Роспись ненавистью по телу

Начало занятий через несколько минут, и Юнги летит тараном, расталкивая стоящих на пути учеников. У входа в класс он сталкивается со своей родственной душой, и тот одаривает его пухлогубой улыбкой, изящно машет ладошкой. Мин на это лишь фыркает зло, оставляя растерянного Пака топтаться на входе в классный кабинет. Подобное поведение объясняется его злостью — он взбешен, разъярен, называйте это как пожелаете, значения не имеет, важно лишь то, что причиной этому служит его озабоченный соулмейт. На протяжении недели Юнги находил на своем теле «послания» Пака, вгоняющие его в краску — начиная «сахарной кожей» и заканчивая «очаровывающим запахом». Но надпись, найденная во время утреннего душа сегодня — вершина наглости Пак Чимина и терпения Мин Юнги. Внутреннюю сторону его правого бедра украшают размашистые слова «аппетитная задница». Его крик ярости прозвучал на весь дом, когда им было обнаружено это безобразие. Так что он имеет все основания гневаться. Знание, что его кожу украшает столь большие, звучные и неприличные слова, не дает ему покоя. От урока к уроку он мучает себя мыслями об этом, но терпеливо дожидается физкультуры, чтобы удостовериться, что его «сахарную кожу» более не украшает свидетельство нечистых помыслов его родственной души. Чтобы убедиться в этом, было достаточно лишь зайти в туалет и спустить штаны, но бегать проверяться каждую перемену было выше его достоинства. Звон колокола, оповещающий о перемене и предшествующий самому ожидаемому занятию дня, звучит для Мина песней небесного благословения. Он направляется в раздевалку вместе со всеми и не сразу понимает, что кажется ему странным в этом. По обыкновению он бы дождался, когда в раздевалке не останется ни души, и только тогда бы, в полном уединении, позволил себе переодеться. Сейчас же он находился со всеми одноклассниками и в нетерпении наблюдал за тем, как они, ежесекундно отвлекаясь на разговоры и шутки, закончат свое дело. Официально — Юнги злится на старосту, но неофициально — он хочет увидеть, как его родственная душа переодевается. Возможно, это будет его местью. Однажды Мину доводилось наблюдать за оголением Чимина, но тогда это зрелище не особо его интересовало. Он поднимает глаза на Чимина, и в этот момент младший скидывает с плеч рубашку, являя миру свой оголённый торс. Юнги обводит взглядом подтянутый живот, узкую талию, худые, но подкачанные плечи, и приходит в тихий восторг от увиденного. Чимин не спешит надеть верх, решая сперва оголиться полностью, и Мин соврёт, если скажет, что не ликует в мыслях. Когда школьные брюки соскальзывают с его ног, Юнги еле сдерживает шумный выдох. Его соулмейт красив не только лицом, но и телом. Стройный, как юноша, но где надо крепкий и подкачанный. Он выглядит, словно прекрасный бог, сошедший с картины. Юнги забывается. Откровенно говоря, можно сказать, что он даже проебывается. Думать о том, как красив Чимин, когда он раздет, а вокруг толпа народу — несколько опрометчиво с его стороны. И естественно это выливается в определенные последствия — на плече его соулмейта прорисовываются очертания чёрных букв, и Мин это замечает. Он умоляет, чтобы из всех его мыслей это было «стройный» или «крепкий». На коже старосты, однако, отпечатывается «красив как бог». Юнги едва не кричит в голос. Для одноклассников, разумеется, новая отметка, украшающая стройные, но крепкие плечи Пака, не остаётся не замеченной. Первым обращает внимание на постыдные мысли Мина Тэхён, соответствуя своему званию лучшего друга Чимина. Юнги мучительно убивает в своем воображении Кима, когда он громко вскрикивает, обращая внимание всей мужской части коллектива на свою находку: — Вау! Чимин-а, ну и ну… — его губы искривляются в игривую ухмылку. — Глянь на свое плечо, чувак. Тебя это порадует. Пак опускает взгляд на плечо — Юнги не в силах смотреть, но и не может отвернуться, — и его лицо вытягивается сначала в удивлении, а после его озаряет счастливая улыбка. Кажется, Чимин более, чем счастлив от подобных мыслей соулмейта. Он краснеет и смеется смущенно, раз за разом с нежностью проводя по коже. Одноклассники улюлюкают, и Мину начинает казаться, что эта мысль не была ошибкой. Пак радуется словно малое дитя, и его скачущий от восторга голос и сияющие глаза заставляют тепло разливаться в груди Мин Юнги. Вскоре парни заканчивают переодеваться и потихоньку покидают раздевалку, один за другим. Староста с Ким Тэхёном выходят чуть ли не первыми. Чон Хосок почему-то задерживается. Чуть позже Мин понимает зачем — одноклассник, прежде чем уйти, подходит к нему и показывает большой палец, одобрительно улыбаясь. Юнги обещает его придушить, если он сейчас же не сгинет с глаз его. Чон Хосок ретируется, и Мин наконец остается наедине. Он наспех раздевается, надевает верх спортивной формы, но со штанами не спешит — поднимает ногу на стул и осматривает бедро, выискивая утреннюю находку. Не найдя комплимента своей пятой точке, Мин выдыхает с облегчением и опускает ногу. В этот момент ему в спину прилетают следующие слова: — Классные ножки, Мин. Юнги шумно выдыхает, прежде чем взорваться: — Да ты, блядь, достал! — он разворачивается, сходу кидая в Пака сумкой с вещами, и тот ловит её, но сразу же роняет, точно так же, как месяц назад уронил кинутый Мином баскетбольный мяч. — Сколько можно?! Воцаряется тишина. Осознав свои слова, Юнги поднимает руку к лицу, в ужасе прикрывая ею рот. Чимин округляет глаза, равно как и его соулмейт. Во взгляде каждого ясно читается мысль: «Он знает». — Позволь спросить… — начинает Чимин. — Закрой рот, Пак, пока я тебя не ударил. — Я правильно расслышал? Ты сказал: «сколько можно»? Юнги молчит, не видя смысла отрицать. От ужасно неловкого разговора его спасает школьный колокол. — Урок, Пак. Мне надо на урок, — он двигается в сторону выхода. — Ты забыл надеть штаны, — с милой и почему-то радостной улыбкой щебечет Чимин. — Дерьмо, — стонет Юнги, возвращаясь.

***

Они не обсуждают это. Юнги, к его удивлению, даже не приходится избегать Чимина, потому что к нему никто не лезет с желанием поговорить, позволяя оставаться в комфортном ему состоянии игнорирования важных вещей. Ему даже начинает казаться, что Чимин всё же тупее, чем он думал, и ничего попросту не понял в тот день, но редкие милые надписи убеждают его в обратном, так как несут в себе смысл. Периодически это что-то нежное как «твоя улыбка красивая», периодически забавное вроде «милые рисунки». Однажды это даже была поддержка перед сложной контрольной — «верю в твои силы». Некоторое время Юнги играл в молчанку, предпочитая не думать о Паке вовсе, но после стал отсылать ответы на эти послания, размышляя о милых привычках и чертах характера соулмейта, чтобы порадовать его. Мин обнаружил, что ему нравится радовать Чимина, видеть счастливую улыбку младшего, причина которой не кто-то там, а он, Мин Юнги. Поэтому он думает о Паке в любую свободную секунду — на переменах, перед сном, по дороге в школу или на обеденном перерыве, как сейчас. — Хей! Юнги чуть не вздрагивает, когда место напротив занимает одноклассник, громко выкрикивая что-то странное вместо приветствия. — Это ты, Чон. — Да, я, Мин, — пародируя его мрачный тон, отвечает Хосок. — Слушай, нужна твоя помощь. Не мог бы ты наведаться в медпункт? — Зачем? — Юнги чересчур громко потягивает сок через трубочку, намекая на то, что ему есть чем заняться, но Хосоком намёк игнорируется. — Тэ подрался с каким-то чуваком из параллели, и Чимин кинулся их разнимать. Угадай, кто получил по своему милому личику. — Надеюсь, его ударил чувак из параллели? — Тэхён. Юнги тяжело вздыхает, не в силах понять, в наказание за что его соулмейту был подарен в качестве друга Ким Тэхён… — Утешь его. …и за что ему был подарен Хосок в качестве собеседника в этот день. — Он что, ревёт там, чтобы я его утешал? И почему я? — Во-первых, не ревёт, хуже — он обиделся. Во-вторых, ты его соулмейт. — Нет. — А вот и да. Не знаю, почему мне никто не верит, но я не слепой, и вижу, что между вами. Короче, если тебе не плевать на своего соула, иди и побудь с ним, ему это сейчас нужно, — советует Чон, прежде чем покинуть общество одноклассника. Мин тяжко стонет, наскоро расправляется со своим обедом и с неохотой отправляется в медпункт. Он тихонько стучится, прежде чем войти внутрь и увидеть Чимина, забравшегося на койку с ногами. Его скула была обезображена пурпурным синяком, и это зрелище тяжестью оседает на сердце Юнги. Он подходит к Паку и, встав напротив, разглаживает пальцем морщинку, залегшую между его бровей. Чимин отводит его руку от своего лица и убирает ноги с койки. Юнги замечает, что он достает до пола только носками ботинок. И в этом они схожи. — Зачем ты здесь? — обращается к нему староста со сквозящей в голосе обидой. — Переживал за тебя. Это Тэхён тебя так? — Случайно. Подонок. Юнги хмыкает и садится рядом. Чимин не поднимает на него глаз, предпочитая пялиться в одну точку, и это слегка раздражает. — Зачем ты бросился их разнимать? Ты же не умеешь драться. — Я умею, — возражает Чимин, увиливая от ответа на вопрос. Юнги закатывает глаза, и в голове невольно всплывает мысль о том, что эта привычка была перенята им у соулмейта. — Не умеешь. Я дрался с тобой и знаю, о чём говорю. Ты даже расплакался тогда. — Мне было больно! — вскипает Пак, наконец поднимая на него глаза. — Когда тебе больно, ты не плачешь, что ли? Что у тебя вместо сердца, Мин, кусок льда?! Юнги молча тянет ладонь к щеке Чимина, и тот не сопротивляется в этот раз, позволяя провести пальцами по линии челюсти, огладить висок и задеть нежным касанием синяк. — Сильно болит? — Очень. — Тэхён извинился? — Сказал, что я сам виноват, раз полез. Он дурак. — Ты тоже, — хмыкает Мин и, больше не сдерживая себя, зарывается рукой в чёрные пряди, оттягивает их, пропуская через пальцы и наслаждаясь их мягкостью. — В следующий раз позови меня. Я же помню, что ты у нас трусишка, а я, в отличие от тебя, умею драться. — Так вот для чего нужны соулмейты — чтобы выставлять их драться вместо тебя. Типа покемонов. — Ага, для этого и нужны. — Мин Юнги, я выбираю тебя, — говорит он и смеется. — Ты должен сказать «пика-пика». Юнги улыбается. — Или я могу ударить тебя в другую скулу, — предлагает он, и Чимин дует губы, а вместе с ними и щеки, и это слишком смахивает на провокацию. Мин притягивает его к себе за затылок и замирает на мгновение, заглядывая в глаза. Чимин смотрит доверчиво, будто готов позволить всё на свете, и Юнги решает прекратить предаваться сомнениям — он подается вперёд. Дверь в медпункт открывается, и вместо того, чтобы поцеловать, Юнги притягивает лицо Пака к своему плечу. Чимин недовольно фыркает ему в шею. Юнги встречается с недоумевающим взглядом медсестры. — Я всё понимаю, но вообще-то сексом в медпункте занимаются только в мангах, — говорит женщина, проходя к своему столу. — На что жалуемся? — Ни на что, — бурчит Чимин, стыдливо прячущий лицо с синяком в плече своего хёна, и Юнги отвечает вместо него: — Синяк. — Я займусь. А ты иди, скоро конец обеденного перерыва. Юнги кивает и поднимается с места, однако оказывается остановлен у самого выхода: — Это, кстати, тот самый, который думает, что у тебя горячие стоны? Чимин краснеет пуще прежнего, а Юнги хлопает дверью, оставляя вопрос медсестры без ответа, а соулмейта — ей на растерзание.

***

В один день их милаха-староста без предупреждения приходит блондином — это, мягко говоря, шокирует его соулмейта. Сходу на Чимина налетают пираньи-одноклассники, расспрашивая о причинах неожиданной смены имиджа и о том, почему был выбран именно этот оттенок — светлый золотистый, почти белый. Так Юнги узнает сразу несколько фактов о соулмейте в то утро: он давно мечтал попробовать сменить цвет волос, ему нравится шокировать людей, а ещё он определенно помнит любимый цвет Мина, потому что на вопрос: «Почему блонд?» Чимин отвечает только алыми щеками. Юнги не может сказать, что ему не нравится, потому что это будет ложью — Чимин выглядит восхитительно. И как цыплёнок. Не лучшее сравнение, но оно, однако, не желает так просто оставлять мысли Мина. И потому как он не хочет смутить Пака неожиданным «цыплёнок» где-нибудь на плече, ему приходится усиленно думать о том, как красиво, волшебно, ярко, свежо и стильно он выглядит. Но цыплёнок просачивается раз за разом. Чимин хохочет, прикрывая рот ладошкой, и золотистая чёлка спадает ему на лоб. В мыслях Юнги называет его «солнечным цыплёнком». Пак подпрыгивает, увлеченно рассказывая о недавно просмотренном экшен-фильме, и его золотистые волосы подпрыгивают вместе с ним. «Боевой цыплёнок», думает Мин и хохочет про себя. Когда Чимин расстёгивает несколько пуговиц рубашки, вынужденный пойти на это из-за жары, и зачесывает золотистые пряди назад, в голове Юнги против его воли всплывает «секси-цыплёнок». Немудрено, что этот треклятый цыплёнок просачивается не только в его мысли, но и за их пределы, в самое ужасное место — прямиком на лицо Паку. Подобно шраму дурацкая надпись рассекает щеку от глаза до линии челюсти. Одноклассники валятся с ног от смеха, Чимин рдеет щеками и гневно поглядывает на соулмейта. Мину жаль, он чувствует свою вину за это, но сдержать предательский смешок не может. Чимин решает не прощать ему это. Юнги предчувствует, что «цыплёнок» станет кличкой его родственной души ещё на долгое время, и, зная Чимина, он не оставит это предательство безнаказанным. Признаться в этом Мин может только себе, и то, шёпотом, но ему делается тревожно и боязно от размышлений о том, как именно может отомстить ему соулмейт — в гневе Пак подобен урагану, неостановимо и неконтролируемо несущемуся на тебя. Или же несущего на тебя свои мысли. О том, что Паку может прийти в голову отомстить с помощью их связи, Юнги как-то не подумал. На протяжении всего урока алгебры Чимин кажется рассеянным и неправильно отвечает на вопрос математика по сегодняшней теме. Его ругают за невнимательность, а после учитель учтиво интересуются, хорошее ли у его лучшего ученика самочувствие. Тэхён выкрикивает что-то вроде: «Краска мозг выела», на что после занятия получает в живот с локтя. Юнги невольно начинает беспокоиться за Чимина, даже не подозревая, что на самом деле занимало мысли его соулмейта на протяжении всего урока. Первым реагирует Чонгук — золото, а не человек, — советуя Мину объяснить свою причину учителю и отпроситься домой. Юнги не понимает его доброты и отмахивается. Следующим замечает Хосок, перед самым началом урока спрашивая: — Мин, летишь на крыльях ночи, да? Юнги сверлит его непонимающим взглядом до тех пор, пока в класс не входит учитель физики и не объявляет о начале урока. Мин пытается погрузиться в занятие, новую тему, но периодические смешки не дают ему полностью сконцентрироваться. Чем чаще он оборачивается, чтобы понять, с чего все смеются, тем больше смешков прилетают ему в спину. В конце концов даже физик не сдерживает улыбки, когда вызывает его к доске. Весь класс взрывается от смеха, и больше всего на свете Юнги жалеет, что не буквально. Когда учитель покидает классную комнату, он решает покончить со своим неведением и достает телефон, догадавшись, в чём может быть причина всеобщего веселья. Диагональю лежит на его лице впечатляющие своими размерами и содержанием слова: «Летучая мышь». Мин Юнги взрывается, но, в отличие от одноклассников, не от смеха. Ярость заполняет его вены вместо крови, и он, не отдавая себе отчёта в своих словах и действиях, вскакивает на месте, бросая убийственный взгляд на Чимина с его «цыплёнком» на щеке и кричит: — ТЫ ОХРЕНЕЛ?! Гул голосов стихает, Юнги невольно призывает всех присутствующих к тишине. — Это я-то?! — Чимин поднимается вслед за своим соулмейтом, и одноклассники затаивают дыхание, наблюдая за разворачивающейся сценой. — Ты первым одарил мое лицо грёбанным «цыплёнком», Мин! Ты вообще иногда соображаешь, что у тебя в мыслях?! — Это была случайность, идиот! А вот это, — Юнги указывает себе на лицо, — явно было сделано намерено! Ты хочешь драки?! — Поверь, ты не разукрасишь мое лицо больше, чем сейчас, — хмыкает Чимин. — А давай проверим! — огрызается Юнги. — Я же говорил! — третьим поднимается с места Хосок. Мин и Пак синхронно, словно всю жизнь репетировали ради этого момента, ударяют каждый по своему исписанному лицу рукой. Они имели глупость забыть о наличии публики и только что буквально объявили на весь класс, что являются парой. Впрочем, одноклассники особо пораженными этой новостью не выглядят — всякие слухи уже давно ходят. Чему они точно поражены, так это чужой откровенности, граничащей с отчаянностью идиота. Давать знать о своих чувствах, а тем более отношениях, коллективу, подобному этому — чревато последствиями. «Ну, — Юнги пытается быть оптимистичным: — зато хоть Хосок порадуется».

***

Застегнув пуговицы рубашки и поправив галстук, Мин с выражением полного счастья на лице покидает туалет. Кожу над ключицами всё ещё жжет — так всегда ощущаются те слова, сбежавшие сквозь границы сознания соулмейта, что сопровождались особо сильными эмоциями. В эмоциях, сопровождающих те строки, что отпечатаны на его коже, он не сомневается ни на секунду. Время близится к закату, и школа уже пустая. Юнги спешит внести свой вклад в это великое дело и покинуть её стены вслед за другими учениками, вдохнуть вольного воздуха и побрести неспешным шагом домой. Возможно, по пути он будет любоваться цветением природы, родными сердцу улочками города и картиной неба, всегда одинаковой, но разной в незначительных деталях. В таком настроении — настроении абсолютного счастья, близкого к эйфории — мир тебе кажется понятным как никогда, простым и прекрасным, потому что на сердце то же самое. В таком настроении ты не знаешь, что ожидать от себя в следующую минуту — счастливого смеха или столь же счастливых слёз. Это настроение — даже не настроение, скорее, а особенное состояние, которое в нас вызывает любовь к чему бы то ни было — к нам самим, нашей жизни, людям вокруг, этому миру. Или к особенному человеку. Любовь Юнги как раз была последнего типа. Особенный человек дожидается у школьных ворот — неведомо кого и неведомо зачем. Сердце подсказывает, что дожидается он Юнги — с целью саботировать все его планы своими планами, звучащими наверняка не менее привлекательно. Мин не останавливается, проходит мимо, и Пак беззвучно следует за ним, отталкиваясь от стены, на которую упирался. — Как я погляжу, «цыплёнок» соизволил покинуть твое лицо, — делится Мин своими наблюдениями, ступая прогулочным шагом. — Мое лицо, но не память наших одноклассников, — понуро отзывается Чимин, стараясь идти вровень. — Мне правда жаль, — Юнги старается звучать как можно искреннее. — Я не со зла это сделал. — А что, если я не хочу тебя прощать? Может, мое прощение тоже надо заслужить? — интересуется Пак, но по его голосу становится ясно, что он вовсе не рассержен и не расстроен, напротив — находится в достаточно игривом настроении. — Может, я тоже тебя теперь ненавижу? — Так ли? — Юнги хитро улыбается, располагая точным знанием и, более того, доказательством обратного. — Твои мысли говорят об обратном. Мыслями, несущими в себе настолько сильные эмоции, что отпечатались на его коже болью, были «Возлюбленный идиот». Своеобразное негласное признание в любви. Лучшее из признаний в любви, по мнению Юнги, потому что в своей любви ему признался Пак Чимин. Судя по тому, как краснеет тот щеками, он догадывается, о каких его мыслях идёт речь. — Твои мысли тоже говорят за тебя, — неожиданно признается он, не желая оставаться в долгу. — Правда? — Юнги выглядит удивлённым, и Пак, вдруг встав на месте, оттягивает ворот рубашки. Он обнажает кожу шеи и область над ключицами. Зеркально тому, где отобразились на коже Мина слова любви его соулмейта, располагались собственные мысли, несущие в себе схожие чувства: «Люблю до удушья». Юнги невольно испытывает смущение и желает отвести взгляд, но не делает этого, выжидая, когда Пак прикроет шею рубашкой. — Так что всё взаимно, — едва не мурлычит Чимин, возобновляя движение: он движется вперёд спиной, не сводя глаз со старшего. — Кстати, мне нравится, как ты облизываешься на меня, Юнги-хён. — Я не!.. Да с чего ты взял?.. — осторожно спрашивает Мин, стараясь не выдавать своей взволнованности. Кто сохраняет спокойствие, тот сохраняет и контроль над ситуацией, напоминает он себе. Внезапное обвинение, стоит признать, едва не лишило его хладнокровия. — И вообще: странно слышать подобное от тебя, парня, который думает, что я горячо стону. В этот раз настает очередь Пака краснеть и оправдываться: — Всё не так! — он начинает идти нормально, поворачиваясь спиной к Юнги, чтобы не светить алым лицом. Мину, однако, прекрасно видны его не менее алые уши. Это чертовски очаровательно. — Кстати, — он решает пожалеть соулмейта и не давить на него, а потому переводит тему: — Никогда не видел, чтобы ты шёл этой дорогой домой. Хочешь разузнать мой адрес? — Вообще-то эта дорога — кратчайший путь к моему собственному дому. И адрес я могу просто спросить, мне незачем провожать тебя, чтобы узнать его. Юнги не спорит — если Чимин и вправду поинтересуется его адресом, он моментально всё раскроет, лишь бы заманить соулмейта в свое логово. Там, никем не беспокоемые (старший Мин не в счёт, учитывая, что его всегда можно убить) они могут позаниматься математикой. Или закончить то, чему начало было положено ещё в медпункте — тоже немаловажно. — Почему тогда не возвращаешься этим путём? — поддерживает Мин беседу, параллельно размышляя, как свершить братоубийство. — Я всегда возвращаюсь с Тэ, а это немного другой, более длинный путь. — Вот оно что. С этого дня Тэхёну придется возвращаться домой в одиночестве. — Вряд ли. У него есть подозрения, кем может быть тот «счастливчик», что является его соулмейтом и за каким-то хером думает о нём как о властном человеке. Полагаю, в скором времени у Тэ будет более приятная, чем я, компания. — Нет компании более приятной, чем ты, — решает сделать Юнги комплимент, и не сразу замечает, что Чимина рядом нет — он стоит где-то позади, уставившись куда-то в сторону. — Что? Староста некоторое время молча глядит на небольшой парк, укрытый молодой зеленой травой. На его лице отражается сомнение на долю секунды, а после он, всё так же не говоря ни слова, разворачивается к Юнги, чтобы схватить его за запястье и потащить в парк. Он падает на траву и тянет старшего за собой. Мин покорно ложится рядом, вздрагивая от того, как щекочет затылок холодные травинки. — Мой дом буквально в двух минутах отсюда. Не хочу с тобой так скоро расставаться… — Чимин отворачивается и принимается щипать траву. — К тому же здесь мило. И одуванчики есть! — он резко вскакивает, поднося к лицу оторванный жёлтый одуванчик. — Сплести тебе венок? Я не умею, и получится криво, но зато от всего сердца. — Твоя откровенность довольно милая… — бормочет Мин, не подумав. — И я не фанат венков, можешь себя не утруждать. Носить цветочки на голове меня даже мама не могла заставить. — Учту, — Чимин принимается вертеть одуванчик в руках, а после вдруг о чём-то вспоминает, судя по его вновь заливающимся краской щеках. — Слушай… я должен прояснить кое-что. Насчёт горячих стонов и так далее… — О, я весь внимание. Всегда было интересно послушать, почему твой член внезапно узурпировал власть. Пак краснеет гуще прежнего. — Я!.. И вовсе никто не узурпировал власть! Всё было спланировано, понимаешь? Я хотел понять, ты это или не ты. И мой план сработал — ты же всё-таки раскрыл, что являешься моим соулмейтом. — Значит, ты всё равно начал догадываться. Но как? Я думал, что убедительно соврал. — Я правда поверил тебе тогда, на площадке, — признается Чимин, оставляя в покое одуванчик и поворачиваясь к Юнги, лежащему на боку. — Но помнишь тот наш разговор про ценности? После физры. Ты перечислил, каких людей ценишь больше всего. До сих пор помню: умных, ответственных, уверенных в себе, ярких и понимающих других. Угадаешь, какие слова я обнаружил на себе после этого разговора? — Думаю, я знаю ответ. — У меня закрались подозрения, а после я пару раз встретился с тобой глазами во время уроков… Прости уж, но это было слишком очевидно, когда ты краснел и отводил взгляд. Тогда я решил проверить тебя. Мне жаль, что это пришлось сделать таким смущающим способом. — Горячие стоны, Пак Чимин. — Я… откровенно говоря, просто… да, — не найдя слов в свою защиту, Чимин отводит глаза. — Хосок теперь убежден, что у меня активная половая жизнь. Вернее, у нас с тобой. Вернее, теперь в этом убежден весь класс. — Давай я как-нибудь горячо постону для тебя, и ты простишь мне это? — находит он решение проблемы, и Юнги хорошенько запоминает эти слова. Он кивает, и воцаряется недолгая тишина. Чимин смотрит на мельтешение муравьев в траве, Юнги наблюдает за мельтешением кажущейся такой же маленькой, что и муравьи, луны по розовому небу. Скоро стемнеет: солнце уже где-то на полпути к тому, чтобы полностью исчезнуть за горизонтом. Но за высокими городскими зданиями этого, конечно же, не видно. — Знаешь, мне бы хотелось тебе кое-что показать, — говорит Пак, притягивая к себе рюкзак. — Это личное, но ты обязан видеть. — Ого, я польщен. Что бы это ни было. Чимин улыбается, роясь в вещах. — Это, несомненно, тебе понравится. Но прежде, чем я покажу тебе это… должен сказать, я рад, что ты перестал меня ненавидеть. Только я не пойму, с чего вдруг… — он достает чуть потрепанную записную книгу. — Эмм… — Юнги чувствует себя некомфортно, понимая, что должен развеять кое-какое недопонимание, развеивать которое он вовсе не желает. — Я должен тебе признаться, что ненавидел тебя на протяжении полугода до того дня, как мы подрались. И все те слова, что ты стал находить на своем теле за некоторое время до этого события… — он замолкает, не зная как подобрать слова. Чимин глядит на него с непониманием, даже неверием, но когда основная мысль доходит до него, его лицо мрачнеет. Он прижимает дневник к груди, и Юнги больно видеть такое выражение лица у соулмейта. — Они ненастоящие, да? — ему, очевидно, не хотелось произносить это вслух. — Нет, Чимин, они… Знаешь, забудь. Ты же хотел мне что-то показать? — Это больше не имеет смысла. Ты будешь смеяться. Нет, скорее, нам обоим будет неловко, — Чимин пытается засунуть свою тоненькую книжку обратно в рюкзак, но Юнги поднимается и отбирает её, отворачиваясь, чтобы открыть и прочесть содержимое: — Эй! Его глазам предстают слова. Много слов, и все кажутся ему странно знакомыми: «Нежная улыбка», «Смех словно песня», «Глаза как звёзды», «Забавные ладошки». Юнги постепенно начинает вспоминать. Он понимает наконец, что эти слова значат. И почему Чимин не захотел показывать ему это после его признания. — Они настоящие, — говорит он. — Не скрою, я продолжал ненавидеть тебя, думая об этом всём… Но эти мысли были искренними. Мне даже как-то в голову не пришло что-то выдумывать о тебе, я просто знал, что, при всей моей ненависти, мне достаточно будет только взглянуть на тебя, и я сразу увижу, что есть в тебе прекрасного. Так что даже не думай выкидывать этот дневник. Не обесценивай то, что здесь записано. Юнги возвращает предмет владельцу, пытаясь по выражению лица Пака понять его мысли и чувства. — Знаешь, мне было так больно… в жизни так много не плакал, как в тот день, когда впервые узнал о твоей ненависти. Но, наверное, я заслуживал этого… — Нет, — сходу возражает Мин, укладывая руки Чимину на плечи, призывая посмотреть на себя. — Нет, не заслуживал. Ненависть какого-то парня — да, признаю, заслуживал, но ненависть в принципе заслужить несложно. Но, Чимин, послушай, никто в жизни не заслуживает того, чтобы его ненавидела родственная душа. Никто. И ты в том числе. Соулмейт — это человек, который будет на твоей стороне даже тогда, когда весь мир обернется против. Понимаешь? — Ты, оказывается, романтик, — Чимин выглядит растроганным. — Мне нравится узнавать о тебе больше. Чем больше узнаю, тем больше смысла это всё — наша связь, мы — приобретает. Словно ты здесь для того, чтобы я в тебя влюблялся. — Я понимаю, — Юнги кивает. — Я не понимал, как мы можем быть соулмейтами, пока не влюбился. А потом это стало таким очевидным. — Кстати… А когда ты в меня влюбился? Мин знал, что однажды этот вопрос прозвучит, и, судя по реакции брата на эту историю, ему крайне не советуется говорить Чимину сейчас правду. Но правдоподобную красивую ложь заготовить он пока не успел, поэтому рассказывает как есть: — Когда мы подрались. Некоторое время в глазах младшего отражается весь его мыслительный процесс. А после он их округляет, и на лице появляется то самое выражение, говорящее о плохо сдерживаемом смехе. — Что-о? Хочешь сказать, что именно тогда? То есть… Мин Юнги, тебя понадобилось избить, чтобы ты влюбился в меня? — Пак шокированно смеется. — Не могу поверить! — Заткнись! — Или… погоди, это тебе меня понадобилось избить, чтобы влюбиться? Всё не пойму… — Чимин очевидно над ним подтрунивает, и Мину это очень не нравится. — Я сказал: замолчи! — Ты садист или мазохист? Или сама драка тебя так поразила? Это был акт любви в твоих глазах? Надеюсь, у тебя нет странных предпочтений, и ты не заставишь меня… — договорить гнусно хихикающему Чимину он не дает, торопливо закрывая ему рот руками. Пак уворачивается, хохоча и продолжая издеваться, пока Юнги предпринимает не имеющие успеха попытки сохранить свою гордость. Чимин перехватывает его руки своими, но довольно скоро Юнги вырывается из чужой хватки. В ходе борьбы ему удаётся перехватить запястье Чимина и занести над его головой. Со смехом тот падает на спину, не прекращая говорить отвратительные смущающие пошлости. Юнги снова пытается заткнуть его, но Чимин прибегает к коварству, слюнявя его ладонь. Детский, но подлый прием. С отвращением на лице Юнги вытирает руку о собственного соулмейта под его возмущенные вопли. А потом до него доходит, в каком они положении. Чимин лежит, распластавшись, под ним, и глядит сияющими глазами снизу вверх, тяжело дыша. Его светлые волосы растрепаны, и на щеках красуется румянец. Неожиданно он снова принимается хохотать непонятно с чего. Он смеется и смеется, а, заметив озадаченность на лице своей родственной души, решает разъяснить очень своеобразным способом: он утыкается пальцем в одну щеку Юнги и говорит: — «Мило», — а после, уткнувшись в другую, добавляет: — «Краснеет». Мин краснеет ещё сильнее, и, вероятно, ещё милее по мнению его бессовестного соулмейта. Он хочет возмутиться мыслям, отпечатавшимся на его щеках, но Чимин не дает потоку брани быть озвученным: он поднимает руки, обхватывая ими затылок Юнги и с силой тянет парня к себе, встречая его губы своими. Первый поцелуй выходит смазанным, по-детски невинным, но смущает обоих одинаково. Отстранившись, Юнги, не веря, что может краснеть ещё больше, но явственно это ощущая, говорит: — Ты дурак. — Ты тоже, — улыбается ему Чимин. Непонятно, притягивает он Юнги обратно, или тот первым решает склониться. Второй поцелуй длится дольше, и кто-то из них даже пробует сминать чужие губы своими. Они отстраняются на долю секунды, чтобы соединиться губами в третий раз, который оказывается более протяженным, чем все предыдущие вместе взятые. Пустующий парк наполняется тихими звуками всё новых и новых поцелуев, более смелых и чувственных. Страсть заставляет отступить неловкость и взволнованность, избавляет от ненужного стеснения, от скованности и совершенно лишает обоих чувства времени. Кого вообще беспокоит время, когда ты влюблён?

***

— То есть, это в самом деле было обыкновенной дракой? И никаких страстных ночек с царапинами и укусами? — полным разочарования голосом вопрошает Хосок. — Истинно так: простая драка. Я его ненавидел, и мне очень хотелось его избить. Ему это не понравилось. — А «горячие стоны» ты тогда как объяснишь? — Поверь, на тот момент между нами ничего не было. И это даже не было следствием сексуальных фантазий обо мне, нет, — хотя таковые вполне могут быть сейчас, но при Чоне об этом упоминать не стоит. — Он просто пытался вывести меня из себя, что у него успешно получилось. — Выходит, что вся моя теория… — На пустом месте и безосновательна, — Юнги улыбается так, как не должны улыбаться люди, говорящие столь ранящие слова. — Но если тебе интересно, — встревает в разговор проходящий мимо парты своего парня Чимин, — он почти не стонет. Но если и стонет: то горячо, да-а… — Пак Чимин!