Boy Toy

Чимин прячет руки в карманы толстовки, пытаясь хоть немного отогреть замёрзшие пальцы. В последнее время вечерами становится настолько холодно, что даже тёплая одежда не спасает от пробирающих до костей и пропитанных промозглой осенней сыростью ветров. Радует только то, что такси уже поджидает его у тротуара, припарковавшись у пустынной дороги. Хотя омега и не горит желанием возвращаться в чёртов кампус. Будь его воля, он бы туда вообще никогда ногой своей больше не ступил. Сминая в руках исписанную мелким почерком бумажку, Чимин в последний раз оглядывается на серое здание в нескольких метрах от себя. Несмотря на столь поздний час, работа в местном полицейском участке кипит, и в большинстве окон всё ещё горит свет. Какая-то часть полицейских снуют туда-сюда внутри, а на крыльце, с кружками кофе в руках и сигаретами в зубах, можно различить альф в служебной форме. Поход в участок в одиночку не закончился для омеги ничем хорошим. Да, он сумел написать заявление о том, что его лучший друг уже неделю не выходит на связь и не подаёт признаков жизни. Однако хищные альфы, дежурящие на смене, обменявшись между собой нечитаемыми взглядами, лишь сухо усмехнулись в ответ на просьбу Чимина найти пропавшего студента. Очевидно, слова добычи никто из них всерьёз не воспринял. Наверное, ему всё же стоило взять с собой какого-нибудь знакомого альфача. Может, того же Дэхёна или даже Кая, не испорть он вконец с ним отношения. — Мы обработаем твоё заявление, не волнуйся,— этим участковые инспекторы и ограничились. И это после того, как омега целый час распинался перед ними, пытаясь объяснить ситуацию в мельчайших деталях! Но хамоватые альфы его совершенно не слушали и уж точно не потрудились запомнить хотя бы слово из того, что он им говорил. Ведь они были заняты, безусловно, более важным делом — мысленно передёргивали на симпатичную добычу свои вялые корнишоны. Чимин постоянно ловил их голодные взгляды на себе: на своей тонкой шее и не менее тонких ключицах, на пухлых губах и даже, мать его, на заднице. Да пропади они все пропадом! Омега, между прочим, показывал им в этот момент последние переписки с Хосоком и ещё пару зацепок, хотя большинство из них всё-таки были по мелочам. Потому что бета исчез буквально в один момент и сразу отовсюду. И омега, правда, не имеет ни малейшего понятия, где его искать. Очевидно, с ним что-то случилось. И самый худший вариант, о котором он даже думать не смеет, — смерть. Может, Хосок стал жертвой ужасной автокатастрофы? Или словил передозировку на одной из вечеринок? Нет, фигня. У Чимина от одной только мысли об этом желудок сводит. Но другие, более здравые варианты, как назло, в голову ему не лезут. И во всей этой ситуации он чувствует себя абсолютно беспомощным. Уже на подъезде к запертым воротам кампуса Чимин отмечает, что дворик, к счастью, пуст. Ни единого признака присутствия других живых существ омега не обнаруживает. Кромешную тишину тоскливого вечера нарушает только шуршание опавших листьев под подошвой его собственных ботинок. Дорога от полицейского участка не заняла у него много времени — тот расположился недалеко от кампуса. Но, вернувшись, в комнате Чимин своего сожителя не застаёт. Кажется, Джин обмолвился накануне, что собирается потусить с Дэхёном. Так что их уютная каморка теперь полностью в его распоряжении на целую ночь. Сокджин по доброте душевной, безусловно, несколько раз Чимину предложил к ним присоединиться, чтобы развеяться и растормошить, наконец, воспалённые мозги. Но, как бы это жалко ни звучало, омеге не хотелось никуда идти по одной простой причине: он боялся, что за ним явится дурацкий Чон Чонгук. Приедет, где бы он ни был, и, против воли затянув в свою дьявольски дорогую тачку, утащит его на край света, чтобы уж точно змеиную добычу никто не смог впредь отыскать. А если отставить Чонгука в сторону, у Чимина просто не осталось сил на веселье. В последнее время он только и делает, что думает о пропавшем без вести Хосоке, и думы эти, честно говоря, пиздец какие мрачные.

✴︎☪︎✴︎☪︎✴︎☪︎✴︎☪︎✴︎

Похоже, завесить потолок зеркалами — было не самым удачным его решением. Собственное отражение, что теперь перманентно глядит на него сверху, дико раздражает. Густые непослушные волосы, слегка завивающиеся на концах, разлетелись по подушке. А сам хищник лежит полностью обнажённый. И если присмотреться к нему внимательнее, под глазами у него залегают глубокие круги от долгого недосыпа. Где-то сбоку, на прикроватной тумбочке, тикают часы. Отбивают час за часом — монотонно, размеренно, уныло. Сверху на альфе пластом лежат мягкие горячие тела, и их обжигающее тепло становится частью его самого, неизменно холодного и неподвижного. Чонгук медленно поднимает руку вверх, рассматривая собственную кожу со всех сторон. На ней остались несмываемые следы — множество следов: от глубоких свежих царапин до неаккуратно распущенных укусов. Обласканная прохладой воздуха ладонь быстро теряет тепло, не имея под собой живой подпитки. Всё возвращается на круги своя, к привычному. А вместе с тем к альфе возвращается и фантомное ощущение тонкого запястья в своей же ледяной руке. Чужие кости излишне хрупкие, как и сам омега. Под веками снова и снова, заезженной пластинкой, крутится образ добычи: хрупкой и невесомой, ломкой, слабой. Но прикосновения к этому мальчику, даже самые мимолётные, Чонгука обжигают до боли и бросают в неистовый жар. Вызывают в хищнике сильнейшее привыкание. Чимином, оказывается, никогда всласть не насытишься. Разрушительные мысли осмелились потревожить уснувшую вечным сном совесть, и она в змеином хищнике пробудилась, устремившись причинять ему боль. Ответными ударами — один за другим. И первый пришёлся на ту ночь, когда Чонгук впервые омегу так близко встретил. Тогда он укусил свою добычу, запятнав молочную кожу жгучим ядом, едва только пальцы его коснулись нежных изгибов тоненькой шеи. Его змей травил других и до этого, но что-то в тот момент всё равно ощущалось иначе. Совершенно не так, как обычно. Красивые омежьи глаза огнём переливались и оставляли за собой кислотные ожоги. И Чонгук, даже возвышаясь в росте над бойким омегой, чувствовал себя настолько побеждённым, что казалось, ещё немного — и, гляди, всё его хищное естество перед слабой добычей на колени рухнет. Чувство собственной уязвимости — наверное, это именно то, что его внутренний зверь тогда осязал. И, признаться честно, оно ему совершенно не понравилось. С той самой поры что-то стало происходить с Чонгуком, всякий раз, когда его пути пересекались с ним. И каждый, чёрт возьми, такой раз он оказывался критически близок к тому, чтобы сорваться. Альфа будто бы обезумел. Но чтобы окончательно на Чимине не помешаться, Чонгуку пришлось против собственной воли учиться омегу отпускать, хотя бы на несколько секунд, минут или часов, а в идеале — на пару дней. Чтобы прийти в себя и вспомнить, кто он, блять, такой. Чтобы прийти в себя и вспомнить, что он — долбанный Чон Чонгук, бездушный монстр, сын своего чудовищного отца. И тот, кому запрещено позволять себе слабину, потому что права на ошибку у него нет. Тем не менее, стоило ему столкнуться с одним исключительным мальчишкой, как у альфы неослабными спазмами скручивало желудок. Чонгука крутило, выворачивало и сжимало так, словно его собственный зверь пытался погасить его человеческую природу изнутри. Однако образ добычи совсем не хотел его отпускать. Эфемерный омега сопровождал змеиного хищника, даже если с момента их встречи пролетали часы; он преследовал альфу даже тогда, когда тот, казалось бы, оставался совершенно один. Чонгук всё ещё, как и прежде, терпеть не мог добыч. И ненависть его доходила до того, что змеиное нутро от них буквально наизнанку выворачивало. И Пак Чимин не должен был стать исключением. Ведь он в глазах хищного альфы не был каким-то особенным. Зверь Чонгука терпеть не мог и его тоже, однако ненависть эта отличалась от той, которую он неизменно питал к другим. Она была отнюдь не жестокой и кровавой, и не побуждала его разрушать, крушить и, сокрушив, убивать. Напротив, она была куда более извилистой и извращённой, взывая внутреннего его хищника добычу свою жаждать, но не для того, чтобы, наигравшись, её умертвить. Чонгуку просто хотелось касаться Чимина. Но не так, как он к этому привык. По-другому. И пусть это звучит глупо и самоуничижительно, но только не для Чонгука. Он по природе своей охотник, в его венах кровь змеиная циркулирует. Хищный альфа мучит своих жертв исключительно ради собственного интереса — ведь они слабые, хрупкие, безмозглые создания. И ощущение полного доминирования при этом не сравнится ни с чем другим. С Чимином, казалось бы, всё было точно так же, но всё же иначе. Чонгук, играя с омегой в кошки-мышки, создавал видимость того, что они равны. Но стоило крохотному зверьку ступить хотя бы на шаг в сторону — он неизбежно оказывался в змеиной ловушке. Беззащитный, уязвимый малыш. И змеиному хищнику добычу свою было ни капли не жаль. Альфа омегу не пожалел даже после того возмутительного случая в квартире. На следующее утро Чимин, в страхе оглядываясь по сторонам, мялся у порога аудитории, страшась встречи с тем, кого предпочёл бы к чертям собачьим вычеркнуть из своей жизни. Потому что ужасно боялся. Однако змей Чонгука не собирался его атаковать — во всяком случае, не так быстро. Ему по душе было водить омегу за нос, притворяясь, что между ними всё кончено и что он, Чон Чонгук, пресытившись Чимином, в конце концов решил оставить его в покое. Ведь тогда мысли Чимина неизменно возвращались к нему, к хищному альфе, и происходило это непроизвольно, на уровне инстинктов. Движущей силой их обоюдного влечения друг к другу стало нечто очень странное и необъяснимое, возникшее задолго до того, как змей на кролике запечатлелся. Чонгук это нечто упорно старался игнорировать, и лучше всего у него это получалось, когда он держался от омеги в стороне. Змей, не переставая, уверял себя, что делает это лишь для того, чтобы сполна накормить кролика обманчивым чувством свободы, позволяя ему дышать во все лёгкие. Глупая зверушка, в свою очередь, попавшись на эту незатейливую удочку, снова и снова оказывалась в удушающих объятиях ненавистного ей альфы. Но в глубине своей лишённой человечности души, в самых потаённых уголках прогнившего до основания сознания, Чонгук знал истинную причину. Свобода нужна была вовсе не Чимину. В ней нуждался он сам. Потому что маленький и хрупкий омега изо дня в день бил по нему так сильно, что порой хищнику хотелось лезть на стену. И Чонгук на грани балансировал, отчаянно пытаясь не сорваться. Но, сдерживая себя, ему хотелось рвать самого себя на части. Потому что его хищное нутро, несмотря на все приложенные им усилия, жаждало насытиться страхом неистовым, плескавшимся в ореховых радужках самой желанной ему добычи. Змею хотелось осязать, как хрупкая омежья черепушка трещит под натиском его ледяных, лишённых всякого сочувствия пальцев, и с извращённым наслаждением созерцать, как омежья кровь медленно, но неизбежно, и, казалось бы, так совершенно правильно окрашивает алым пульсирующий в предсмертной агонии кроличий висок. Чонгук бы испробовал Чимина всего — на ощупь и на вкус. И однажды он чуть было не поддался настойчивым уговорам своего внутреннего зверя, пойдя у немилосердного монстра на поводу. С того самого дня, как омега ворвался в его стабильную жизнь миниатюрным смерчем, внутри Чонгука что-то существенно изменилось. В нём пробудилось чуждое ему чувство, отнюдь хищному змею не привычное, напоминающее электрический ток, и сильнее всего оно беспокоило сердечный орган, спрятавшийся за тугими переплетениями рёбер, глубоко в его груди. Прежде альфа испытывал что-то подобное этому лишь однажды — когда прижимал к себе крошечный, мяукающий комочек. И зуд этот, мягкий и трепетный, ни на шутку его тревожил: он напоминал Чонгуку о собственном бессилии и о слабости, заложенной в его хищных инстинктах по отношению к тем, кто беззащитнее, уязвимее и значительно его самого слабее. Желание поддаться этой слабости и защищать того, кого по логике вещей следовало бы растерзать на клочья, в свою очередь, пробуждало в змеином гибриде два противоречивых по своему характеру желания. Будучи альфой, в природе которого заложено всё маленькое, хрупкое и беззащитное оберегать, какая-то часть Чонгука неудержимо рвалась дать этим миниатюрным клубочкам шерсти, как слепым котятам, всё, что они только пожелают: трогательную заботу и ласку, почти отеческую защиту. Но другая его часть — хищная, немилосердная — жаждала сдавливать их крохотные тельца до тех пор, пока пушистые клубочки не превратятся в неразличимые кровавые сгустки. Ещё ни одному хищному альфе, что по сущности своей подобен Чонгуку, в голову не приходило проявить слабость из-за существа слабее. В случае змеиного гибрида — дать слабину перед каким-то посредственным омегой. Однако, как бы там ни было, ничто и никто не могло сравниться с тем, что хищный альфа чувствовал, оказавшись в плену ничем не примечательных карих радужек и кукольного омежьего лица. Слабость перед собственной добычей угнетала, мучила и подавляла внутреннего зверя Чонгука, но рядом с этой удручающей слабостью шагало нечто иное — неуловимое, но весомое. В самой глубине змеиной души расцветало чувство, которое никакой уважающий себя хищник просто не мог позволить себе взрастить. Чонгук терзался этим тягостным приятием — и морально, и физически — денно и нощно пробуждая в себе ярость безумную, которая, не отыскав выхода, бралась душить своего обладателя, заживо и неотвратимо, мучительно. — Хочешь знать, что думает о тебе профессор? Он считает тебя шлюхой, которой посчастливилось попасть в престижный университет только благодаря своему умению хорошо обслуживать члены, — в тот момент Чонгук вовсе не старался смягчить грубой правды, до избытка упиваясь чужим нескрываемым возмущением, граничащим с истерикой. — Ты ведь даже не способен защитить себя, такой хрупкий малыш. Всё, что у тебя есть — это твои блядские губы, созданные, чтобы сосать. Змей тогда впервые с железных цепей сорвался. А всему виной — эти мягкие розовые губки, раз за разом сжимающиеся в упрямую воинственную полоску, отчаянно пытаясь сдержать предательский всхлип. Чужая слабость, такая явная и беззащитная, послужила Чонгуку спусковым крючком. Одной лишь мысли о том, как чертовски сильно его внутренний хищник влияет на этого омегу, оказалось вполне достаточно, чтобы сломить своё собственное внутреннее сопротивление и взорваться. Внешне Чимин выглядел таким безоружным, казалось, лишь коснись его — и толща хрупкой брони с треском развалится. В тоже время он оставался для Чонгука недосягаемой утопией и крепостью каменной, штурмовой силой которую хищный альфа не сумел бы ни в жизнь покорить: с такой завидной храбростью добыча противилась змею. Тогда же, в пустынном коридоре, где, кроме них двоих, не было ни души, в Чонгуке что-то с разгромом надломилось. Уловив на себе полный жалости омежий взгляд, змеиный альфа больше не желал сдерживаться, срывая с тормозов своего внутреннего зверя. Но не успел он опомниться, как Чимин, опрокинутый мощным толчком, уже летел вниз по лестнице, рискуя вдребезги расшибить голову о край ступенек. Бездна лестничного пролёта неумолимо утягивала омегу за собой, пока в сознании Чонгука неотвратимо разносила всё в пух и прах неистовой силы буря. Да чтоб его, блять. — Видишь, как легко причинить тебе боль? Ты мог бы серьёзно ушибиться, потому что твои рефлексы, мягко говоря, не очень. Такой беззащитный… — шепот Чонгука губительным ядом полнился, и, выдохнув эти слова вместе с удушающим сигаретным дымом, он резко притянул Чимина к с себе. В считанные секунды добыча оказалась крепко прижата к змеиной груди, не в силах даже было как следует отреагировать на внезапную с хищником близость, парализованная шоком. Рукой альфа обнял хрупкое плечо, прижав к себе омегу сильнее, чем сам того желал. Чувствовал он себя откровенно дерьмово. Сжимая бледное запястье холодными, отравленными ядом пальцами и нарочно избегая своего ледяного отражения, отзеркаленного в широко распахнутых глазах омеги, Чонгук позволил своему внутреннему хищнику вонзить острые клыки в нежную кожу добычи. За все эти годы кусал змеиный гибрид многих, однако ни одна из его прежних жертв не казалась ему столь правильной. Чимин однозначно не был к этому готов, но хищный зверь внутри Чонгука больше не желал сдерживаться. Между тем, ему и этого оказалось недостаточно. Змеиный альфа безусловно требовал большего. В тот же вечер, спустя пару часов после встречи с омегой, Чонгуку хотелось заживо содрать с себя кожу. Находясь вдали от Чимина иль же поблизости, он чувствовал себя словно бомба замедленного действия. Потому что добыча его была так красива и так до отвращения желанна, что альфе хотелось лишь одного — разорвать её на части. Но прежде — вытатуировать своё имя на каждом сантиметре омежьего тела, пометить Чимина целиком: своей отравленной змеиным ядом кровью, своим семенем, собой. Эти мысли одержимо преследовали Чонгука повсюду, но он упрямо их подавлял, убеждая себя, что всему отведено своё время. Однако его внутренний зверь страшно бесновался, и особенно сильно, когда чуял поблизости тонкий, едва уловимый аромат Чимина. Чонгук же ревновал омегу даже из-за таких сущих мелочей, как запах, который он слишком старательно скрывал ото всех. В глазах хищного альфы, затуманенных горечью от невозможности целиком и полностью завладеть своей добычей, Чимин казался Чонгуку почти что врагом кровным, истинным предателем. Отныне и навсегда омега принадлежал только ему одному. И лишь смерть сумела бы вырвать Чимина из рук змея, теперь, когда Чонгук был настолько близок к тому, чтобы, наконец, всецело овладеть им. — Чонгук, — строгий голос с хрипотцой на другом конце линии принадлежал отцу. И надо отдать ему должное: этот его безапелляционный тон наряду с привычной требовательностью, словно по щелчку пальцев, вернули альфу в реальность, вырывая его из потока тяжёлых, давящих мыслей. Чонгук приподнимается с постели, раздражённо оттолкнув от себя Минрэ — видимо, этому выродку на полу не спится, раз он всякий раз лезет к нему в кровать, едва только змеиная бдительность притупляется и альфа засыпает. Мятые простыни, наконец, окончательно соскальзывают с его татуированных плеч, обнажая широкую, крепкую грудь — змеиному хищнику на наготу плевать, он своей природы вообще не стесняется. — У себя. Отец на краткий миг замолкает, и альфа уже предвидит его дальнейшие слова, обильно приправленные щепоткой явного непонимания. — Ты ведь говорил, что не будешь жить у… — Передумал, — Чонгук с большим трудом давит в себе вырывающуюся наружу грубость. Его чертовски бесит, когда родственники начинают совать носы в дела, которые их абсолютно не касаются. Ни копейки отец не вложил ни в одно из его владений. Да и сам Чонгук ему бы этого попросту не позволил. Все деньги, инвестированные в эту квартиру или что-либо ещё, чем младший Чон владеет, заработаны его собственным трудом, потом и кровью. А всё потому, что родная бабушка Чонгука, та, что наплодила целый змеиный культ, оказалась той ещё помойной крысой: она уравняла всех своих отпрысков между собой так, что ни один из них не имел никаких привилегий, кроме минимального статуса, который по умолчанию шёл вместе с фамилией Чон. Чонгук же, один из младших, ко всеобщему удивлению, резко взлетел по карьерной лестнице. Движимый голодом к власти, он, словно добыча, выходец из простонародья, начинал работать с самых низов семейной компании. Хотя стремление к этому подстёгивало его отнюдь не желание чистой наживы. Не гнушаясь никакими методами, младший Чон соперничал с братьями и сестрами за престол, чтобы получить статус наследника — но не ради самого наследия. Чонгук попросту не желал жить, подчиняясь кому-то. Он ненавидел чувствовать себя не у руля. — Секретарь сообщил, что встреча у тебя назначена на следующую пятницу. Сделка эта крайне важна для нашей компании: она может серьёзно повлиять на ход предстоящих выборов. Так что, Чонгук, ты должен выглядеть просто безупречно в глазах общественности — позаботься, чтобы журналюги показали тебя именно в этом свете, — тем же безапелляционным тоном отрезает вслед отец, решив до сей поры не затрагивать недавние перемены в поведении младшего сына. Сам Чонгук, не особо вникая в слова старшего альфы, невзначай переводит взгляд на Минрэ, растянувшегося рядом. Тело его от ног до головы и обратно покрыто отвратительно-зелёными пятнами. И бедолаге надо бы воздать должное — далеко не каждый гибрид смог бы выдержать на себе всю тяжесть Чонгуковой агрессии, порой излишне зверской. — Само собой, отец, — лениво отзывается змей и тянется рукой к пачке сигарет, на ощупь роясь в спутанных простынях. — У тебя есть планы на выходные? Прокатив сигарету между губами парочку раз, Чонгук прикуривает её от зажигалки, затягиваясь табачным огоньком. Выходные у него, по правде говоря, до отвала забиты делами: тренировка по плаванию, другие обязательные спортивные секции, неустанная учёба — и, ко всему прочему, ему нужно подготовиться к практической лекции. Вот уж что-что, а пробелы в академической успеваемости змеиный хищник позволить себе никак не может. Однако отцу альфа отвечает совершенно противоположное: — Никаких планов. Тем не менее где-то глубоко, на подкорке сознания, Чонгука не отпускало странное чувство — маленький просвет, словно в тщательно спланированном им пазле не хватает какой-то, казалось бы, несущественной детали, и эта раздражающая оплошность действовала ему на нервы. Однако вновь позволить себе слабину змей попросту был не в состоянии. Так что пусть пленительный омега побудет вдали от чонгукового зверя несколько дней — к их же обоюдному благу. А в понедельник, так уж и быть, малыш получит свой запоздалый сюрприз. — Я уже в аэропорту, только что вернулся из Дании. Мне нужно потолковать с тобой до твоей сделки. Жду тебя вечером, — отцовский голос вторично отвлекает Чонгука от начинавших закрадываться в его усталую голову мыслей о том, о ком он думать порядком уже устал. Явив себя во всей нагой красе, змеиный хищник, наконец, поднимается с постели. Три омеги, прежде без стеснения раскинувшиеся на простынях, один за другим, усталые и измождённые, пробуждались от глубокого сна, лениво потягиваясь на мягкой кровати. Вчерашний вечер закончился дикой оргией, зачинщиком которой стал Минрэ. Чонгук давненько уже не делил ни с кем омег, если не считать Тэхёна — да и то, их последнее подобное времяпрепровождение успело улетучиться из памяти, настолько давно это было. И в этот раз он не питал особого желания присоединяться к тигриному гибриду, но альфа слёзно умолял его остаться, и Чонгук ему уступил. Вот только, вместо того чтобы хорошенько оттрахать одну из предложенных дырок, Минрэ сел ему на уши и всю ночь действовал на нервы, требуя к себе внимания. И как же невыносимо змея это бесило. Излишне сильно. Он, к слову, просыпался вслед за остальными, громким зевком и хриплым, посаженным голосом нарушая тишину. Чонгук обострёнными рефлексами безусловно ощущал, как осторожно тигриный альфа приближается к нему со спины — слишком настырный для своего же собственного блага. Оглянувшись, он краем глаза отмечает обнажённых омег, которые молча, в спешке поднимались с постели, собирая разбросанные по полу шмотки. Все они выглядели довольно болезненно — хрупкие и тонкие, будто веточки; их тела начисто покрывают ядовитые синяки. Тигриный гибрид же нерешительно застыл посреди комнаты, вероятно, и сам не зная, чего ему следует ожидать от змеиного хищника, разозлившегося с раннего утра без видимой причины. На лице Минрэ читалась вселенская грусть — а Чонгук слишком хорошо знает это выражение, убогое и жалкое. Бессомненно, тигр, одержимый своими чувствами, тонул в змее всё глубже, однако Чонгуку альфу не было жаль. К такому слепому обожанию он привык, но неизменно, в какой-то момент чужая влюблённость, переходящее все грани, начинала дико раздражать. — Я приеду, скинь мне адрес. Отец продолжал что-то говорить, в то время как Чонгук бессовестно делал вид, что прислушивается к его монотонному пустословию. Он был занят созерцанием просыпающегося мегаполиса, открывающегося перед ним как на ладони, и, нехотя, его взгляд порой всё же падал на отражение Минрэ в стекле панорамных окон. Тот до сих пор стоит прямо за ним, не скрывая глубоко обожания в глазах, затянутых поволокой бесстыдного желания. Похоже, ночью ему всё же не хватило его внимания. И как же это отвратительно — будучи альфой и имея при себе рабочий член, готовый к осеменению, позволять себе подставляться другому альфе, ломая в себе последние остатки гордости. Минрэ — фатальная ошибка природы. Чонгук, до сих пор оставаясь на связи с главой семейства, глухо рычит, не сдерживая накопившуюся злость: «Пошли все вон, бросая крайне угрюмый, не оставляющий места для возражений, взгляд на Минрэ. Тигриный альфа обиженно ему кивает, и требуется хищнику минута-две, чтобы наконец-то сдвинуться с места. Змей опускает взгляд ниже, созерцая собственное семя, стекающее с мускулистых бёдер при каждом его не уверенном движении — Минрэ был вволю наполнен змеиной спермой. От омег также сильно несло Чонгуком, а по их опухшим животикам нетрудно было догадаться, чью сперму они принимали в себя ночь напролёт. В последнее время змеиная выносливость, вкупе с сексуальным неудовлетворением, значительно возросли. Кажется, будто даже сон отошёл для него на задний план, потому что Чонгук только и был занят тем, что заполнял каждую дырку своей спермой. И, благо, никто никогда не догадается, что творится у него в голове, когда он укладывает в свою постель омег, так сильно напоминающих его неприкосновенную добычу, Чимина.