Роспись ненавистью по телу

Входя в класс утром понедельника, Юнги готовится ловить на себе многочисленные взгляды одноклассников и игнорировать их расспросы. Он намерен пройти на свое место, молча подготовиться к уроку и заткнуть гул голосов музыкой в наушниках. Однако стоит ему перейти порог классной комнаты, его глаза сами находят Чимина в окружении свитой. Пак, завидев его, хмурится и дует губы, и Мин находит это очаровательным. Они не сводят друг с друга глаз ещё некоторое время, пока Тэхён, сложив два плюс два, не вскрикивает: — Так ты подрался с Мин Юнги?! Прийти к такому выводу было несложно — у Чимина губы распухшие до сих пор, на брови заживает царапина, а щеку украшает большой пластырь. На запястье бинт, скрывающий следы его, Юнги, зубов, и Мин невольно отмечает про себя, что выглядеть этот укус должен более, чем сексуально. Сам Юнги выглядит не лучше — весь в ссадинах, с пластырями на носу и подбородке и следами от ногтей на шее. Хосок подмечает, что выглядят эти двое как после особо страстной ночи, и Мин не без удивления понимает, что это сравнение ему нравится. И то, как краснеет староста, услышав слова одноклассника, тоже. Он проходит на свое место, с интересом слушая ответы Чимина на один вопрос за другим. Пак лжет о том, что они подрались из-за мелкой ссоры, и выходит у него эта ложь настолько плохой, что ему никто не верит — это порождает немало слухов. Юнги, впрочем, не против слухов с его участием, если дело касается его соулмейта. С другой стороны, запоздало понимает он, слухи могут вывернуть ситуацию так, что он окажется настоящим монстром, напавшим на старосту. К счастью, Чимин отделал его не хуже, и Юнги есть что выставить в свою защиту. — И всё же, — подает голос Хосок. — Мне больше всего нравится моя версия — у этих двоих явно друг к другу особого рода интерес. И особого рода бои… если вы понимаете, о чём я. Чимин заезжает ему локтем по спине, и на этом пошлые шутки прекращаются. Юнги смеется в кулак, на что ловит грозный взгляд старосты и удивленные — одноклассников. Веселье обрывается с приходом учителя, который быстро наводит порядок, призывая всех начать готовиться к занятию. Во время урока Мин не раз бросает украдкой взгляды на Чимина, размышляя о том, что и без того милые малиновые губы Пака выглядят ещё более забавными, будучи опухшими от костяшек его руки. Юнги не мучается виной за это — его собственное лицо выглядит не лучше, а синяк на животе переливается половиной цветового спектра.

***

Сегодняшний урок физкультуры выдается особенно потным из-за палящего солнца. Несколько учеников теряют сознание, поэтому учитель разрешает разойтись по раздевалкам и туалетам за десять минут до окончания занятия во избежание проблем с ещё парой учеников, получивших солнечный удар. Юнги с удовольствием бы переоделся в сухую школьную форму, не пропахшую его потом, но он не мог делать этого при всех, поэтому оставшееся время до звонка проводит у небольшого фонтанчика, расположенного на улице. Однажды, помнится ему, он интересовался у матери, что будет, если соулмейты так и не встретятся, и её ответом тогда было: «Это невозможно, судьба постоянно будет сталкивать их друг с другом». Так и есть, их притягивает словно магнитом, и в этот раз притянутым оказывается уже не Юнги — Чимин. Мин замечает его ещё издалека и никак не комментирует присутствие одноклассника. Пак и не требует. Он умывается холодной водой, и капли проводят прозрачные дорожки от алых щек к напряженной шее. Юнги ловит себя на том, что пялится. — Какой у тебя любимый цвет? — вопрос оказывается озвучен прежде, чем он это понимает. Как ни удивительно, ему правда интересно знать любимый цвет их старосты. Чимин вытирает лицо сухим полотенцем и поднимает удивленный взгляд на соулмейта. Он хмурится, раздумывая над ответом, а после, не увиливая, отвечает: — Я терпеть не могу мятный шоколад. Правда. Это самый ужасный вкус мороженого. Но цвет очень красивый. Наверное, этот цвет мне нравится больше остальных. — Или ты просто хочешь мороженого, — шутит невольно Юнги, и Пак находит эту глупость забавной настолько, что хихикает. — А твой любимый цвет? — У меня похожая история. Терпеть не могу лимонное мороженое, но цвет крайне красивый. Светло-золотистый, как солнечный свет. — Как мило, — улыбается Пак, заводя руки с полотенцем за спину. — Значит, я прощён? — Что-то типа того. Но это не значит, что ты меня больше не раздражаешь, — говорит Мин, и сам себе не верит почему-то. — Отец всегда говорил, что дракой ничего не решить. Оказывается, он был не прав, — с умным видом подводит Чимин. — Ты единственный ребёнок в семье? — Юнги бесится, что не может придумать вопросов лучше тех, что задавал ему брат. — Нет, есть младший брат. — То есть, ты старший? Не сказал бы, — на этих словах его пихают в плечо, и Мин ухмыляется. Он и подумать не мог, что можно так непринужденно общаться с тем, с кем так яростно дрался несколько дней назад. Они превратили лица друг друга в кровь, кусались, царапались и выкрикивали проклятья, а сейчас едва ли не флиртуют. Самое странное в этом всём то, что лютая ненависть к Чимину всё не дает о себе знать. — А ты? Что насчёт тебя, ты единственный ребёнок? — Нет, у меня есть старший тупоголовый брат, — Юнги хмурится, стоит ему вспомнить хёна. — Не сказать, что у нас с ним хорошие отношения, но бывает и хуже. — Удивительно, ты — младший ребёнок. Это даже мило. — Не начинай. В этом нет ничего милого. — Удивляет, что твой соулмейт считает тебя заботливым. Чаще всего младшие дети не развивают в себе эту черту. Мой брат наверняка даже слова подобного не знает. Юнги не сразу понимает, о чём говорит староста, пока не вспоминает о своей лжи. Ему вдруг делается неприятно оттого, что Чимин искренне верит его словам и больше не считает своей возможной парой. — Я могу быть крайне заботливым с теми, кто меня не раздражает. Чимин хмурится, но, скорее, игриво, чем от искреннего недовольства. — Ты тоже раздражающий, в курсе? Никогда не идёшь на уступки. — В упёртости нет ничего ужасного, я считаю. — Это не то качество, которое я ценю в людях, — пожимает плечами Чимин, и, видит бог, Юнги не хотел задавать третий вопрос из списка брата, но Пак сам его к этому подвёл. — А что ты ценишь в людях? Его соулмейт всерьёз задумывается над ответом, и Юнги соврёт, если скажет, что ему это не льстит. Он не перебивает мыслительный процесс, терпеливо дожидается, поражаясь всему подряд — ему искренне интересны ответы Пака, ему приятна эта беседа, улыбка сама лезет на лицо, и Юнги не нравится, что лишь ему одному известно о том, что они соулмейты. — Я ценю в людях умение заботиться и принимать заботу, старательность и честность. Меня всегда тянет к более спокойным людям, но не без игривости в характере. Думаю, как-то так. Юнги невольно видит в этом описании себя, и это делает его счастливым. — Полагаю, теперь я и сам должен ответить на свой вопрос? Или тебе, наверное, неинтересно? — Нет, с чего бы? Я бы хотел послушать, что такой человек как ты может ценить в других. — Ты сказал… — Юнги злится на себя за то, что его это задевает, но избавиться от тараканов в своей голове не так уж и легко. — Ты сказал: «такой человек как ты». Что ты имеешь в виду? Какой я человек? — Я не хотел тебя оскорбить или обидеть, просто… Ты всегда один, и многие считают, что тебя всё устраивает, но ты выглядишь… очень печальным в своем одиночестве? Не знаю, что я несу… Просто ты будто бы хочешь, чтобы люди любили и принимали тебя, но в то же время зачем-то их отталкиваешь. Как мне всегда казалось, дело в том, что эти люди не те, в которых ты нуждаешься. Вот мне и интересно, что именно ты ищешь в людях, какие качества ценишь. «Всё правильно», — понимает Юнги. Судьба не ошибается, так всегда говорила его мать, и с того дня, как он узнал, что является родственной душой Пак Чимина, Мин больше в это не верил. Но в этот момент он понимает — судьба в самом деле не ошибается. Из всех это должен быть именно Пак Чимин. Кажется, Юнги начинает понимать смысл слов «любить вопреки». Но он ведь не влюблен?.. — Значит, тебе интересно? Хорошо. Я ценю… — Юнги запинается, когда пытается определиться с наиболее достойными человеческими качествами. Всё, что ему приходит в голову, это Пак Чимин. Старательность и ответственность — он всегда изо всех сил трудится, помогая учителям и одноклассникам, выполняя обязанности старосты и иногда взваливая на свои тонкие плечи организаторскую работу на фестивалях и прочих праздниках. Дружелюбие и искренность — Пак всегда открыт всем, одинаково улыбается каждому, и теперь и Юнги тоже. Он готов работать ради создания и сохранения хороших отношений с окружающими его людьми. В голове всплывают всё новые качества, и каждое из них так или иначе относится к его соулмейту. — Так что? — напоминает Чимин о вопросе после затянувшейся паузы. — Умных, ответственных, уверенных в себе, ярких и понимающих других. Юнги невольно вспоминает слова, просочившиеся сквозь границы его мыслей на кожу Пака — «понимает моё одиночество». — О, это… неожиданно. Пак смущается, кажется, так же невольно увидев в описанных качествах себя самого. Судьба с подобным не шутит — конечно они были грёбанными идеалами друг друга. Юнги не мог поверить, что чёртова жизнь сложилась так, что ему пришлось на целых полгода возненавидеть свою родственную душу. Это несправедливо. Несправедливо по отношению к ним обоим. Звон колоколов объявляет о начале перемены, и Чимин, бросив короткое «я пойду!», ретируется. Юнги глядит ему вслед, чувствуя странное желание схватить за запястье, прижать к себе, обнять, попросить за все прощение и никогда не отпускать. «Похоже на мысли влюблённого по уши идиота», — усмехается он про себя. Улыбка на всё лицо, горящие приятно щеки и трепет в сердце — более, чем очевидные намёки, но Юнги их в упор не замечает. Он прислоняется спиной к стене, хватаясь за грудь, и мечтательно вздыхает. Лишь тогда осознание пронзает его подобно стреле, пущенной с небес каким-то добрым богом. Он, чёрт возьми, влюблен.

***

Этим вечером обувь не складывается привычно на полочку, а летит куда-то в угол, подобно тому, как влетает сам Мин в квартиру. Он бежит к хёну, сгорая от нетерпения — ему требуется срочно с кем-то поделиться своим открытием и, за неимением друзей, этим кем-то оказывается его глупый брат. — Хён! Хён, слушай! — Юнги врывается в комнату к старшему, сходу ловя его угрожающий взгляд, в такие моменты особенно напоминающий его собственный. — Только не смейся, хорошо? Пообещай, что не будешь смеяться. — Не буду. Так что там, мелкий? Рассказывай, — он крутится в кресле, поворачиваясь к брату лицом, и Юнги торопится упасть задом на край чужой кровати, за что ловит очередной неодобрительный взгляд. — Я его больше не ненавижу! Своего соулмейта, понимаешь? Кажется, мне требовалось всего-то избить его, чтобы прекратить ненавидеть. Только не смейся. На лице хёна Юнги не видит ни намёка на смех. Он глядит убийственно серьезно. — Ты сдерживаешь смех?.. — Какой к чёрту смех, Юнги?! Ты избил своего соула?! Ты норм или как? — Если что, он тоже меня избил. Все эти синяки и ссадины — его рук дело, чтобы ты знал. — Ах, вот оно что! Ты прав: это конечно же в корне меняет дело. Юнги не сразу понимает, что это был сарказм.

***

Мин раз за разом обводит любовно взглядом витиеватое «красивый» на запястье, не обращая внимание на шум в классе и крики одноклассников, которые, видимо, решили второй раз на неделе принести Хвануна в жертву ради какой-то херни. Этим утром Юнги потратил время на укладку — выпрямил вечно взлохмаченные черные вихри, уложил их и неожиданно стал выглядеть старше и свежее. Немудрено, что Чимином это было отмечено. Его усилия стоили того. Чонгук — и на что только рассчитывал этот несчастный храбрец? — пытается спасти одноклассника от принесения в жертву, за что становится новой жертвой вместо него. Юнги всё так же не обращает на суматоху никакого внимания, довольствующийся приятной глазам надписью. Хорошее настроение ему обеспечено на весь оставшийся день. Дверь в класс открывается, и когда входит учитель изобразительного искусства, крик бедного Чонгука разносится по помещению. Все участвующие в жертвоприношении оказываются наказаны. Начинается урок. Темой сегодняшнего занятия становится «Изображение чувств», и каждому дают задание изобразить какое-либо чувство — будь то ненависть, зависть, любовь или гордость — на бумаге. Юнги вслушивается в обсуждения одноклассников, чтобы не выбрать по случайности одинаковое с кем-то чувство для своего рисунка. Саран выбирает наиболее очевидный вариант, имеющий то же значение, что и её имя — любовь. Чонгук и Хванун сходятся на чувстве боли, Юнги не может их ни в чём винить, только посочувствовать. Хосок, как и всегда, решает усложнить себе задачу и изобразить надежду. Мин не представляет, как может выглядеть надежда, поэтому желает однокласснику про себя удачи и с нетерпением ожидает его результата. Ёнджо выбирает очарованность, за что получает море улюлюкающих возгласов от друзей, знающих, кем он очарован. Дживон предпочитает изобразить решимость, Чирён — бессилие. Их староста неожиданно влезает в целый спор с Ким Тэхёном, стремясь отстоять свое право на чувство веры. Юнги, убедившись, что никто не тронет чувство, право на изображение которого принадлежать может только ему, берётся за рисование одиночества. Первым делом он, уверенный в том, какой результат хочет видеть, выкрашивает лист в синий цвет. Тэхён тем временем выводит Чимина из себя, и тот, бросив ему «можешь рисовать, что хочешь, но мы больше не друзья», отсаживается за другую парту, к Хосоку. Ирония заключается в том, что ни один из них в итоге не рисует веру. Тэхён выбирает чувство утраты, явно ни на что не намекая, а Чимин — пристыженность, так же без намёка на что-либо. Юнги уверяет себя, что эти двое помирятся уже к концу урока, и возвращается к рисунку. Его идея заключается в том, чтобы изобразить белого человека, стоящего посреди синей пустоты и обнимающего самого себя. Его силуэт будет отдавать голубым сиянием, холодные оттенки укажут на то, что чувство негативное, но близкое не к ярости, а к печали. У персонажа не будет слёз, равно как и лица — иначе это не имело бы смысла, — поэтому это нельзя будет назвать чувством грусти и горечи. Его поза будет намекать на одиночество, ни с чем другим это чувство спутать будет нельзя. Быстро закончив с рисунком, Юнги с разрешения учителя принимается бродить по классу, заглядывая за плечо тем, кто не против результатами своей работы. Он отмечает изобретательность одноклассников, которая, однако, не должна его удивлять — образование в их школе идёт с уклоном в творчество, поэтому личности в их классе все исключительно с живым воображением и умелыми руками. Иногда он, впрочем, об этом забывает, вынужденный изо дня в день наблюдать за идиотскими выходками тех придурков, с которыми вынужден учиться. Проходя мимо Ким Тэхёна, Мин невольно задерживает взгляд на его рисунке и оказывается удивлён — на альбомном листе набросок изображает человека с безразличием на лице, что глядит на букет завядших цветов. Он долгое время разглядывает рисунок, и в конце концов его автор обращает на Мина внимание: — Что, не нравится? — Вообще-то нравится. Но не могу понять смысл. Почему это — утрата? — Ничто не вечно, — мрачно отвечает ему явно ещё не отошедший от ссоры Тэхён, и Юнги это даже немного смешит. — Ты видел рисунок Чимина? Как у него получилось? — Почему сам не посмотришь? — интересуется Мин, на что Ким только хмыкает. Юнги отходит от его парты, продолжая ходить по рядам. Некоторым ученикам он даже дает советы, когда видит что-то, что можно было бы сделать лучше. В ответ они подсказывают ему как преобразить его собственную работу, и Мин возвращается за стол — дорабатывать. Когда он заканчивает окончательно, то от безделья принимается разглядывать соулмейта, любуясь его безмятежным лицом, когда он сосредоточен на рисовании. Чимин поправляет волосы излишне изящно, но если раньше Юнги находил это смешным и раздражающим, сейчас считает привлекательным. Чёрные пряди Пака отливают синевой из-за того, что сидит он вдали от солнца, в тени, и Мин ловит себя на мысли, что если бы он взялся изображать любовь, это обязательно был бы Чимин или нечто с ним ассоциирующееся. Он разглядывает его достаточно долго, погружается в свои мысли всё глубже, оказываясь на самом дне, но уже не ненависти, а любви. На этом дне не холодно и темно, а светло и красочно, и спасения Юнги не просит — умереть так он был бы счастлив. Кто-то открывает окно, впуская прохладный ветерок, заносящий с собой ароматы цветущей весны, и это заставляет старосту оторвать взгляд от своего рисунка. Однако смотрит он не на окна, а почему-то на Мина. Юнги оказывается застигнут врасплох — он рассеянно отводит взгляд, краснея и чертыхаясь. Приятная дрожь тотчас разносится по груди, и он может только надеяться, что Чимин не посчитает его реакцию на встречу глазами странной. Всё волшебство этого по-своему особенного занятия развеивается со звоном школьного колокола, и Юнги как никогда в жизни желает, чтобы урок не заканчивался никогда. Однако ученики, один за другим, сдают работы учителю на проверку, и Мин вслед за ними. Когда он направляется к выходу из класса, его чуть задевает плечом Чимин, спешащий покинуть помещение быстрее прочих, чтобы поспеть за своим другом, видимо, с целью поговорить и помириться. Юнги не сразу понимает, что слова: «Твое одиночество очень красивое» были не плодом его воображения, а в самом деле озвученными, пускай и еле слышно, мыслями его соулмейта, промчавшегося мимо. Мин ненавидит то, что это заставляет его кровь приливать к щекам. Он уверен, что выглядит глупо, и также уверен, что от того, как быстрее бьется его сердце в подобные моменты, в самом деле можно однажды умереть. К последнему уроку Пак Чимин и Ким Тэхён снова лучшие друзья, попугайчики-неразлучники, староста и его секретарь, и прочее, и прочее. Никто, собственно, не удивлён. Когда их отпускают домой, Юнги покидает класс едва ли не последним, нарочито медленно собираясь, чтобы урвать ещё хотя бы мгновение рядом с соулмейтом. Когда он прощается с Чимином и Тэхёном, его одаривают неожиданно тёплыми улыбками каждый, и Юнги не понимает, откуда берётся в нём уверенность, что с этого дня его школьная жизнь станет лучше, чем прежде. Путь домой не обходится без приключений — жизнь в очередной раз напоминает ему, что она сволочь. Юнги спотыкается о какой-то штырь, торчащий из земли и непонятно из каких соображений вообще туда вставленный. Он разбивает колено в кровь, а вместе с ним и ткань штанов. Осматривая повреждение, Мин впервые в жизни становится свидетелем тому, как проступают чёрные очертания на его коже, вырисовываясь в мысли его родственной души. Весь восторг от увиденного, однако, сходит на нет, когда до парня доходит смысл фразы: «изящная спина». Невольно он пытается вспомнить, доводилось ли ему оголяться перед Паком, но на ум ни единого подобного случая не приходит. Однако речь не может идти про вид его спины в одежде, ведь сегодня она никоим образом не отличается от того, как выглядит обычно — он сделал укладку, а не выпрямил позвоночник. С чего бы Чимину вдруг обращать внимание на его спину, да ещё и думать о ней как об изящной? Неожиданная догадка приходит к Мину в голову, и она кажется ему наиболее правдоподобной — перед тем, как он ушёл, хитрющее солнце просветило его рубашку, позволив старосте увидеть очертания спины. Наверняка так и было. И вообще, что важнее: почему эти два глупых слова заставляют его так смущаться?

***

В одном ухе наушник греет мелодией потрескивающего костра, в другом — гул одноклассников, кажущийся скорее родным, чем раздражающим. Рука живёт своей жизнью, выводит на листах черновика какие-то надписи, рисунки и закорючки. В голове идёт напряженный мыслительный процесс — Мин не уверен, что последняя задача на контрольной по алгебре, что состоялась только что, была им правильно решена. Мозг, зараженный вирусом под страшным названием «любовь», не позволяет ему сосредоточиться на вычислениях, лишь подкидывает «гениальную» идею раз за разом, будто после четырнадцатого отказа Юнги вдруг согласится — позаниматься математикой с Чимином. Орган, отвечающий за мышление, уверен, что это хорошая идея, потому что староста прекрасно знает математику. Но Юнги не идиот, он понимает, что словами мозга говорит сердце, которое жаждет проводить больше времени с их соулмейтом. И математикой заниматься будет разве что Пак — Мин не сможет сосредоточиться на числах, как не может этого и сейчас. Он будет пялиться, краснеть, нести бред и выглядеть полным идиотом, вот и всё. Чуткий слух Юнги невольно вылавливает негромкие голоса Хосока и остальных ребят, звучащих контрастно тихо на фоне стоящего галдежа. — Знаешь, мне всё больше кажется, что твоя шутка может быть правдой. — Она и есть правда, — Юнги настраивается на звонкие тембры Чона. — Вам стоит быть внимательнее, и тогда вы увидите, как они пялятся друг на друга. Ну, а эта надпись и вовсе — прямое доказательство моей теории. Мин чувствует на себе взгляды, и ему это не нравится. Он скашивает глаза в сторону парней, тихо, но бурно обсуждающих какую-то теорию Хосока, и замечает, как все они отводят взгляды, шепчась: «Не слишком ли явно мы пялимся?». Догадка, которая приходит на ум Юнги, ему вовсе не нравится, а оттого он лишь скорее спешит её проверить — достает мобильный и сходу видит свое отражение в чёрном стекле экрана. Его шею украшает более, чем броская надпись с содержанием интимного характера. Какого-то хрена Пак думает о том, что Мин «горячо стонет». — Но мне казалось, что они терпеть не могут друг друга. И их драка явно была дракой, а не тем, о чём тебе так нравится думать, Чон. — Слушай! Слышал фразу: «Голубки бранятся — только тешатся»? — интересуется он, и несколько взглядов снова потихоньку скашиваются на Юнги. Он без зазрения совести демонстрирует одноклассникам средний палец и угрожающий взгляд. Это заставляет их ненадолго заткнуться. Юнги поднимается с места, надеясь успеть до конца перемены в медпункт — выпросить несколько пластырей, чтобы перекрыть ими смущающую надпись. И чем Пак только думает — членом? Он не мог слышать, как Юнги стонет, так откуда же подобные мысли? Не значит ли это, что у его соулмейта есть о нем фантазии сексуального характера? Прикрывая надпись рукой, Юнги движется в сторону выхода из класса, где буквально сталкивается с Чимином. Пак, завидев его, растягивает губы в улыбке, но Юнги не в настроении любезничать с соулмейтом — не отнимая руки от шеи, он ударяет Пака коленом по бедру и, не говоря ни слова, уносится вон из класса. Младший потирает больное место, спрашивая вслух: — Ему действительно надо было бить так сильно? Когда он поднимает взгляд, видит с десяток пар глаз, направленных на него. В головах одноклассников выстраиваются какие-то теории, и Чимин буквально может видеть их мыслительный процесс. Он улыбается. — Вы помните, что я обещал сделать, если услышу очередные дурацкие теории? — Никаких теорий, Чимин, — клянется Чон. — Мы просто все дружно возмущены тем, что нашего старосту вполне незаслуженно ударили за то, чего он точно не заслуживал вот ни разу.

***

Медсестра хохочет, и Юнги не может ей этого простить. Он клянется, что у него нет активной половой жизни, но от этого она хохочет пуще прежнего, заклеивая юношескую шею пластырями. Согласно плану Юнги, он должен был попросить пластыри, не оглашая своих причин, и самому заклеить надпись, но всё конечно же обернулось тем, что ему отказались отдавать нужный предмет, пока он не объяснит, как и для чего будет его использовать. Боги, для чего вообще можно использовать пластыри, помимо их единственного возможного назначения? Впрочем, школьной медсестре наверняка известны многие способы, любезно продемонстрированные ей особо тупоголовыми школьниками. — Вот и всё. Попроси своего соулмейта поменьше фантазировать о тебе в учебное время. Медсестра встаёт со слишком высокой, по мнению Юнги, койки (носки его обуви едва достают до пола) и проходит к своему столу. — Не могу. — Неужели тебе ещё неизвестна личность твоей родственной души? — Нет, — Юнги против воли отводит глаза. — Выглядишь так, будто врёшь. Впрочем, меня это не касается. Ступай, урок уже начался. Скажешь, что это я тебя задержала. Юнги пользуется советом медсестры, но не первым, а вторым. При всём желании он не мог просто отвести Пака на разговор и прямо сказать ему: «Видишь ли, мы всё же соулмейты, и твои грязные мысли оказались на моем теле, можешь так больше не делать?». В конце концов, это наверняка единичный случай. Возможно, Чимин и не фантазировал о нём вовсе, и эти мысли рождены случайно. Может статься и так, что Юнги безосновательно обвиняет Пака, и под «горячо стонет» он подразумевал нечто другое. Убедить себя, однако, ему не удается.