Роспись ненавистью по телу

«Это ведь не сложно», — напрасно пытается убедить себя Юнги, прожигая взглядом затылок старосты. На протяжении всего урока истории Кореи — любимого его, между прочим, предмета! — он раздумывал о хороших качествах Пак Чимина, но кроме внешности ему ничего не приходило на ум. На перемене, где никто не обратит внимание на него, если он не будет сводить с Пака глаз, глядя на него через плечо, Юнги пытается отыскать в своей родственной душе нечто хорошее, что можно облечь в мысли, а после — в слова на теле. В слова, от которых Чимин не будет беззвучно рыдать в туалете. На данный момент он мог думать лишь о приятном смехе (который, всё же, кроху, но раздражает). Если много думать об этом звуке, Юнги наверняка удастся оставить эти строки на теле Пака, поэтому Мин сосредотачивается на хохоте старосты. Тот смеется с каждой шутки своего друга, и Юнги сравнивает смех со звоном колокольчиков, шелестом ветра, песней моря и прочим дерьмом — что-то из этого наверняка отпечатается на коже его родственной души. Не может не отпечататься. — Чимин-оппа! — одна из одноклассниц дергает парня за руку, пытаясь обратить его внимание на что-то. Чимин разглядывает фотографию в её телефоне и делает недоумевающее лицо. — Это… мой затылок? — Да! Твой соулмейт думает, что твой смех похож на песню! Разве не мило? Чимин краснеет щеками, на что Юнги хмыкает. Пусть не обнадеживает себя, Мину эта мысль далась немалым трудом. И всё же приятно знать, что при виде меток, подаренных его соулмейтом, Пак будет краснеть, а не плакать и повторять «нет». Ненавидеть — не равно желать чего-то плохого. Ненависть Юнги тихая, и всё, чего он желает Пак Чимину — держаться подальше. Душевных страданий и раздирающих горло рыданий Мин не будет желать никому и никогда, прекрасно зная, какой убийственный эффект это оказывает на психику, уверенность в себе и желание жить. Юнги всё чаще разглядывает Чимина, выискивая в нём всё новые и новые черты, за которые можно зацепиться. С каждым днём у него получается всё лучше: «забавные ладошки», «приятный запах», «глаза как звёзды», «само очарование». Он замечает, что Пак больше не носит столь закрытую одежду как раньше, иногда закатывает рукава рубашки, а в жару расстегивает несколько пуговиц. Он больше не боится, что на его коже увидят подобное уродливому шраму «ненавижу». Юнги прикладывает немало усилий, чтобы сдержать это «ненавижу». Ведь он всё ещё ненавидит.

***

На обеденном перерыве Юнги нечасто ест в столовой, а если ему всё же доводится, то обедает он в одиночестве. Не сказать, что ему не нравится целый стол в его распоряжении и отсутствие шума — всё же он является одиночкой не столько по воле судьбы, сколько по собственной. Однако этим днём привычный ему уклад вселенной трещит по швам, когда к нему за стол подсаживаются. Он может понять логику Пак Чимина с одной стороны — его друзей не видать, все столы забиты, и лишь рядом с Юнги есть свободное место. И всё же созерцание Чимина непременно испортит Мину весь аппетит. Поэтому он спешит прогнать младшего из-за стола: — Выбери другое место. — С чего вдруг я должен? Здесь не написано, что этот стол куплен тобой, — вполне справедливо замечает Пак. — Мне неприятна твоя компания. — И мне всё ещё непонятно почему. Юнги не мог поверить в услышанное: неужели Пак Чимин в самом деле не понимает причины ненависти одноклассника к нему? Мин глядит ошарашенно, и староста, заметив это, откладывает палочки, спрашивая: — Что уже? — Я всё ещё не могу есть в твоей компании. Уйди, пожалуйста, ты портишь мне аппетит. Кажется, он переходит границу, потому что в следующее мгновение Пак взрывается: — Я ведь совершенно ничего тебе не сделал! — Вот именно, — находит, что ответить, Мин. — Ты совершенно ничего не сделал. — Да про что ты?! Неужели тебя злит, что я не пытался с тобой подружиться?! Но как мне вообще надо было подойти к тебе, когда ты всем своим видом говорил держаться подальше?! «Острый как нож», — вспоминает Юнги невольно первые мысли Чимина о нём. Отчасти Пак прав, Мин долгое время не мог простить ему, что он предпринял попытки подружиться с каждым человеком в классе, кроме него, будто он единственный отличается. Будто не заслуживает. Но сейчас всё обстоит иначе. У Юнги есть причины не просто обижаться, а ненавидеть его. «Умопомрачительные бедра», «вызывающий трепет голос», «приятный запах тела», — перечисляет в голове Мин, несмотря на то, что готов сгореть от ярости. Нельзя терять самообладание и позволять себе гневные мысли в сторону его соулмейта — в противном случае это похерит весь с трудом достигнутый им прогресс. — Неужели правда не понимаешь? — всё же спрашивает Мин. — Ни одной идеи? Вот совсем? Лицо Чимина, красное от негодования, ясно дает понять, что у него нет совершенно никаких мыслей по этому поводу. Юнги чувствует плохо контролируемое желание истерически расхохотаться. — Аргх! Я не могу терпеть таких как ты! Тех, что ненавидят людей без причины! — восклицает Чимин в чувствах, и вдруг на лице отражается осознание. «Вот дерьмо», — понимает Мин, и пуще прежнего заполняет голову ласковыми мыслями о соулмейте. «Живой ум», «милые привычки», «прелестный характер» — Мин Юнги, который ненавидит, не стал бы думать так. Отталкиваясь от этих мыслей, Чимин должен прийти к выводу, что они не могут быть соулмейтами. — Ты меня ненавидишь… — ошарашенно повторяет он, опуская безвольно руки, и Юнги решается на отчаянный шаг — раскрыть истинную причину, чтобы отвлечь Чимина от неугодных ему мыслей чувством вины. — Да, это так. Но, поверь, причина у меня имеется. Ты же не думал, что лишь те парни заметили тебя? Я ведь тоже видел. Видел, как ты трусливо сбежал, вместо того, чтобы позвать на помощь. В глазах Чимина плещется ужас, когда он поднимает их. Он правда верил, что Юнги не знает. Мину становится интересно, что скажет староста теперь в свою защиту. — Ну, а что я, по-твоему, должен был сделать? Искать учителей по всей школе? Которых уже не было — все ушли. Привести охранника? Он бы прогнал меня, даже не выслушав. Подставить свое лицо вместо твоего?! — Хоть что-нибудь сделать ты мог. Но предпочел не делать ничего. Даже ни единой попытки помочь мне не предпринял. И сейчас, вместо того, чтобы принести извинения, ты защищаешься. — Но это ведь не я тебя избивал, почему я должен извиняться?! — восклицает он, и ужас от сорвавшихся с уст слов проскальзывает в его глазах, тех самых, что «подобны звёздам». Юнги чувствует убивающее его желание вцепиться руками в эту крепкую шею, но он давит в себе порыв одной трепетной мыслью за другой. Он глушит в себе желание обозвать Пака сволочью и вместо этого одаривает его сравнением с солнцем. Избегает слова ублюдок, думая — «маленькое сокровище». С губ едва не срывается яростное «лицемер», но про себя Мин упорно, с не меньшей яростью, повторяет: «прелесть». Его мозг медленно, но верно варится в его сводящих с ума мыслях, пока сам Юнги прожигает ненавидящим взглядом Пак Чимина. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — твёрдым, сталью отдающим голосом, требует Мин, и Чимин, признав вину, оставляет свое место. Мин перечисляет в уме все известные ему ласковые обращения вплоть до «конфетки», лишь бы не перейти на пожелания смерти и заевшее в нём «ненавижу». С успехом он справляется с этой миссией и отправляется в раздевалку за несколько минут до звонка, желая подготовиться к уроку физкультуры в последний момент, никем не потревоженный. Он не имеет никакого желания являть миру надписи, которыми одаривает его на регулярной основе соулмейт. Его «нелюдимый» и «наглый» наверняка станут поводом для насмешек, хоть и не большим, чем чиминово «ненавижу». Однако планам его не удается воплотиться — раздевалка оказывается занята Ким Тэхёном. Одноклассник вовсю улюлюкает, что-то с кем-то обсуждая, и, прислушавшись, Юнги разбирает еле слышимое ворчание Пак Чимина. В последнее время подслушивание соулмейта становится его привычкой — от этого надо избавляться, пока он совсем не вошёл во вкус. — Что на него сегодня нашло? На мне живого места нет! — поражается Пак, и это дает Мину понять, что тема пылкого обсуждения — мысли, облеченные в надписи, подаренные ему сегодня Юнги за обедом. Вернее, бесчисленное множество надписей. — Но чем ты заслужил подобное? Это смахивает на нападение. У меня вот-вот диабет разовьется из-за вас, — рассуждает Ким. — Золотая рыбка. Сундучок с золотом. Черепашенька. Что-то его на морскую тематику потянуло. О, глянь, конфетка! Теперь ты не лучше Саран, чувак. Теперь ты тоже конфетка. — Прекрати! Это смущает… — Оу, — голос у Тэхёна вдруг становится мрачным. — Что такое? — Ты не захочешь это видеть. Нет, я не могу… Это ужасно. Юнги леденеет от ужаса. Неужели одно «ненавижу» всё же прорвалось сквозь поток приторных мыслей? Мин молится, чтобы увиденная Кимом надпись была чем-то вроде «сучка» или «бесит», а не «убогий» или, что в стократ хуже, «гнилая душа». Судя по тону Чимина, которым он настаивает на том, чтобы надпись была озвучена, он ожидает того же, что и Мин. — Садовый гномик. — Что, блять? — еле слышимо звучит синхронное от Чимина и Юнги. «Садовый гномик» — неожиданность для обоих парней. В любом случае, это всяко лучше «ненавижу». И всё же Мин никак не может вспомнить, когда подобная мысль могла у него проскочить. С другой стороны, их было столько, что все и не сосчитать — мог о чём-то и забыть. Но «садовый гномик» — это даже не обидно, скорее, смешно. И Чимин, к счастью, смеется, а не рыдает. Хоть и ворчит, конечно. Юнги выдыхает с облегчением, благодаря всех существующих богов за то, что не осквернили кожу его соулмейта грязью его мыслей. И разворачивается, намеренный поискать другое место для переодевания. По зданию школы разносится колокольный звон. Кажется, ему придётся опоздать на урок.

***

Юнги, словно кот, готовящийся встретить смерть, находит в доме самое темное и нелюдимое место, куда и забирается, чтобы обдумать те чувства, которые вызывает у него сложившаяся ситуация с Чимином. Он мог поклясться, что Пак Чимина он не видел и не видит своей парой, но, откровенно говоря, так было не всегда — лишь последние полгода. Если бы они узнали, что являются родственными душами шесть месяцев назад, удалось бы им избежать той ненависти, что есть между ними? Когда старший брат проходит в ванную, Юнги не подает никаких признаков жизни, тем самым доводя хёна едва ли не до инфаркта, когда тот оборачивается и видит младшего брата, забравшегося на стиральную машину. Мин с хмурым лицом наблюдает за истерикой хёна, который вопит что-то неразборчивое матом. Когда он успокаивается, Юнги решает быть милым и извиниться: — Извини, хён, не хотел тебя напугать. — Тебе семь или семнадцать? Зачем ты сюда залез? Юнги опускает ноги, свешивая их со стиральной машины и, немного пораздумав, решается задать брату вопрос, хотя и не уверен, что его хён достойный советчик. — Скажи, хён, разве так должно быть? Брат одаривает его взглядом, каким обычно смотрят на умственно-отсталых людей. Юнги подозревает, таким он и был в глазах старшего Мина. К счастью, это взаимное видение. — Конечно нет, — понимающим голосом отвечает его хён, усаживаясь рядом; Юнги начинает беспокоиться за целостность стиральной машины, но, чтобы не спугнуть момент, когда они с братом могут поговорить по душам, не отваживается озвучить свои страхи. — Но почему тогда оно так? — Я не знаю, Юнги. Но так не должно быть, нет, — отвечает он уверенно, и они замолкают. — Но о чём вообще речь? — О соулмейтах. Люди, которые предназначены друг другу судьбой, не могут ненавидеть друг друга, так? Так почему же такое случается? На лице брата отражаются все его мысли — сейчас он явно жалеет, что вообще зашёл сюда. — Видишь ли, Юнги… Никто обычно не ненавидит своего соулмейта, но если подобное всё же случается, пугаться этого не стоит. Ненависть не останется навсегда, она уйдет. — А если нет? Если из-за ненависти один из соулмейтов не хочет быть с другим? — Это его судьба, Юнги, он не может не быть со своей родственной душой, ведь она — продолжение его собственной. И нет ничего ужасного в том, что он ненавидит своего соулмейта. Люди ведь иногда самих себя ненавидят. Но когда узнаешь предназначенного тебе человека лучше, ненависть уходит — её заменяет любовь. — Но если мне не за что его любить? — Немного заезженно прозвучит… Но любят ведь вопреки. — То есть, я должен любить его вопреки тому, за что ненавижу? — Слушай, я не особо понял, когда мы перешли от гипотетического ненавистника соулмейта к тебе… Но если ты правда ненавидишь своего соулмейта, это, скорее всего, оттого, что ты плохо знаешь его. Какой у него любимый цвет? — Без понятия. — Он единственный ребёнок в семье? — Я не спрашивал. — Что он ценит в людях? — Не знаю… наверное, послушание? Брат глядит с лёгкой озадаченностью, но решает не лезть в это. — Короче, ты не можешь ответить ни на один из вопросов о нём! Конечно ты не будешь его любить! Я вообще удивлён, что в твои семнадцать лет у тебя уже такая драма в отношениях, а я до сих пор не знаю, кто автор моих задничных записочек. Кому-то везёт, а кому-то нет. Юнги кривится. — Не сказал бы, что я везунчик, учитывая, что мой соулмейт меня бесит, и это взаимно. — Кстати, никаких новых интересных надписей не появлялось? Типа «твёрдый»? — брат играет бровями. Однажды утром Юнги обнаружил на груди у соска надпись «твёрдый». К несчастью, брат увидел это. Чимин наверняка подразумевал характер или нрав, но почему-то вторая половина фразы была опущена, и на его коже отпечаталось только это смущающее «твёрдый». — Я сегодня не проверял. — Тогда, наверное, мне стоит оставить тебя наедине. Если будет что-то забавное — расскажешь, — просит брат, слезая со стиральной машины и покидая ванную комнату. Стоит ногам Юнги коснуться пола, он принимается снимать с себя одежду, чтобы внимательно осмотреть каждый уголок тела и убедиться, что его всё так же считают мрачным и далеким — привычный уже ритуал на вечер. Оголившись до нижнего белья, он подходит к зеркалу, строго себя оглядывая. На нервной почве он сильно сбросил в весе и теперь похож на восставшего скелета, отнявшего у первого встречного кожу не по размеру и натянувшего на себя — тонкие запястья и лодыжки, чуть впалые щеки и живот, плечи широкие, но вместе с тем худые и костлявые. Чимин сегодня, как и он сам, не поскупился на мысли: бок живота украшает гневное «засранец», на левом локте Юнги не без смешка отмечает «злопамятный», а на бедре — «грубиян». «Пугающий» — сбоку на запястье, «раздражает» — на пояснице, «гневливый» — между лопатками. Но больше всего его поражает надпись «печальные глаза», обнаруженная им у тазовой косточки. Он обводит слова пальцем, задумываясь о том, каким на самом деле его видит Чимин. Все эти «мрачный» и «отталкивающий» наводили его на мысли о том, что его видят неким изгоем, пугающим и странным, человеком, не заслуживающим того, чтобы ему улыбались. Но если Чимин всегда видел большее? Может ли быть такое, что он понимает Юнги и его причины держаться от всех в стороне? «Мрачный» — потому что завидует чужому веселью. «Отталкивающий» — потому что уверен, что не заслуживает внимания. «Угрюмый» — потому что ему одиноко. «Нет», — он отметает всякие надежды, раздражаясь тому, как обжигают слёзы глаза. Чимин не может его понимать. Если он продолжит думать об этом, начнёт верить, то непременно разочаруется, когда столкнется с жестокой реальностью. В чужих глазах он хулиган, ненавидящий всех вокруг, а не одиночка, нуждающийся в людях, но не знающий, чем их может заслужить. То, что однажды его соулмейтом был замечен его взгляд, вовсе не означает, что Пак видит его насквозь. Теперь Юнги знает, что всё волшебство связи родственных душ — сказки.

***

После разговора по душам Юнги начинает испытывать к брату что-то вроде уважения, возможно, даже привязанности. Но хён вырывает все зелёные росточки теплых чувств одним воскресным днём, когда отправляет младшего брата в пекло за мороженым. Младший Мин, получив на каждое «нет» по одной вполне реальной угрозе и насчитав таких угроз уже штук шесть, таки поднимает свою костлявую задницу с дивана и отправляется на улицу, где его кожа сгорит на солнце быстрее, чем он доберется до минимаркета. В конце концов Юнги решает, что сегодня он — бунтующий младший брат, поэтому, купив мороженое только себе, он отправляется на спортивную площадку неподалеку от дома. Немудрено, что в такую жару он будет один на площадке, и эта мысль его радует — у него нет желания терпеть присутствие посторонних поблизости. Однако когда он всё же добирается до площадки, солнце укатывается ближе к горизонту, и становится не так жарко. Видимо, уповая на это, сюда и пришёл тот самый парень, который бросает мяч в баскетбольное кольцо и из раза в раз промахивается. Юнги решает не мешать чужому времяпрепровождению и усаживается на скамью, наблюдая за неумелым игроком в баскетбол. Паренёк в изумрудной толстовке (и как только ему не жарко?) совершает одну ошибку за другой, и Мин испытывает странное нетерпение. Ему хочется объяснить неумехе, как правильно делать броски, и увидеть восторг на его лице, когда у него получится забросить мяч в корзину. Юнги поднимается со своего места, забрасывает палочку от мороженого в близстоящую мусорку и ленивым шагом движется к площадке. Знакомый оранжевый мяч будто по велению судьбы прикатывает к его ногам, чем Мин немедля пользуется — он поднимает его и забрасывает с первой попытки. Его навыки игры со средней школы всё ещё с ним — это не может не радовать. — Ух ты! — звучит восторженный мяукающий будто бы голос, и у Юнги по коже пробегают недобрые мурашки, когда он узнает его владельца. — Как это вообще кому-то удается? Круто! — Привет, Пак, — холодно приветствует он одноклассника, и тот выглядит удивлённым, когда узнает в незнакомце Мин Юнги. — О, да… Э-ээ… Привет, — Чимин снимает капюшон тёмной изумрудной толстовки, и Юнги видит капельки пота на его лбу, чёрные взмокшие пряди у линии роста волос. Староста неловким движением прочесывает волосы пятерней и шумно выдыхает, испытывая странную смесь эмоций рядом с одноклассником. — Так ты… хорошо играешь, да? — В средней школе играл, — отвечает Юнги, поднимая мяч и закидывая снова. Его желание научить неумеху играть сходит на нет, ведь неумеха — это Пак Чимин. Никогда и ничему он его учить не намерен. — Ладно, не буду мешать, — кинув мяч Паку и усмехнувшись, когда тот его неуклюже роняет, Мин движется в сторону дома, но оказывается остановлен. — Постой, Юнги-хён! — Чимин обращается к нему так впервые. — Я должен перед тобой извиниться… Не торопись уходить и… пожалуйста, выслушай. Юнги показательно оттягивает ворот футболки, намекая на то, что ему жарко, хотя, скорее, сейчас он чувствует неприятный холодок. Чимином, однако, его намёки оказываются не замечены — староста подходит ближе, неловко прижимая поднятый с земли мяч к груди своими смешными руками. Его глаза бегают туда-сюда, пока он подбирает нужные слова. — Мне очень жаль. Я бы хотел вернуться назад во времени и сказать себе: «помоги ему, не оставляй его», но я не могу. Я признаю, что то, что я сделал… Вернее, то, что я ничего не сделал… что это отвратительно. И ты имеешь право презирать меня за это. И говорить мне ужасные вещи и… Нет, я не об этом. Я хочу извиниться. Мне правда очень жаль, я ужасно виноват. — Ну… славно, что спустя полгода ты всё же это понял, — хмыкает Мин, не особо впечатлённый чужими извинениями. — Это не оправдывает меня… но я тогда правда сильно испугался. Мне не хотелось, чтобы надо мной тоже начали издеваться, не хотелось портить себе хорошую характеристику… Я человек, и люди эгоистичны и отвратительны. Но ведь… — Чимин почему-то вдруг краснеет, и Юнги предчувствует, что услышанное ему не понравится. — Ведь люди меняются. Зачастую ради тех, кого любят, и тогда они могут заслужить прощение. — К чему ты ведёшь? — настороженно интересуется Юнги. Чимин задирает толстовку, оголяя живот, и приспускает штаны. Юнги чувствует желание отвернуться, но глаз не отводит, смотрит. Пак указывает ему на надпись, которая находится там же, где находились «печальные глаза», найденные Мином в середине этой недели. Слова, которые позволил Пак ему увидеть, были рождены из его, Юнги, мыслей. Он покрывается краской, не в силах поверить, что столь сокровенные его мысли отпечатались на теле его соулмейта — «понимает мое одиночество». — Я не уверен, это пока всего лишь догадки, но… Может ли быть такое, что мы соулмейты? Сердце Юнги бьется быстрее от волнения, и он спешит солгать: — Это — не моё. У меня нет подобных мыслей о тебе. — Если бы у тебя не было соулмейта, ты так и сказал бы в первую очередь, но ты сказал это. Значит, на твоем теле тоже есть его мысли. Я могу увидеть? — Нет. — Я доверился тебе и показал. Прошу, хотя бы озвучь некоторые надписи, чтобы я мог точно убедиться — ты это или не ты. Юнги шумно выдыхает. Он чувствует себя потерянно, ему не хочется лгать, но и говорить правду он не желает. Ему хочется сбежать домой, накрыться с головой одеялом и спрятаться от всего мира. Чёртов хён, это всё из-за него. — Мой соулмейт считает меня заботливым человеком с хорошим чувством юмора и… милой улыбкой, — говорит он первое, что приходит в голову. Ничего из перечисленного никогда не было отражено словами на его теле. — Вот оно что… — Чимин опускает толстовку, скрывая надпись за тканью; Юнги только сейчас понимает, что не сводил глаз со слов, находящихся непозволительно близко к паховой области. — Извини за недопонимание, — Чимин низко кланяется. — Я ведь ненавижу тебя, как я могу быть твоим соулмейтом? Об этом ты не подумал? — интересуется Мин. Этот вопрос задал бы всякий человек, который не знает, какие ужасные слова находил на своей коже Пак. — Мне кажется, мой соулмейт тоже какое-то время ненавидел меня, — признается ему Чимин. — Наверное, вполне заслуженно… Но я пока не знаю, чем расстроил его. Очень сильно виноват я разве что только перед тобой, вот и… Да. Надеюсь, ты простил меня? — Не смеши меня, — просит Юнги, отходя на шаг; он почти чувствует себя ублюдком, когда ловит растерянный взгляд старосты. — С чего вдруг мне прощать тебя? — Но я же принёс извинения! — Да. Ты признал свою вину и извинился. Спустя полгода, когда узнал, что мне известно о том, какая ты крыса. Чимин поджимает губы, и Юнги готовится услышать, как Пак будет защищать себя, бранясь и негодуя, но его соулмейт снова удивляет, окидывая его уверенным взглядом и делая шаг вперёд. — Как мне заслужить твое прощение? — Что?.. — Юнги теряется от внезапного вопроса. — Никак, момент упущен. Следовало извиниться тогда, когда я пришёл в школу избитым, а не полгода спустя. — Я хочу твоего прощения. Прошу дать мне второй шанс. Клянусь, в следующий раз я не сбегу. — Следующего раза не будет — эти парни боятся, что я могу снова что-нибудь им сломать. Да и на словах мы все отважны, а на деле? — Если тебе станет легче от этого, можешь меня ударить и убедиться, что я не боюсь! Я готов вы… — Чимин не договаривает — получив разрешение, Юнги не видел причин им не воспользоваться. Пак едва не валится с ног, хватаясь за кровоточащую губу, по которой волнами идёт пульсирующая жгучая боль. Он шипит, а Юнги хочется смеяться от восторга — оказывается, бить человека, которого ненавидишь, это так приятно. — Ты чокнутый… псих! — Чимин скоро приходит в себя и начинает возмущаться — Юнги уже даже не раздражает эта его манера выходить из себя по любому поводу, он лишь радуется пролитой крови соулмейта. Он должен целовать эти мягкие губы своими, но его кулаку они нравятся не меньше. — Не могу поверить, что ты даже договорить мне не дал и сразу врезал со всей силы! Юнги разминает левую руку, подумывая о том, что ещё один удар не помешал бы — тогда и обиду отпустить будет проще. Решаясь, он ударяет Пака в челюсть, и в этот раз староста всё же не удерживается на ногах — он падает задницей на зелёную траву, а когда поднимается, не говоря ни слова, налетает на Мина, валя его на землю. Юнги вскрикивает, когда получает удар в живот, но в долгу не остается и, схватив одноклассника за его пушистые чёрные волосы — неожиданно очень мягкие и шелковистые, — с силой оттягивает их. Воспользовавшись моментом, он меняет их местами, оказываясь восседающим сверху. Ему моментально прилетает по лицу, следующий удар он перехватывает и кусает соулмейта за руку. Чимин бьет его коленом в копчик и другой рукой царапает по шее, яростно стонучи и матерясь. Они снова меняются местами. Драка едва длится пару минут, но по ощущениям обоих — проходит не один час. В конце концов, извалявшись в траве и получив ещё несколько болезненных ударов, Чимин поднимается с земли и заблаговременно отстраняется, не желая вновь оказаться поваленным и втянутым в драку. — Ты чёртов придурок! Ненормальный! — вопит он, пока Мин с безразличием на измазанном в крови лице глядит на него с земли. — Нахер мне не нужно твое прощение, ублюдок! Излив душу, Пак подхватывает с земли свой мяч и убегает, громко всхлипывая. Юнги поднимает взгляд на небо, поражаясь его потрясающим огненным оттенкам — малиновые всполохи вливаются в оранжевое марево, и выглядит это восхитительно. Он не сразу понимает, что на устах его играет довольная улыбка, какой не было у него уже давно. На душе светло и радостно отчего-то, и он чувствует себя таким живым и всесильным в этот момент. В его венах течет горячая кровь, его сердце бьется, белую кожу наверняка украшает какое-нибудь едкое словечко типа «придурка», и Юнги это нравится до невозможного. Чувствовал ли он себя когда-либо так прекрасно, как в этот самый миг? Нет.