Вспоминай

      Последние деньки перед выпиской потекли так же, как и все предыдущие до того, как открылась интересная подробность их взаимоотношений. Джотаро коротал часы в палате Какёина, попеременно то читая, то отвлекаясь на короткий разговор или выходя на перекуры.       Когда Куджо первый раз достал перед ним книжку о каких-то рыбках, Нориаки предположил, что в больнице предлагают довольно сомнительную альтернативу привычным буклетикам о здоровье, и позабавился той сосредоточенности, с которой Джотаро погрузился в неё. Он читал медленно и вдумчиво, с длинными интервалами перелистывая страницы, и Какёин не сдержался от смешка, когда Куджо, не отрываясь от книги, напряжённо ткнул пальцем в какую-то замысловатую схему и спросил:       — Что такое батометр?       — На следующей странице наверняка написано.       — А если я тебя проверяю?       Нориаки встал за плечо Джотаро, склоняясь над схемой, на которую тот указал. Как и полагается учебникам, она мало о чём говорила — мелкая и напечатанная словно древнейшим принтером, который жаль выкинуть.       — Это похоже на френч-пресс.       Плечо, над которым завис Какёин, резко дёрнулось, и он повернул голову, сталкиваясь взглядом с бесстрастным Джотаро. Дурацкая привычка прятать улыбку, конечно, добавляла ему пару очков крутости, но разве есть смысл утаивать сокровище, ни разу не воспользовавшись им?       — Это для анализа воды, Джотаро. Им пробы берут.       — А ты быстро соображаешь.       — Там под схемой написано.       Куджо поднёс крошечную надпись поближе к лицу и закатил глаза, прочитав пояснение.       — Джотаро, — тихо начал Какёин, выпрямившись во весь рост. — Я могу кое-что сделать?       — Смотря что.       — Сочту это за согласие.       Джотаро ожидал чего угодно, был готов даже к тому, что Какёин ударит его ради возвращения каких-то отдельных воспоминаний. Но, когда его обняли со спины, он затаил дыхание, недоумённо опустив взгляд на руки, сцепленные в замок на его груди. Нориаки робко прижался к виску Куджо, тоже почти не дыша.       — Какёин…       — Я ведь могу сказать, что просто захотелось?       — Ну и ну, — ладонь Джотаро легла поверх рук Какёина, несильно сжимая их. — Тебе необязательно спрашивать о таком.       — Это я понял. Просто до сих пор не могу представить, как так получилось. Не подумай лишнего, но я… — Какёин замялся, верно подбирая слова. — Я никогда не считал себя геем, — после последнего слова, произнесённого практически полушёпотом, в палате стало немного теплее — два синхронно залившихся краской лица неловко отвернулись друг от друга.       — Я вообще-то тоже. Меня привлекаешь только ты, — смущение от повторного признания в голосе Джотаро прозвучало слишком мило, чтобы не вызвать немного измученную улыбку у Какёина. Приободрившись чужой неловкостью, он сильнее стиснул Куджо в объятиях.       — Если мой стенд тебя помнит, то в глубине души я тоже. Я это чувствую, — речь Нориаки снова опустилась до шёпота. — Не знаю, что я испытывал тогда, но сейчас…       — Что сейчас?       Какёин сильнее прижался грудью к лопаткам напротив, чтобы не отвечать на вопрос — частое сердцебиение не спрятать под тонкой тканью больничной формы. Джотаро так и не взялся за книгу, неотрывно глядя на место, где их пальцы сами по себе сплелись.       Обнимать Куджо — почти искренний восторг, Нориаки невольно ощутил себя избранным, героем книги о жестоком злодее, чьё сердце открыто для одного-единственного. Но Джотаро, конечно, не был ни жестоким, ни злодеем. Какёин сталкивался с настоящим злом лицом к лицу и знал, насколько огромна между ними разница.       — Я когда-нибудь рассказывал, почему влюбился в тебя?       — А сам как думаешь? Что бы ни произошло, ты всегда остаешься всё тем же.       — Кем? — Нориаки лёг щекой на плечо Джотаро и заинтересованно уставился на него с неприлично маленького расстояния, точь-в-точь учёный, внимательно заглядывающий в окуляр микроскопа.       — Самым умным, но молчаливым и упрямым парнем из всех, кого я знаю.       — Удивительно, что ты можешь назвать кого-то молчаливым. Для девчонок в школе ты вообще немой, как эти рыбёшки.       Печатные морские коньки из книги, названные «рыбёшками», оскорблённо демонстрировали гордый профиль. Даже будь они настоящими, их сознания не хватило бы, чтобы понять, что обижать Какёин их не вознамеривался. Не знать, что забавные вытянутые существа со смешно подкрученными хвостиками вовсе не рыбы, довольно глупо даже со стороны не самого способного ребёнка, и, будь на месте Джотаро кто угодно в этом мире, напускное дурачество было бы последним, что захотелось бы продемонстрировать Какёину.       Перемены не всегда настигают только тех, кто к ним стремится. Сила обыкновенной случайности порой сама толкает отчаявшихся в крепкие тиски метаморфоз, сжимающих настойчиво, но мягко и так правильно, что время в них летит совершенно незаметно. Стоит приподнять голову, повнимательнее вглядеться в свои же глаза, ясно отражающиеся в случайно пролетевшей капле дождя, и познакомиться с самим собой. Передать привет кому-то, кого раньше называл «я», и помахать ему на прощание, то ли с тоской, то ли со светлой улыбкой — у случайности два полюса.       Какёин не смотрел на стайку морских коньков, и, судя по тому, как легко он вглядывался в своё же отражение, припудренное ярким бирюзовым, Джотаро они тоже не интересовали. По крайней мере сейчас.       — Чего уставился? — он не умел поднимать одну бровь, как это делал Нориаки, так что сохранил вид полной невозмутимости, будто в его вопросе и смысла не было — кажется, Джотаро был абсолютно неважен ответ.       — Просто проверяю, правильно ли я запомнил, как выгляжу.       — Ты можешь посмотреть на себя, если используешь стенд.       — Могу, но не хочу, — Какёин придвинулся ближе, с чудаковатым видом моргая перед лицом Джотаро.       — Так ты ничего не увидишь.       — Правда? Я очень хорошо себя вижу. Так чётко, будто в лужу посмотрел.       — Ты сейчас назвал меня лужей?       — Только если очень красивой.       — Мне позвать врача?       — Если хочешь травмировать психотерапевта — вперёд.       — О чём ты?       — Скажи, мы ведь уже целовались?       — Ну и ну, — Джотаро отвёл взгляд, но Нориаки незамедлительно последовал за ним, не выпуская из виду. — Чего ты прилип ко мне? Конечно, мы целовались.       — Ого.       — Чего «ого»? Ты вообще здоров?       — Наверно, — Какёин застенчиво усмехнулся и проделал огромный путь с точки «А» в точку «Б», где начальной координатой стало место, в котором его губы сложились в подрагивающую улыбку, а конечной — где он передал эту улыбку дальше, как новый вирус, способный заражать одним единственным способом: прикосновениями, мягкими и осторожными, как лёгкие мазки кисточки на чистом холсте, где позже появится новое творение импрессиониста.       Джотаро почти не дышал. Он застыл без движения, и в этом жесте не было ни шока, ни остолбенения. Наверное, так ведёт себя альпинист, прорывавшийся сквозь лёд и снега, когда наконец видит мир с вершины Эвереста. Очарование и трепет. Неверие и облегчение. Долгожданное и реальное.       — Если ты не поцелуешь меня в ответ, я уйду с позором, — даже не отодвинувшись, смято прошептал Какёин в губы напротив.       Не до конца опомнившись, Джотаро встал со своего стула, не дав Нориаки никакого шанса отстраниться — в объятия Куджо на памяти Какёина ещё никто не попадал, и сбегать так скоро из этого нового явления он не собирался.       Вмиг затёкшая шея окупила свои страдания. Никогда прежде Какёин не видел Джотаро настолько смешно сосредоточенным, но одновременно трогательно беззащитным, что совершенно не вязалось в разнице их габаритов. Куджо, нависая над ним подобно клубному вышибале, сейчас выглядел безобиднее гигантского плюшевого медведя, которого в детстве не смог достать ему отец в тире парка развлечений, потому что, по его словам, всё там подстроено и вообще ствол «оружия» специально изогнут.       Пролитые слёзы и мольбы ещё одной попытки оказались напрасными, и всё, что стоило сделать Какёину — набраться нечеловеческого терпения на долгие, долгие годы, чтобы позже получить нечто, ценность чего не оценить никакими существующими числами и не возвести ни в одну из известных степеней.       — Я не умею говорить о таком.       — Я тоже, — просто согласился Какёин. — Давай просто не будем.       — Отлично, — почти дежурно кивнул Джотаро и медленно обхватил лицо Нориаки в обе ладони. Смотрел долго и вдумчиво, почти отключившись, пока до Какёина не дошло, что им попросту любуются. Приятно.       — Успеешь ещё насмотреться, — положив руки на запястья Куджо, он легко сжал их.       И сдавил их куда сильнее, когда Джотаро наконец наклонился к нему, невесомо целуя нижнюю губу. Всего лишь одно прикосновение, почти неощутимое, но стремительно побежавшая по венам кровь, бог знает откуда взявшаяся тактильная память и такой знакомый тихий вздох подсказывали ему, что будет дальше. Он уже знал наперёд, что после сухого поцелуя последует лёгкое касание языка. Что ладонь Джотаро сместится чуть выше, а его большой палец очертит его скулу, а потом он почувствует небольшое давление: то ли физическое, вызванное усилием Куджо, то ли это зов собственного желания, и Какёин сам приоткроет рот, чтобы Джотаро научил его всему заново.       Сценарий прервался, когда Джотаро, с тихим влажным звуком отстранившись от Нориаки, сгрёб его в охапку, крепко прижимая к себе и скручиваясь в три погибели, чтобы уткнуться лицом ему в шею.       — Задушишь, — слабо прохрипел Какёин сквозь смех, тем не менее хватаясь за широкую спину, чтобы притянуть ещё ближе. Чтобы сами атомы между ними вдруг исчезли. — Что ты там бубнишь? — ещё сильнее засмеялся Нориаки, когда Джотаро выдал ему нечленораздельный ответ, полностью заглушенный его собственной шеей. — Я ничего не слышу, знаешь ли.       — Я скажу, а ты сразу забудешь, ясно? — серьёзно и уже разборчиво сказал Куджо.       — Что-то я много вещей забываю в последнее время, тебе не кажется?       — Я не шучу. Ты никогда не должен вспоминать об этом вслух. Я просто должен убедиться, что ты знаешь, но мы больше не заговорим об этом?       — В чём дело? — напрягся Какёин. Джотаро, судя по его предельной сосредоточенности и появившемуся Star Platinum, собирался выдать ему тайну, по важности близкой к государственной, или же рассказать, что вся его жизнь предопределена и дома его ждёт невеста, на которую пал выбор его деда.       Джотаро замер. С лицом, достойным стать обложкой кино о серийном убийце, лишённым всяческих эмоций, без запинки, чётко и с похвальной дикцией выдал:       — Я тебя люблю.       Нориаки не раз представлял, что однажды услышит эти слова. И эти мысли не приносили ему ничего, кроме смятения и дискомфорта, смущения и стыда, лишённого всякой логики. Что может быть более неприятно-ошеломительным, чем внезапные откровения, даже если они заведомо очевидны?       Но Джотаро был настолько забавен в своей искренности, что ни одно из прошлых опасений Какёина не сбылось. Он захохотал с лёгким сердцем, так, как никогда прежде, не успев и подумать о том, что это, возможно, обидит или даже разозлит Куджо.       Если в этом мире и существовало счастье, то разговаривало оно смехом Нориаки. И смотрело глазами Джотаро.       — Я же с окна тебя выброшу.       — Выбрасывай, — сквозь выступившие слёзы согласился Какёин. — Поймаешь ведь всё равно.       — Обязательно, — скорее самому себе, чем Нориаки, ответил Джотаро.       Раскрасневшиеся щёки Какёина практически слились цветом с его яркой чёлкой, озорно прыгающей в такт трясущимся плечам. Джотаро неотрывно смотрел, как он понемногу успокаивается, пытаясь отдышаться и остудить лоб прохладными ладонями.       Отвёл взгляд в окно. Улыбнулся самой широкой улыбкой, на которую был способен. Солнце, кажется, стало к земле чуть ближе.