Макабр

Лёва сидел на кухне и курил. В последнее время он, как и Шурик, стал делать это намного чаще. Сказав, что он больше хотел курить, Бортник соврал бы. Хотелось ровно столько же. Просто теперь аргумент про здоровье уже не казался столь весомым, а Лёва перестал лелеять надежду дольше прожить, не погубив лёгкие. Неделю назад группой в относительно торжественной обстановке был утверждён день выступления и запущен обратный отсчёт. Уже завтра Лёва вновь ощутит это частично приятное волнение (пускай в этот раз оно и будет в коктейле с вяжущим страхом), а потом они поднимутся на сцену и наконец сыграют на публику, а не друг для друга. О костюмах беспокоиться не пришлось: Шурик сказал, что достанет их где-то. Лёва предлагал выступить в их старых, что уже давно пылылись в шкафу, находясь, однако, в приличном состоянии, но Уман загорелся какой-то идеей и даже слушать его не стал. Бортник не стал его распрашивать, доверившись вкусу друга. Страшно. Хоть идея первоначально и принадлежала ему, всё равно не хотелось прощаться с жизнью. А другой исход маловероятен. За всё время репетиций мнение Лёвы к их плану поменялось очень много раз. Теперь он был уверен, что хочет жить. И поговорить с Шуриком. Вспомни чёрта (хотя в этой ситуации Шурик - ангел-спаситель для него), он и появится. Из коридора послышался лязг ключей в замочной скважине, а после - скрип двери. Шурик ввалился в квартиру, по звукам, с чем-то тяжёлым. - Лёвка, я костюмы припёр! Лёва встал из-за стола и пошёл встретить друга. Бортник оторопел, когда увидел в руках у Шуры упрятанную в прозрачные чехлы белую ткань. Лёва отсторожно взял из рук Умана верхний костюм и стащил с него полиэтилен. Красивый, но всё ещё пугающий: сон слишком прочно засел в голове. - Ты будто призрака увидел. Не нравятся? - насторожился Шура. - Нет-нет, - заверил друга Лёва. - Очень красивые. Лёва взял из рук Шуры и остальные костюмы и отнёс их в комнату, пока Уман разувался. Аккуратно разложив их на диване, Лёва повернулся и встретился лицом к лицу с Шурой, изучающим его взглядом. - Шурик, да ты достал пугать меня так! - По какому поводу на этот раз нервы себе мотаем? - похоже, Шура и правда знал его лучше других. - А ты сам-то как думаешь? - фыркнул в ответ Лёва и, обойдя друга, направился в кухню. Шура ещё пару секунд стоял как вкопанный, пытаясь справиться с собой. Он-то тоже не железный: прекрасно понимает и даже разделяет чувства Лёвы. Просто в их отношениях должен быть баланс, и если Бортник паникует, Шура должен держать себя и его в руках. Развернувшись на месте, Уман направился следом за другом. Лёва сидел, прожигая взглядом столешницу. На другом конце стола находилась пепельница - значит, курил. Шура не хотел превращать их обеденный стол в стол переговоров, поэтому не стал садиться напротив, складывая руки в замок. Вместо этого он молча навис над Лёвой. Не выдержав ощутимого давления, Бортник поднял голову и встретился взглядом с кареглазым. - Попробую угадать, - серьёзно начал разговор Уман, отвечая на риторический вопрос. - Боишься завтрашнего? - Мне всегда нравились умные люди, - подтвердил предположение Лёва. Шура пропустил колкость мимо ушей. Нервно выдохнув, он опустился на корточки и теперь смотрел на Бортника снизу вверх. Лёва слегка опешил, и Шурик понял: теперь выёживаться не будет. Этот приём Уман начал использовать ещё лет двадцать назад. Напряжённый, переживающий о чём-то Лёва во всех вокруг видит врагов и начинает кусаться, боясь, как бы его не загрызли. Для разговора по душам стоит войти ему в доверие, показать, что ты на его стороне или хотя бы не представляешь для него никакой опасности. А дальше работает уже заложенная природой вещь: то, что меньше тебя, зачастую не вызывает страха. - Лёвчик, скажи, неужели лучше сдохнуть с пулей во лбу где-нибудь в переулке? Или в лесу, как Андрей? - при упоминании Звонкова по телу Лёвы пробежалась стая мурашек, и он, нахмурившись, ещё сильнее помрачнел. Шура, заметив это, быстро поправился: - Я имею в виду.. Ты был прав, когда предложил эту убойную во всех смыслах идею. Так мы умрём не за просто так. Мы докажем им.. Шура замолк, так и не подобрав нужные слова. Вот Лёвчик обязательно бы сказал что-то красивое и понятное: ему проще в этом плане. Шура, хоть и чувствует настроение, окраску того, что хочет сказать, но не может выразить это. А Лёва - поэт. Не по профессии - просто по складу ума. - Помнишь песню Самойловых? - решил зайти с другого конца Уман. - "Не прячь музыку.." - Опять песенки петь будем? - скептически скрестил руки на груди Лёва. - В прошлый раз ты это начал, - развёл руками Шура. - "Она опиум для никого.." - "Только для нас", - закончил Лёва, как под дулом пистолета, только под давлением затянувшейся паузы и строгого взгляда друга. Шура сам не понял, почему уговаривает друга пойти на смерть. Может, просто не хочет делать это в одиночестве? Получается, он эгоист. Или не хочет делать это без Лёвы? Тогда это уже каприз ценою в жизнь лучшего друга. К чёрту. - Лёвчик, не прячь музыку, - совсем как-то жалобно завершил Шура. И посмотрел Лёве в глаза. Они вновь горели. Практически тем же огоньком, что и в момент, когда Бортник впервые предложил всё это, а Шура согласился. Различие лишь в том, что он стал тусклее. Будто воздух между огоньком и Шурой наполнял дым. - Спасибо, Шурик, - слабо улыбнулся Лёва. Он получил именно то, что хотел. Его решение, опоры из-под которого были вымыты волнениями, укрепили. Конструкция вышла не самой надежной - завтра к вечеру наверняка уже развалиться. Но завтрашний вечер не наступит. И послезавтрашний. И послепослезавтрашний. А значит, его решению ничего не грозит. - Шурик? - М? - откликнулся Шура, до этого собиравшийся встать. - Давай фильм посмотрим? Помнишь, мы давно хотели, но всё откладывали? Шура на пару секунд задумался, вспоминая, что за фильм имеет в виду Лёва. - Какой? - уточнил Уман, насчитав порядка десяти таких. - Любой. И не один. Решив, что отоспятся на том свете, фронтмены до глубокой ночи сидели напротив телевизора, громко обсуждая сюжет и героев. Кажется, были и другие темы для разговоров - все до одной пустяковые. О важном уже наговорились. Первым, осилив три фильма, срубился Лёва. Под мирное посапывание под боком Шура хотел посмотреть и четвёртый, но появилось ощущение, что он не дотерпит до конца: уснёт где-нибудь на середине фильма. Начинать что-то, что точно уже не закончишь, не хотелось. Да и без Лёвы не так интересно. Шуре-школьнику всегда было сложно уснуть в последнюю ночь каникул. Само осознание, что ещё долго не удастся ложиться с рассветом, было неприятно. Глядя на светлеющее небо, Шура вспомнил это противное чувство, которое с годами должно было смениться осознанием того, что по ночам действительно нужно спать. Так и было. До настоящего момента. Теперь же Уман прекрасно понимал мелкого Шурика.

***

Ужиться с Яном труда не составило: он не требует многого, чаще всего сидит в выделенной ему комнате, не отсвечивая. Борис порой заходил к нему, просто чтобы проверить, всё ли в порядке и жив ли он там. На что Ян лишь демонстрировал исписаннные ручкой листы или ноутбук с открытой на нём знакомой программой. Но как только на кухне или в репетиционной начиналось что-то, совсем отдалённо напоминающее светскую беседу, Ян был тут как тут: постоит несколько минут, перекинеться парой слов с ребятами и, будто чувствуя настроение компании, решит, стоит ли ему оставаться или лучше ретироваться. Проводить этот вечер в одиночестве Борису точно не хотелось. Макса он не нашёл в его комнате. Интересно, куда и когда ушёл? Прошлое его такое исчезновение закончилось не очень хорошо. Хотелось позвонить, просто чтобы было спокойнее, но Борис решил, что Максим не маленький мальчик, а взрослый мужик. Ну ладно, взрослый мальчик. Однако Лифшиц всё равно позвонит, если Макс не объявится в течение получаса. Таким образом, Ян стал последним кандидатом на роль приличного собеседника и, в отличии от Лакмуса, нашёлся там, где и должен был быть. Николенко спешно перебирал какие-то бумажки, подобные десяткам, что раскинуты по полу, параллельно что-то печатая на ноутбуке. Стук в дверь он проигнорировал, поэтому Борис, решив, что, имея статус хозяина этих хором, может войти и без разрешения, нарушил его покой. Однако Ян либо притворялся, либо действительно не замечал бырабанщика. - Ян? Наконец оторвав глаза от экрана, Ян взглянул на вошедшего. - О, Борь, привет, - немного рассеянно отозвался Николенко. - Что делаешь? - Борис поднял одну бумажку с пола и заинтересованно взялся за изучение написанного. Стихотворение. Достаточно лёгкое и мелодичное. В строчках узнавалась рука Яна, но Борис готов был поклясться, что до этого не видел и не слышал этого. - Решил все идеи, что сгенерировал мой мозг за всё это время, сохранить, - устало ответил Ян. - У меня есть друг, никак не связанный с музыкой. Я ему всё, что есть, скину. Может, наступят времена почище. Борис улыбнулся удачной отсылке и, присев, вернул лист на прежнее место. Яну сейчас явно не до него. - Удачи. И спокойной ночи, - на выходе пожелал Лифшиц. - Борь, постой. Борис, не ожидавший оклика, по инерции шагнул за дверь, но тут же развернулся. - Я обсудить кое-что хотел, - объяснил Ян, закрывая ноутбук. Борис вернулся в комнату, плотно закрыв за собой дверь, и присел на пол, расчистив место от бесконечного количества листков. Ян, морщась, наблюдал за тем, как рассортированные им рукописи мешаются между собой. - Что случилось? - Помнишь, как меня в новостях на тот свет отправили? - спросил Ян, вглядываясь в глаза Борису. - Такое сложно забыть. - Так вот, - Ян поправил стопку листов, находившуюся у него под левым боком. - Мы тогда так и не пришли к выводу, зачем им это. - У тебя есть предположение? Ян кивнул. - Мне кажется, они могли передать ложную новость не просто для указания на несуществующий факт. Возможно, им это надо, чтобы устрашить таких, как мы. Отбить любое желание действовать, а после довести до повешения в собственной ванной. - Тогда мы поступаем против их воли - по сути, всё верно, - ответил Борис. - Не это главное, - возразил Ян. - Есть ещё одна вещь: получается, телек врал. Не все они мертвы. Борису понадобилось пару секунд, чтобы обработать, что сказал Ян. - А что, если Андрей.. - Нет, - грубо прервал Ян, мотнув головой и в один миг руша все надежды Бориса, которые только что сам построил. - Вспомни: мы же сначала узнали это от Насти. Точнее, Шурик узнал. Борис опустил глаза в пол и кивнул, поджав губы. Его окутала противная злость на Яна: зачем весь этот разговор нужен был? На рану соль посыпать? С другой стороны, Ян об Андрее и не заикался, это Борис встрял. - Спасибо, что выслушал, - Борис поднял голову на Яна, и тот примирительно улыбнулся. - Может, ты тоже хочешь что-нибудь сказать? - Нет, наверное, - спустя пару секунд пожал плечами Борис. Лифшиц, кряхтя, встал с пола и направился к выходу. - Вот теперь точно спокойной ночи, да? - из вежливости спросил Борис, хоть никто из них спать сейчас не собирался. - И тебе, Борь. И Максу передай, - ответил Ян и вновь погрузился в работу. Закрыв за собой дверь, Борис почувствовал, как у него с плеч упал тяжеленный груз. Хотелось поскорее покинуть место, где состоялся пусть и интересный, но не очень приятный разговор. Борис направился в комнату Макса. Мало ли, по какому-то волшебству, он окажется там и составит Лифшицу компанию на сегодня. Было бы очень здорово, учитывая, что именно в такой компании Борис хотел бы провести больше времени, чем один вечер. В комнате всё ещё было пусто. Никакого волшебства не случилось. Все вещи, в отличие от комнаты Яна, находились на своих местах. Гитара, опершись на стену, расстраивалась в углу: на репетициях Максу позволяли играть лишь на басу, поэтому после них, когда появлялось время, Лакмус с упоением перебирал струны простой акустики. Стул не переквалифицировался в шкаф, как у Бори. На столе стоял закрытый ноутбук, а на нём лежал лист бумаги тетрадного размера. От нечего делать Борис, прикрыв входную дверь, прошёл глубже в комнату и подошёл к столу. Взяв в руки лист, Лифшиц изучил содержимое: синей ручкой достаточно крупным почерком было выведено одно слово - "Крыша". Покрутив бумажку и убедившись, что на обратной стороне пусто, барабанщик положил лист обратно и, захватив из шкафа Лакмуса первую попавшуюся кофту, направился за своей джинсовкой.

***

Пора приятной прохлады на улице уже прошла, и теперь холод пробирал до костей. Повезло, что ветра не было: иначе находиться за пределами помещения стало бы просто невыносимо. Максим смотрел на вечерний город. Огоньки окон однотипных домов и фар машин радовали глаз. Раньше Лакмус не видел в этом никакой романтики: огни и огни - ничего особенного! У каждого своя жизнь, и Макс, у которого была своя, не видел смысла в том, чтобы наблюдать за другими. Но сегодня что-то в нём перещёлкнуло. Теперь он с чувством умиротворения смотрел на город, постепенно затихающий и отходящий ко сну, и ждал заката. Солнце уже подошло к горизонту - вот-вот начнёт тонуть в нём. Сзади раздался скрип: металлическими дверьми редко кто пользовался, поэтому годы, которые они уже находятся здесь, брали своё. Максим не стал оборачиваться: если это тот, кого он ждёт, то он сам подойдёт, если же нет - поднимется шум. Но шума не последовало, и Макс, заслышав приближающиеся шаги, улыбнулся себе. На плечи ему упала кофта, в которую Лакмус тут же укутался, согревая замёрзшие руки. Гость не сел подле него - он прошёл дальше, опасно близко подходя к краю крыши. - Не подходи к краю, - предостерёг Лакмус. - Я не упаду, - самонадеянно ответил гость. - Увидят суицидника - ментов вызовут, - объяснил Максим, делая глоток прямо из горла увесистой стеклянной бутылки. - Ничего себе, у нас сухой закон отменили? - удивился, присаживаясь рядом, Лифшиц. - Ну типа. Солнце уже одним своим краем коснулось линии горизонта. И голубое небо стало приобретать ярко-рыжие оттенки. Оно сегодня практически ясное - интересно, будут ли звёзды? От Максима неприятно несло виски. Борис не любил алкоголь крепче вина: не было у него цели напиться, а потом и спиться. Одним движением руки Лифшиц попросил бутылку и, получив виски, сделал небольшой глоток. - Какая гадость, ничего приятнее не нашёл? - поморщился барабанщик, возвращая другу пойло. В ответ Максим лишь поднял уголок губ и, сделав ещё один глоток, убрал бутылку куда-то за спину. Борис должен признать, что, несмотря на всю противность жидкости, ему стало лучше: алкоголь грел изнутри да и запах виски уже не так сильно бил по рецепторам. - Страшно? - будто не в тему, ляпнул Борис, заглядывая в глаза другу. Максим сильнее закутался в кофту и поёжился: алкоголь, конечно, делал своё, но всё равно было свежо. - Думаю, всем страшно. - Есть ли что-нибудь, о чём ты жалеешь? Что не успел сделать? - не унимался Борис. Ему действительно нужно было поговорить. - Таких вещей много, - серьёзно ответил Лакмус. - Но конкретно сейчас я жалею, что не сказал кое-что одному человеку и уже не скажу. Максим посмотрел в глаза Борису, и Лифшиц увидел в его взгляде, слегка помутневшем от алкоголя, нежность вкупе с усталостью. Тоскливая смесь. - А ты? - перевёл стрелки Максим, возвращаясь к созерцанию заката. - Не знаю, - честно ответил барабанщик. - По правде, я пока слабо осознаю происходящее. Максим кивнул: в какой-то степени он понимал Бориса. Смерть не казалась настолько близкой, не дышала в затылок. Даже когда не стало Андрея, она была ближе. И стоило бы радоваться: может, его ощущения не врут и они действительно смогут завтра вновь подняться на эту крышу и посмотреть на уходящее за горизонт солнце? Но Смерть хитрее. Наверняка она всё-таки стоит у него за спиной, просто надела плащ-неведимку, как у Поттера. Да, было бы не плохо сейчас воззвать к Гарри, как это сделал когда-то Саша Васильев. Но ведь и он тогда не получил ответ. Точнее, получил, и даже не один. Но ни одного от Гарри. Больше всего на правду смахивает ответ Макаревича - да, наверное, Поттер, взглянув на эту всю фигню, так и ответил бы. Только за пределами книг и фильмов, конечно. Солнце скрылось за горизонтом. О его присутствии на небе в прошлом теперь напоминала лишь сиреневая полоска, параллельная земле. Она плавно переходила сначала в голубой, потом в синий. Да так красиво, будто кто-то на местах стыков цветов провёл по акварели влажной кистью. - Спасибо тебе, Борь, - прервал затянувшуюся тишину Лакмус. - За что? - непонимающе вскинул бровь Борис, поворачиваясь к другу. - Неважно, - ответил Максим, не желая разъяснять что-либо. Жаль, что Боря не понял. - И тебе, Макс, спасибо, - немного помолчав, произнёс Борис. - За всё. Боря загадочно улыбнулся, глядя Максу в глаза. Лакмус тоже оживился, продублировав его улыбку. Лифшиц отпраздновал свою победу в "Угадай-ке" ещё одним глотком виски, вновь морщась. Барабанщик предложил напиток, который уже перестал казаться столь противным, Максиму. Тот лишь мотнул головой, давая понять, что ему уже хватит: и так язык начинал по-тихоньку заплетаться, а голова - ходить кругом. В любом деле нужна привычка и пить много сразу тяжеловато. А им ещё завтра концерт играть. Борис резким движением взболтнул янтарную жидкость в бутылке. - Прилично ещё осталось - куда денем? Максим нахмурил брови, изображая усердную умственную деятельность. - Янчика споим. Где он? - У себя в комнате. Работает, - ответил Борис, личный секретарь ЯнЮрича. - Похуй. Абсолютно, - Максим с трудом встал, пошатнулся, но всё-таки сумел поймать равновесие. - Всю жизнь работал. Можно и выпить разок в приятнейшей компании. Лифшиц встал с меньшим трудом: его ещё не накрыло, да и выпил он не так много. Подхватив Макса под локоть, чтобы тот, не дай Бог, не врезался ни в какой косяк (красного следа на щеке достаточно), Борис повёл его к лестнице, осознавая, какое испытание им предстоит. - Он и пьёт всю жизнь, - поспорил Лифшиц. - Похуй, - повторил Максим и замолк, сосредоточив всё своё внимание на злосчастных ступеньках. Пару раз Лакмус оступался, но не падал, крепче вцепляясь в Бориса, более твёрдо стоявшего на ногах. По крайней мере, Максу казалось, что это произошло пару раз. Борис же сбился со счёта. Лакмус каждый раз извинялся. Сначал барабанщик отвечал ему что-то вроде "Ничего-ничего", или "Да ладно тебе", или "Аккуратнее", или "Сосредоточься, блять", но после - просто молча кивал. Да, Борис не планировал так провести вечер. На самом деле, он вообще ничего не планировал. Главным условием для него была компания в лице рыжей суеты. Ян, с радостью принявший дар в виде полупустой бутылки виски и по такому поводу пригласивший их к себе на "посиделки", тоже прекрасно вписался в концепцию его вечера. Борис ничего не планировал, но поздно ночью засыпал с мыслью, что всё сложилось так, что лучше, наверное, и быть не могло, учитывая завтрашний день.