Три месяца до лета

Снова февраль. Мороз больно щиплет щеки, под ногами скрипит снег. Из-под плотного чёрного шарфа и шапки видно только Володины глаза. Знали бы родители, зачем он на самом деле попёрся на другой конец Москвы в такую погоду — ни за что не отпустили бы, но благо, отговорка с очередным литературным вечером срабатывала всегда, а отвезти его сегодня никто не мог. — Мария Сергеевна отправила мне адрес, где жил тот Юра.- они говорили по телефону через наушники, которые Володя пытался уберечь от холодной и жестокой кончины под шапкой — там недалеко кладбище, сейчас иду туда. Может найду его могилу — в ответ на то, что Володя направляется в психиатрию, где лежал «прошлый» Володя. — Я ума не приложу, как твои отпустили тебя в такую погоду на другой конец города, даже не учитывая того, что ты едешь в психушку! — У поэтов свои секреты. — хмыкнул Володя и положил трубку. Когда сходил с автобуса — внутри уже никого не было. Водителю даже пришлось проходить внутрь салона и будить его, ибо пока доехали до конечной — успел задремать. Сейчас же он идёт по безлюдной улице, что довольно быстро погружается в чернильные сумерки. Раньше его сопровождал такой же теплый, но в силу обстоятельств мрачный голос Юры. Сейчас же — только механический женский голос, что командует в оба уха: «Через пятьдесят метров поверните направо.» — Володя проходит и поворачивает; «Ваше место назначения будет слева» Володя поднял голову. Слева от него действительно было несколькоэтажное белое здание за высоким забором. По какой-то непонятной причине от одного взгляда на это здание к горлу подступил ком. Казалось, будто вся жестокость и жжение вечернего холода воплотились в его стенах. На долю секунды показалось, что он слышит крики и мольбу о помощи пациентов и среди них — предсмертный вопль того Володи. Перед глазами вспыхнула картинка: худой бледный, темноволосый юноша, внешне очень напоминавший Володе его самого, что бьётся в конвульсиях от передозировки лекарств. От этого слишком реального для фантома видения Володю передёрнуло, но он не остановился. Прошел ещё метров двадцать, обошел здание вокруг. Забор оборвался. Дальше, на заднем дворе — пустырь, утыканный какими-то табличками на металлических опорах. Весьма странное ландшафтное решение, учитывая характер учреждения. «Это что… Кладбище?.. " — от этой догадки по телу пробежала колкая пугающая дрожь. Он ещё немного приблизился. На каждой табличке имя, фамилия и две даты — рождения и смерти. Догадка подтвердилась. Володя с ужасом проходит по «мёртвому» пустырю и с трудом всматривается в то заледенелые, то просто припорошеные снегом надписи. «1984, 1985, 1986» — могилы (если их можно так назвать) расположены на этом «кладбище» рядами, в соответствии с годами кончины пациентов. Крайний — восемьдесят седьмой. Володя медленно проходится по по рядам, касаясь каждой таблички успевшими окаменеть от холода пальцами. Осознание того, где он сейчас находиться и зачем все ещё приходило смутно. Он отказывался верить, что люди, чьи тела сейчас лежат в нескольких метрах под его ногами после смерти стали никем. Только надписями на металлических столбах. Их никогда не приходят проведать на поминальной неделе, у них нет семьи. А если и есть — она забыла о них, как о самом большом позоре. Но больше всего огорчала судьба того, кого он искал. Его жизнь оборвалась, так и не начавшись. Он погиб от любви. От любви и глупости тех кто считает, что у нее только один цвет, форма и сценарий. От тех, кто никогда по-настоящему не любил. С каждым шагом надежда найти могилу нужного Володи становилась все меньше. Он идёт по последнему ряду табличек и шепчет про себя, словно обращаясь к его душе, присутствие которой стал почти физически ощущать: «Ты не виноват, слышишь?! Не виноват!» — ему кажется, что душа покойного Володи сейчас стоит позади и может слышать его мысли, поэтому он пытается думать условно громче: «ЭТО ОНИ БОЛЬНЫЕ И НЕПРАВИЛЬНЫЕ, А ТЫ САМЫЙ ЛУЧШИЙ!!!» — ему кажется, что сейчас он расплачется, прокричав эти слова в темную морозную пустоту, но вдруг резко остановился. Глаза сами собой опускаются на последнюю табличку ряда: Владимир Давыдов 17.11.1967 — 19.02.1987 Сердце пропустило удар. Рука сама собой потянулась к табличке. Вспышка. Он видит картинки: яркие. Слышит голоса: звонкие, четкие и контрастные. «— Я как Чайковский. — Как Чайковский, что? — Музыку люблю — Ты это… Прекрати. — Клянусь, больше никогда. — Береги руки, Юра, они у тебя и вправду хрустальные Он открыл глаза. Вспомнил всё: лагерь, пионеров, сирень, иву и Юру. Другого Юру. Юного, менее сдержанного, чем он был сейчас, но точно-точно его. С теми же веснушками, кудрями, глазами-пуговицами и самыми красивыми на свете руками. Он и сам был другим. Высоким, сдержанным и немного надменным, но все же собой. Володей Давыдовым, который был, есть и останется как Чайковский. — Юра… Юра… Юрочка! — в сумасшедшем вихре мыслей он и не понял, как умудрился набрать номер. Дыхание сбивается, слезы, капающие из глаз на морозе адски жгут кожу, но он этого не чувствует. — Я все помню! Помню иву, сирень, лодку, пятый отряд, графиню и ее брошь — он всхлипывает, но продолжает говорить — прости, прости меня за все, Юрочка. я люблю тебя, я так сильно люблю тебя! В ответ он слышит голос. Нежный, тёплый, сомнений не осталось — Юра тоже все вспомнил. — Тшшш… Тише, Володенька, тише… Все хорошо. — по голосу стало понятно, что Юра улыбнулся и Володя самим нутром чувствовал, насколько нежной и теплой была эта улыбка. — Я всё-таки тебя увидел… — добавляет он, как-то излишне мечтательно даже для Юры. — А я тебя не забыл… Из дневника Володи 19.02.2020 Вы цынникам не верьте. У вечной любви нет смерти.