Три месяца до лета

За окном метель. Февраль месяц, пол пятого утра. Володя сидит на кухне с пол литровой кружкой чая, завёрнутый в плед как девчонка. Если бы кто-то из школьных товарищей увидел — зсмеяли бы. Хотя, учитывая что у Володи почти нет товарищей в традиционном понятии этого слова, он совершенно не думает об этом. Телосложения он до невозможности хрупкого, мёрзнет быстро, поэтому это даже вынужденная мера, когда ему не спится в такие утра как это. Паралельно с похлебыванием чая умудряется стучать по клавишам, набирая ответ на голосовое сообщение от Юры, которое звучало в одном наушнике. — В общем, мне кажется она должна тебе понравится — подитожил Юра, в конце своего длиннющего и безумно приятного для Володиных ушей монолога о книге, которую прочел на днях и настаивал, чтобы Володя сделал тоже самое. Сам же Давыдов не был уверен, что это его жанр да и не смог нормально вникнуть в сюжет из-за обрывистого и увеличенного пересказа собеседника, но был готов на что угодно, лишь бы слушать такие сообщения ежидневно. Чтобы только слушать этот немного хрипловатый, бархатистый голос именно в этой обстановке. Этой интонации. Только так и никак иначе. Он уже было закончил набирать длиннющий текст своими тоненькими пальчиками, как с коридора послышался голос отца с просьбой поторопиться. Пришлось все стиреть и заменить на короткое: Мне пора. Поговорим вечером. Сообщение было тут же прочитано и ответ посоедовал уже текстом: Хорошо. Одевайся теплее. Володю подобная забота всегда немного смущала. У него была привычка — смотреть погоду в Юрином городе просто так даже не замечая, что старший товарищ делает так же и заботиться о нем даже будучи так далеко. Не удостоив товарища ответом, отправил обыкновенное: Хорошего тебе дня И выключил мобильник. Он чувствовал вину, ведя себя подобным образом. Знал, что к вечеру Юра вполне может перегореть к теме или вообще не захочет разговаривать и ему опять придется искать ниточки к новому контакту, но ничего не мог с этим поделать. *** Он знал Юру от силы месяц. Познакомились в конце января под каким-то постом в интернете с рекомендацией, опять же, книги. Этот человек сначала показался ему холодным и скрытным, что по-своему нравилось, ведь с недавних пор Володя терпеть не мог «тесную душевную связь», которая обычно возникает у одного человека и нередко этим человеком был он сам. Но ещё больше он ненавидел свою тягу к этой самой «связи»: «Эдакий эмоциональный мазахист! Увлекался человеком, растворяйся, боготвори, а потом шлепайся в психоз и выгорание с высоты своего же больного разума!» — шипел про себя, сидя на заднем сидении по дороге в гимназию. И все же не признать, что он по гроб в жизни будет Юре обязан было бы просто кощунством. Конев был старше на три года и Володя всегда мог прийти к нему за помощью будь это учеба, увеличения или дела сердечные. По словам самого Юры в жизни он был тем ещё аболтусом: в школе был инициатором всех бунтов, бил окна, портил имущество. В Харьковскую консерваторию поступил с третьего раза. Володе не приходилось знать Юру в школьные годы более того — в жизни он его не разу не видел. «Подумать только! Харьков — это ведь так чертовски далеко!» — эта мысль причиняла огромную боль и восхищала одновременно. Хотелось верить, что однажды они смогут преодолеть это расстояние. Но не смотря на это, с каждым днём казалось, что он знает его всего. Чего стоили одни только вечера, когда Володя звонил ему по видеосвязи и просил помочь с немецким, которым Юра неплохо владел: *** — In den Sommerferien fahre ich zu meiner Großmutter ins Dorf. Dort fahre ich Fahrrad und helfe ihr im Haushalt. — эти два предложения дались Володе с огромным трудом. Он виновато поднял глаза с тетради на Юру, что смотрел на него с экрана монитора на рабочем столе и замолк. Ему казалось, что за эти пару минут его уши, привыкшие к правильной немецкой речи родственников из Германии могли изрядно пострадать. Однако, даже если это было так, Конев и виду не подал. Наоборот, карие глаза заблестели, тонкие губы тронула улыбка: — Вот видишь! У тебя отлично получается! — Не думаю. — пробубнел Володя и опустил глаза ещё ниже. — Ой, да перестань! — он махнул рукой в какой-то особенной манере. Кисть двигалась плавно и мягко даже в таком простейшем движении, как может двигаться только кисть пианиста — пришли мне текст, я проверю правописание. Володя молча взял лежавший рядом телефон, сделал снимок тетради. Тут же собеседник взял свой и стал вчитываться в текст, периодически увеличивая картинку. Пока Юра проверял его писанину, Володя сам по себе начал засыпать. Позади были задания по истории, химии и алгебре, что не на шутку его утомило. Из полусонного состояния его вывел голос из монитора: — Володь, ты там? Земля, Земля, я Марс, прием! — А?.! Что?.. — Давыдов подскочил и стал растерянно смотреть на Юру. — Да-да я здесь! В ответ Конев тяжело вздохнул: — Время не детское, Володь, тебе спать пора. Завтра вставать рано. — Нормально — отмахнулся тот и широко зевнул. В ответ Конев сплеснул руками: — Честное слово, Давыдов, будь я рядом, стукнул бы тебя чем-то тяжелым. — Володя ничего не ответил. — Давай в кровать, а? Могу сыграть тебе что-нибудь, чтобы заснуть было проще. Володя кивнул. Юра улыбнулся: — Перезвони с телефона и надень наушники. Володя так и сделал. Отыскал гарнитуру, перезвонил, забрался под одеяло. В наушниках опять зазвучал голос. Его. Юрин. Он казался ниже и бархатнее обычного и глаза сами собой закатывались от этого блаженного звука: — Петр Ильич Чайковский. Колыбельная. У Володи не было особого музыкального слуха, но эту мелодию он узнает из тысячи. Это была она. Нежная, лёгкая, единственная правильная. Юрина «Колыбельная» именно она, извлекаемая Юриными пальцами спасала его от бессонницы и тревоги. Именно она была лейтмотивом всех его вечеров и последним, что он слышал, прежде чем провалиться в сон. Когда из трубки послышалось тихое сопение, Конев осторожно взял мобильник в руки и, поднеся его чуть ближе к губам прошептал: — Спокойной ночи, Володенька.