё вокруг неё кажется ещё темнее. Звуки в чулане другие. Даже самые тихие из них расходятся от стены до стены дробным эхом и только потом гаснут в темноте. — Он должен умереть, – шепчет Мариша. Тихо-тихо. — Должен, должен, должен, – соглашается эхо, соглашаются стены и коробка с пылесосом, на которую осторожно опирается Мариша. Спина болит, и бок. Синяки останутся. И на руках тоже. Как ей переодеваться на физкультуре? — Он должен умереть, – пищит из угла тоненький противный голосок. И мерзко хихикает. Мариша вздрагивает, толкает дверь чулана, но та заперта. Слишком мало времени прошло. Мариша хочет постучать, заносит руку и опускает её. Мать ещё не вернулась с работы. А что бы ни скрывалось в темноте, оно не может быть страшнее отчима. Хихиканье прекращается. Мариша слышит только звуки своего дыхания. Нос хлюпает, хотя она почти не плакала, не было сил. За стенкой ругаются соседи. Они часто ругаются, но Мариша никогда не слышит их ссор, когда на неё орёт отчим. Соблюдают очерёдность? Мариша хочет протянуть руку в темноту, туда, откуда слышалось хихиканье, но не решается. Вдруг она что-то нащупает? Вдруг кто-то оттуда захочет протянуть руку к ней? Не стоит. *** В чулане темно и тесно. Стены смыкаются где-то над головой, угрожая обвалиться и похоронить под собой. — Он должен умереть, он должен умереть, он должен умереть, – повторяет Мариша, как заведённая, глотая слёзы. Неделя так хорошо прошла. Отчим почти не пил, на новой работе за это гоняли. Он сердился, ходил насупленный, жаловался матери, приходящей к ночи домой. И не замечал Маришу! До самой пятницы. Перед глазами стоит оторванная голова Саманты. С закатившимися глазами, со страшной рваной раной на шее. Неровные куски резины выглядят, как человеческая плоть. Любимая кукла. Единственная. Лучше бы он снова побил Маришу! За что? Беззащитную Саманту с белыми кудряшками... — Он должен умереть? – спрашивает темнота. — Да, – тихо стонет Мариша и чувствует, что до её руки дотрагивается что-то пушистое и холодное. Она отдергивает руку, жмется к коробке. — Он должен умереть, – спокойно соглашается темнота. И исчезает. Ругаются соседи за стенкой, на кухне гремит посудой отчим в поисках заначки. В чулане темно, но по-другому, как всегда, как обычно. Мариша всхлипывает в последний раз и успокаивается. *** Маришу трясёт. Лучше бы её просто побили. Зачем он пытался её раздеть? Что он хотел с ней сделать? Что сделал бы, если бы не пришёл с выпивкой сосед-забулдыга? Мариша смотрит на большой топор, что висит прямо за дверью, на старые лыжи в углу. Марише впервые хочется забаррикадироваться в темном чулане, закрыться изнутри и никогда не выходить наружу. Мариша понимает, что это несбыточная мечта, как и многие другие. — Он должен умереть? – спрашивает темнота. Мариша не может ответить, она открывает рот, но там словно застрял кусок склизкого мармелада и не пропускает ни звука. Тогда она просто кивает. — Он умрёт, – обещает темнота. Мариша снова кивает. Дрожь, сотрясающая её тело, постепенно сходит на нет. Соседи за стенкой ругаются тише, чем обычно, и скрипят кроватью. Темнота не исчезает, она клубится в углу разрастается до потолка, всасывает в себя пространство. Черная дыра местного чуланного масштаба угрожает поглотить всё живое. Мариша не боится, Мариша хочет, чтобы её съели. *** — Получай, маленькое отродье! – отчим награждает Маришу очередным тумаком и хватает за волосы, пока она тихо скулит от боли. – Скажи спасибо, что нет времени с тобой возиться. Отчим пытается тянуть Маришу за хвост, но та не успевает, и он хватает её за руку и тащит за собой. — Подумай над своим поведением! – велит он, открывая дверь чулана. Мариша застывает на месте. Тьма клубится внутри так сильно, что не различить никаких предметов: ни лыж, ни топора, ни коробки. — Не надо в чулан! – кричит Мариша и вырывается по-настоящему, бьётся из последних сил. Силы неравны. — Ах ты, тварь неблагодарная! Отчим замахивается свободной рукой и отвешивает ей оплеуху. Щеку обжигает болью, голова мотается в сторону, но Мариша не унимается, с отчаяния кусает держащую её руку. И отпрыгивает в сторону, когда отчим от неожиданности отпускает. — Убью! – кричит отчим, стоя у открытой двери чулана, размахивая укушенной рукой. Лицо его, страшное и красное, перекашивает от ярости. И тогда темнота вырастает за его спиной, вылезает из чулана, окутывает коконом и втягивает внутрь. Отчим кричит, как будто с него живьём снимают кожу. А потом резко замолкает. Мариша, оцепенев, смотрит, хотя в чулане и не видно ничего, кроме тьмы, клубящейся, вьющейся хороводом, мягко утекающей в пол. И фигуры человека, стоящего к ней спиной. Двигаясь, словно кукла, отчим поворачивается. Его глаза без век покрыты черной мутной плёнкой и невидяще смотрят на неё. Мариша осторожно пятится. — Он умер, – спокойно говорит «отчим» и поднимает топор.