Роспись ненавистью по телу

Этим утром имя Ли Саран на устах у большинства её одноклассниц. Произносится это имя с восторгом и едва скрываемой завистью — девушка встретила своего предназначенного. Юной Саран пока не было известно, кто из многих недавно ворвавшихся в её жизнь людей является «тем самым», но слово «конфетка» под её ухом говорило само за себя. Юнги, издалека наблюдающий за ажиотажем у женской половины класса, испытывает сомнительные чувства по поводу счастья одноклассницы — нет ничего потрясающего в том, что первая мысль твоего соулмейта о тебе — это банальное словечко для флирта. Что дальше — «крошка»? Неужто она и «кисуле» будет рада? У предназначенного Юнги человека, однако, мысли о нём не лучше. На первом году старшей школы на его пояснице впервые появилась надпись: кривоватые крупные буквы складывались в слова «острый как нож». Ему до сих пор неизвестно, что его предназначенный подразумевал под этими словами — язык или взгляд, но вероятнее всего, что второе. Вслед за этими словами начали появляться другие: на плече, ключицах, лодыжке, затылке. Это были и «отталкивающий», и «грубый», и «отстранённый». Больнее всего ранило его нежную натуру даже не «жалкий», а «не умеет улыбаться». Юнги пробовал перед зеркалом с того дня не раз улыбнуться так, чтобы эта улыбка не выглядела измученной, жалкой или холодной — не получилось. Юнги не знает, кому принадлежат эти мысли. И всё же, пускай он и не прилагает никаких усилий для поиска своего соулмейта, это не значит, что ему вовсе не интересно узнать его личность. Останавливает только знание о том, что автором оскорбительных, но правдивых строк на его теле может быть любой человек из школы. Мин Юнги с первого года старшей школы нелюдимый и грубый одиночка. Наверняка каждый считает его и отталкивающим, и отстранённым, и жалким. Найти своего соулмейта иным способом, признав в словах на теле свои собственные мысли, тоже не представляется возможным — Юнги обо всех думает одинаково плохо. Он считает в равной мере раздражающими Саран и Хосока; Ёнджо и Ынху — прилипчивыми, Тэхёна и Чирён — наглыми. Иногда каждого перечисленного он в мыслях обзывает «пустоголовым» или «излишне шумным». Лишь немногие одноклассники заслуживают своеобразных комплиментов от него вроде «забавный», «интересный» или, что является высшей похвалой, «адекватный». В список этих людей входят Чонгук, Хванун и до недавнего времени это была Саран. Иначе говоря, в их классе нет человека, который выделяется в глазах Юнги. За исключением, разве что, их старосты — Пак Чимина. Единственный человек, в котором Юнги легко смог бы вычислить предначертанную ему половину, — это именно Пак Чимин. Чувства, которые он к нему испытывает, Юнги доводится переживать впервые в жизни, и мысли об этом человеке заставляют душу пылать. Лютой ненавистью он ненавидит Пак Чимина уже на протяжении полугода. Но, к счастью, родственными душами они быть не могут. Делиться фразами, рождёнными на теле чужими мыслями, является в их коллективе обыденностью. Попытки Юнги сосредоточиться на учебе нередко срываются то шумными обсуждениями соулмейта Хосока, который думает о нём как о «впечатляющем» человеке, то улюлюканьем при виде «милые зубки» на линии челюсти Чонгука, то восторженными возгласами, вызванными аккуратной надписью «сексуальный взгляд», украшающей боковую сторону шеи Хвануна. На сегодняшнем обеденном перерыве в одно из подобных обсуждений оказывается втянут Пак Чимин. — А ещё он считает меня властным! — Ким Тэхён, вечно ошивающийся рядом с Чимином, поднимает рукав белоснежной рубашки, являя жаждущей публике витиеватую жирную надпись — «властный». Всё как он и говорил. Взволнованные новоявленным соулмейтом Саран и впечатляющими надписями Тэхёна одноклассники, желая продолжить обсуждение волнующей темы, поднимают свои горящие недобрые взоры на старосту. Даже Чимину, любимому всеми, не удастся этим днём избежать расспросов. — Чимин-хён, а твой соулмейт явил себя? — интересуется «невзначай» Дживон, направляя всеобщий интерес на Пака. — Нет ещё. — Но я видел у тебя надпись на затылке, — гнет свое одноклассник, и Чимин, бледнея, хватается за затылок. — Но, правда, я не смог разглядеть, что там было. Какие у твоего соулмейта мысли о тебе? Почему до сих пор не рассказал нам о нём? — Я просто… Дело не в том, что… Просто его мысли… они не для всеобщего обсуждения, — скребя нервно затылок, поясняет Пак. Юнги, как и каждый присутствующий, оказывается заинтересован. Пак Чимин слишком явно пытается уйти от ответа — почему? — Неужто у твоего соулмейта грязные мыслишки?! — делает догадку Чирён, и Чимин вскидывает на неё круглые глаза, полные удивления. — Да! — немедля восклицает он. — Именно так! Он думает, что я… думает всякое неприличное. Например, про задницу всякое, и там… по мелочи… взгляд дерзкий… сексуальные части тела… Да. Весьма и весьма впечатляющий ответ. Мин не может понять, что из перечисленного его смешит больше — «дерзкий взгляд» или «сексуальные части тела». Как бы то ни было, это и близко не звучит как правда. Кто в своем уме, смотря на Чимина, подумает о дерзком взгляде? С другой стороны, понимает Юнги, за пределами школы Чимин может быть совершенно другим человеком. — Непохоже на мысли девчонки. Полагаю, твой соул — парень, хён, — пожимает плечами Дживон. — Эти мысли вполне могут принадлежать и девушке, поверь уж, — усмехается Чирён. — Чимин-оппа, ты знаешь её личность? — Я ещё не встретил своего соулмейта, — отвечает он, натянуто улыбаясь. «И всё же врёт», — понимает Юнги и отворачивается, теряя всякий интерес к лживому трусу Пак Чимину и его причинах врать о мыслях своего соулмейта. В любом случае, Мин Юнги это не касается.

***

Щурясь от выжигающего глазные яблоки солнечного света, Юнги роется в плейлисте в поисках нужного трека. Он с нетерпением дожидается окончания уроков и, тем не менее, школа сейчас кажется ему более приятным местом, чем улица, где вовсю правит звездный жар, который всегда отрицательно сказывается на его самочувствии. Включив на повторе шум ливня, Юнги откидывается назад, прикрывая глаза, намеренный провести так оставшиеся минуты перемены. Неудивительно, что старосте его намерения нисколько не интересны — Чимин легонько касается его плеча, вынуждая Мина открыть глаза и окинуть Пака презрительным взглядом. Тот шевелит губами, что-то говорит, но Юнги не слышит его. Он слышит только шум дождя — кап-кап, кап-кап. В конце концов, взбесившись, Пак выдергивает один из наушников и интересуется нарочито громко: — Повторяю вопрос: с кем ты будешь в паре? Юнги недоумевающе склоняет голову набок, и Чимин подносит какой-то список к его лицу, будто это что-то даст ему понять. Нихрена подобного. Чимин вздыхает, находясь на пределе своего терпения. Юнги соврёт, если скажет, что его это не веселит. — Учитель физики попросил меня составить списки пар, которые будут готовить совместные проекты. С кем будешь делать проект ты? — Один. — Мне казалось, учитель достаточно чётко произнес слова «групповой проект». Чимин строит из себя умного, и Юнги, не понимая, на каких правах ему предъявляют претензии, взрывается: — Да что ты приебался?! — С чего ты взял, что имеешь право говорить со мной в таком тоне? — А с чего ты взял, что вообще имеешь право говорить со мной?! — А ты у нас особенный, что ли? — огрызается Пак и одаривает одноклассника, как ему кажется, угрожающим взглядом. Юнги не видит в этих глазах угрозу, лишь детскую обиду. Он вспоминает недельной давности разговор про соулмейта Чимина и усмехается про себя — дерзким его взгляд уж явно не назовёшь. Пак Чимин — маленький лжец. — Эй, Чимин-оппа! — зовут его одноклассники, отвлекая от перепалки с Мином. Оборачиваясь, чтобы попросить не отвлекать его от дел, Чимин неожиданно даже для самого себя начинает хохотать, увидав Тэхёна, «истыканного» сигаретами, словно маленькими стрелами — две сигареты он держал во рту, ещё две торчали у него из носа, и оставшиеся две — из ушей. Чимин не сразу замечает, что из каждой идёт дым. — Боже, Тэ… Ты мерзавец! — ругается он, и всё же на губах его играет улыбка. Юнги задумывается о том, что улыбка эта отчасти смешная — чересчур пухлые, по его мнению, губы образовывают ярко выраженную галочку-птичку по центру. И всё же улыбается Пак Чимин красиво; наверняка чье-то сердце каждый раз заставляет трепетать. На его месте Мин, чтобы скрыть истинные мысли своего соулмейта, выбрал бы не «дерзкий взгляд», а «нежную улыбку» — тогда бы его невозможно было уличить во лжи. — Убери их сейчас же! Иначе я не посмотрю на то, что ты мой друг! — сделав Тэхёну выговор и убедившись, что друг принимается тушить сигарету за сигаретой, он возвращается к разговору с Юнги. У Мина к этому моменту есть готовый ответ: — Короче, я не ты — чтобы хорошо сделать проект, мне не нужна толпа друзей. Я справлюсь сам. И справлюсь на отлично. — Ах, прости, я забыл, что ты неудачник, у которого нет друзей, — Чимин закатывает глаза, и Юнги конкретно так начинает трясти от злости — он ненавидит эту привычку старосты едва ли не больше его самого. — Айщ! — Мин хватается за сердце в показательном жесте. — О нет, как больно! У меня нет друзей! О, горе мне! Чимин наблюдает за его паясничеством с нечитаемым лицом. Камень — и тот эмоциональнее будет. — Кончай это, Мин. — Кончай доёбываться, Пак, — бросает Юнги, надевая наушник обратно и отворачиваясь к окну. Разъяренный и тяжело дышащий Чимин дает знать о своем гневе, с силой ударяя кулаком по парте; на шум оборачивается весь их класс. Звон колокола, оповещающий о конце перемены, не дает конфликту разгореться — Чимин возвращается к своей парте, оставляя одноклассника в покое. «Раздражает», — мысленно бесится Юнги.

***

Буквально у школьных ворот Юнги вспоминает о том, что забыл сумку со спортивной формой. Уже неделю брат просит взять форму домой, чтобы постирать, и Юнги не может забыть её в школе пятый раз к ряду — хён пригрозил сыграть им в баскетбол, если тот не сможет доказать, что в его голове есть мозги. Мин берёт курс в сторону школы и даже радуется своей забывчивости, когда ему удается спастись от закатной жары в хранящих прохладу стенах школы. Он поднимается на нужный этаж, но у входа в классную комнату замирает. У него нет намерения подслушивать, но так выходит, что ворваться посреди чужого монолога он не может, и не слышать — тоже не может. — Какого чёрта? — доносится голосом Пак Чимина; впервые на памяти Мин Юнги он ругается. — Это шутка? Новый способ поизмываться надо мной? Он психопат или садист? Юнги невольно прислушивается, горя желанием узнать, о ком идёт речь. Он прислоняется к стене у двери и напрягает слух. Голос старосты дрожит, вероятно, от гнева; он продолжает свой яростный монолог: — Почему у других это «властный» и «впечатляющий», а у меня это? Разве я не лучше, чем они? — Юнги фыркает про себя, зная ответ на этот вопрос. — Да даже «конфетка» было бы лучше, чем это дерьмо… Мин не дурак и догадывается, что речь идёт о надписях, которые своими мыслями исписывает тело Пака его родственная душа. Но что же это? Что может быть хуже «конфетки»? — Как у него вообще «раздражает» и «нежная улыбка» одновременно в голове укладываются? — вопрошает Пак поникшим голосом, и Юнги становится тошно. Сердце заходится в бешеном темпе от подскочившего адреналина. Воздуха становится мало, Мин чувствует себя оказавшимся на дне океана — он едва ли не задыхается. Кожа лица стремительно бледнеет, а в глазах читается весь испытываемый им ужас. Он готов отдать всё, что у него имеется, лишь бы услышать «нет» на вопрос, что так волнует его в эту секунду: неужели из всех возможных вариантов его истинным оказался Пак Чимин? Юнги чувствует, что его мутит. Наверняка это всё недоразумение, иначе ведь не может быть, так? Предназначенным ему судьбой человеком не может оказаться тот, кого он всей душой презирает. Погрузившись на самое дно собственных мрачных мыслей и пугающих чувств, Юнги не замечает, как Пак Чимин покидает класс. Староста с удивлением и толикой испуга глядит на Мина, но, заметив его отстранённый взгляд и наушники в ушах, успокаивается и проходит мимо, убеждённый, что Мин ничего не мог слышать. У Юнги в наушниках тихо, музыка не играет, и взгляд отстранённый как раз потому, что он слышал.

***

— Хён! — он аккуратно складывает обувь, прежде чем пройти вглубь квартиры. — Хён, слушай, а может ли быть такое, что… Старший брат материализуется перед Юнги подобно призраку из ужастиков, и вскидывает вверх ладонь, призывая донсэна заткнуться на минутку, пока не будет проведён допрос: — В школе всё хорошо? Форму принёс? Мне сегодня лень готовить, состряпаешь что-нибудь? — Форма, — Юнги протягивает спортивную сумку брату, и тот важно кивает. — В школе всё более, чем хорошо — меня даже хвалили на истории. И почему снова я должен готовить? — Если хочешь, могу тебя травануть, мне не сложно, — обезоруживающе улыбается старший Мин. Юнги раздраженно выдыхает — быть отравленным хёном у него нет желания, поэтому готовить в самом деле придётся ему. — Итак, что ты хотел у меня узнать? — вспоминает хён о прерванном им вопросе. — Кхм… Люди могут ошибиться в соулмейте? Посчитать, что мысли на его теле принадлежат им, но быть не правы? Такое ведь случается? — Конечно. Ты даже не представляешь, какие банальные мысли иногда украшают мой зад, — вздыхает брат, и Юнги кривится — он не желает представлять это. — А зачем интересуешься? Кто-то счёл себя твоим соулмейтом, а ты не очень-то этому рад? Юнги не хочет рассказывать о Чимине, потому что его обязательно спросят о причинах ненависти к Паку, и тогда придётся рассказать обо всём: о драке, об издевательствах и прочем. Меньше всего на свете Мин хотел, чтобы его семье было известно о том, что над их ребёнком издевались. Они будут корить себя в первую очередь, но ни отец, ни мама, ни тем более брат не виноваты — виноваты те ублюдки, что сочли себя лучше его, что любят издеваться над теми, кто слабее их. Виноват Чимин, что трусливо сбежал. — Ну… типа того, — уклоняется Юнги от ответа. — Что хочешь на ужин? — Пасту! Сегодня я играл в «Марио» и почувствовал себя итальянцем. Смекаешь? — Нет.

***

На страницах альбома постепенно, штрих за штрихом, вырисовывается кривой, но несомненно забавный комикс, сюжет которого Юнги вынашивал в голове последние пару дней. В наушниках играет по кругу одна и та же песня, которую он будет слушать, пока его не начнёт тошнить от неё. Учитель литературы с важным лицом что-то рассказывает, совершенно не обращая внимание на отлынивающего ученика. Урок проводится для тех, кто не знает, а Мин Юнги может ответить на любой вопрос по теме без предварительной подготовки, и учителю это прекрасно известно. Юнги слаб в математике и, возможно, ещё в некоторых предметах, но компенсирует это отличной успеваемостью в гуманитарных науках и физике. Он всегда идёт вторым после Пак Чимина в классе, когда дело касается успеваемости. Какое-то время Юнги даже был заинтересован в том, чтобы отобрать у него должность старосты, но в конце концов однажды у него исчезло желание иметь какое-либо отношение к этому лицемерному куску дерьма. Юнги дорисовывает картинку и закрывает альбом, снимая наушники. О чём тотчас жалеет. — Так, дальше читает Пак Чимин. Пропусти часть и начни с цитаты, пожалуйста. Староста поднимается с места, подносит книгу к лицу и, прочистив горло, зачитывает: — «Все призваны к борьбе и должны умереть, но трусы умирают бесплодно». Юнги не может поверить: именно на этом отрывке очередь дошла до Пак Чимина. Это то, что называют иронией — трус зачитывает цитату про порочность трусости. Однако Юнги не хочется смеяться. Воспоминания о том дне, когда он возненавидел Чимина, врываются в память вихрем вместе со всеми сомнениями касаемо их связи друг с другом. Нет, это ошибка, Пак Чимин не может быть его соулмейтом. Ведь не бывает так, что ты ненавидишь человека, которого должен любить. — «Ничто не отбирает больше духа у человека, чем трусость и страх перед опасностью», — продолжает тем временем Чимин, и Юнги шумно выдыхает. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу», — его мысли поднимают яростную бурю в душе. Или же это яростная буря заставляет его из раза в раз повторять про себя одно и то же слово — Мин не может разобрать. — Учитель! — Юнги поднимается с места, перебивая Пака. — Я могу отойти подышать свежим воздухом? — Тебе душно? — Да. Ему душно от Пак Чимина. Он не вынесет ещё одной минуты нахождения с этим человеком в одном помещении. — Тогда можешь выйти на пять минуточек, — позволяет учитель, и Юнги вылетает из кабинета, захватив с собой телефон и наушники. Мин несется по коридору, чуть не наворачивается на лестнице и громко хлопает дверцей мужского туалета. Когда он, яростно матерясь и пиная всё, что под ногу подвернется, поднимает лицо, он видит в зеркале не человека, охваченного гневом, а человека жалкого, брошенного. Человека, который до сих пор не может простить единственного, кто мог протянуть руку помощи, кто протягивал её всем. Но не Мин Юнги. — Ублюдок, лицемер, мразь, — плюется оскорблениями он, брызгая водой в лицо. Охладив себя и вместе с тем свою ярость, Мин сгорбливается над раковиной, не решаясь вновь взглянуть на себя. В тот самый день, увидев Чимина, проходящего мимо, Юнги испытал ни с чем не сравнимую радость. Он верил, нет, знал, что такой человек как Пак не пройдёт мимо чужой беды. Ведь он всегда протягивал всем руку помощи в независимости от того, в чём заключалась просьба — будь то помощь с домашкой, разъяснение темы, ночёвка на время ссоры с родителями или присмотр на время каникул за кроликом, принадлежащим классу. Пак Чимин видел тогда, как его, бессильного против нескольких обидчиков, избивают. Но он сбежал, не желая оказаться втянутым в неприятности. Даже не потрудился рассказать учителям, боясь перетянуть гнев хулиганов на себя — ведь они его видели. Юнги тоже его видел. И ждал, получая удар за ударом, облизывая кровь с горящих болью губ. Разочарование, которое он испытал, когда Чимин так и не вернулся, было сравнимо с падением на дно морское. Больно. Мин не мог не возненавидеть Чимина, эта ненависть была водой, заполонившей его лёгкие в одночасье. И его до сих пор никто не потрудился с того дна вытащить. — Почему мне вообще должно быть так больно? — усмехается Мин, встречаясь взглядом с собственным отражением, несчастно ему улыбающимся. Жаль, что это не кривое зеркало. Юнги отворачивается, запирается в кабинке, чтобы не видеть зеркала или, что правдивее, себя в нём. Он забирается на унитаз с ногами, выключает музыку и, уложив голову на острые колени, смотрит время в телефоне. До конца урока — пятнадцать минут. Все эти пятнадцать минут он намерен провести здесь, наедине со своей жалкой израненной душой. За его ненавистью к Пак Чимину стоит обида — он не скрывает этого. Он видел многих трусов и не тратит свое время, презирая каждого. Но Пак Чимина он презирает — ведь тот не был трусом с другими. Лишь когда Мин Юнги нуждался в его помощи, он решил струсить. Мин вчитывается в надписи на стенах кабинки, чтобы отвлечься, и поражается тому, что учеников ещё не заставляют эти стены оттирать — они сплошь исписаны матом и пошлостями, что и следовало, наверное, ожидать от мужского туалета. Интересно, как выглядит туалет у девочек? Юнги доводилось слышать, что рассказы об их чистоплотности — сущий бред, и в стенах женского туалета происходят более страшные вещи, чем в мужском. Мин не имел об этом ни малейших представлений, да и не хотел. Он скользит взглядом от фразы к фразе, от одного рисунка к другому, даже подумывает нарисовать что-то свое, благо, маркер в кармане. Пока не наталкивается на надпись, едва различимую, написанную кислотного розового цвета фломастером: «Ким Джонхак + Пак Чимин». «Ну и мерзость», — думается Юнги. Он не мог поверить, что кому-то хватило смелости написать нечто подобное на стенках кабины мужского туалета, где Пак Чимин мог увидеть это. Интересно, какие эмоции отпечатаются на лице их старосты, когда он увидит эту «прелесть»? Наверняка смущение — он ведь мальчик хороший, не станет бесчувственно разбивать кому-то сердце. Мин усмехается почему-то. Когда до конца урока остается меньше пяти минут, уединение Юнги нарушают. Неожиданный хлопок дверей заставляет вздрогнуть. Новоявленному, кажется, не терпелось поскорее облегчиться. Мин надеется снова вернуться к своим мыслям, но, услышав болезненный стон, явно принадлежащий Пак Чимину, невольно прислушивается. — Нет, нет, нет… — доносится до его слуха совершенно разбитый голос старосты. — За что?.. Юнги еле слышно меняет позу, чтобы сподручнее было выглянуть из-за дверцы кабинки. Увиденное приводит его в шок: Пак Чимин беззвучно роняет слёзы, склонившись над раковиной. У его отражения в зеркале расстегнута рубашка, а на юношеской груди пестреет надпись: «ненавижу». Мин оседает бессильно, желающий лишь одного — утопиться в этом туалете и навсегда стереть свое существование из памяти людей. Они соулмейты. Автором тех строк, что всегда причиняли Юнги боль, является ненавистный ему Пак Чимин. «Отстранённый», «мрачный», «хмурый» — всё это принадлежит лишь одному Чимину. О том, какие слова украшают его тело благодаря Мину, ему не хотелось думать. Но неудержимый поток мыслей уже заполняет его голову: «кусок дерьма», «омерзительный», «лицемер». И «ненавижу». Очень много «ненавижу». Юнги чувствует подступающую тошноту. Его тошнило от самого себя. С того самого дня, когда его бросили одного, у него были все права ненавидеть Пак Чимина. Он имел право считать себя лучше, зная, что вот Пак Чимин — он ужасен, он лицемер и лжец, но Мин Юнги — он другой, он жертва. Ненавидеть за причиненную боль и причинять боль — совершенно разные вещи, совершенно два разных «отвратительно». В первом случае тебе омерзителен объект ненависти, а во втором — омерзительным становишься ты сам. Юнги никогда не причинял Чимину боль — так он считал, — и поэтому имел все права его презирать. С сегодняшнего дня Юнги больше не имеет прав на это. Он причинял своей родственной душе гораздо большую боль, чем тот ему. Одно дело видеть «угрюмый» на рёбрах. Одно дело видеть, как он убегает, оставляя тебя в беде одного. Совершенно другое — видеть, как мысли человека, который должен любить тебя вопреки всему, отражаются на твоем теле словами ненависти, презрения, омерзения. «Брезгливо», «убожество», «тошнит», «мразь», «гнилая душа» — в памяти всплывают всё новые и новые слова, и Юнги становится труднее дышать от осознания. Он зажимает себе рот рукой, чувствуя, как пекут от слёз глаза. Он никогда не хотел делать кому-то больно. Никогда. Звон колокола оповещает о начале перемены, и Чимин, прекратив давиться слезами, наскоро умывается и, застегнув рубашку, покидает туалет. Юнги остается на месте, пытаясь осознать свою новую реальность. Ему было тяжело даже приблизительно представить, как сильно страдает Пак от всё новых и новых мерзостей, которые не отмыть водой с мылом, только содрать с кожей. Чимин в самом деле лицемер, но теперь Юнги не вкладывает в это слово негативный посыл. Староста умудряется улыбаться и казаться всем вокруг жизнерадостным и счастливым, тогда как боль наверняка раздирает его душу. «А если он знает, что его соулмейт — я?» — эта мысль страшит его, и у Юнги кружится голова от того, сколько всего свалилось на него в одно мгновенье. «Нет, — убеждает он себя, — если бы Чимин что-то знал, он бы давно захотел перекинуться со мной парой ласковых». Эта мысль успокаивает — Мин ни в коем разе не заинтересован в том, чтобы Пак знал, кто является его родственной душой. Лучше держать от него это втайне, иначе Юнги грозит та ещё головная боль. В нём будут видеть чудовище, во-первых. Во-вторых, от него наверняка потребуют прекратить одаривать тело соулмейта подобными «красотами». В-третьих, Чимин может, вопреки всему, захотеть построить с ним отношения. «Он не должен знать», — ещё больше убеждается в этой мысли Юнги. Но не догадаться крайне трудно — во всём мире Юнги наверняка единственный, кто испытывает столь лютую ненависть к Пак Чимину. Остается необъяснимым, как староста ещё не догадался обо всём. С другой стороны, Мину это на руку — он ещё может успеть всё исправить, отвести от себя подозрения. Но как? Если Мин Юнги ни с того ни с сего запишется Пак Чимину в друзья — это будет в высшей мере странно. Да и не сможет он улыбаться Чимину искренне. Даже себе не может. Но если у соулмейта Чимина в один прекрасный день появятся к нему нежные чувства — это ведь не странно? Всё, что требуется для этого — не позволять себе думать о Паке плохо. Нет, ему придётся приложить больше усилий — ситуация требует от него хороших мыслей о его соулмейте. Затишье может говорить о многом, но не о любви. Пак Чимин красивый и во многом человек приятный, пускай и ненавистен Мин Юнги, думать о нём хорошо ведь не составит труда, верно? Одна хорошая мысль, по крайней мере, точно расцвела на теле Пака — «нежная улыбка». Юнги справится.