Доброе утро

      В отношениях Олег не любил устанавливать правила – они ограничивали, душили, не давали раскрываться в полной мере, и все сводилось к мрачному недоверию, гнетущему и наводящему атмосферу раздора и безразличия, однако во всех правилах были исключения, и в этой принципиальности Олега тоже. Он никогда, ни за что, ни по каким причинам не позволял Птице находится на кухне, особенно рядом с плитой, особенно если она была включена, одному. Контролировать Птицу было невозможно, да и Волков не то, чтобы претендовал, однако это касалось почти всего, кроме кухонной зоны, где Олег негласно считался хозяином, и за лапами Птицы, пытающимися что-то взять, что-то сделать, куда-то тянущимися, наблюдал едва ли не третьим глазом, не позволяя самовольно творить безобразие. Это было обговорено в самом начале выстраивания их отношений, Олег расставил точки над i везде, в том числе и по границам, которые требовали соглашений, разъяснений, насколько бы сильно они не устраивали Птицу, в некоторой степени у Олега в руках было цепь власти. Особенно это проявилось в процессе попыток примирения и сближения, когда доверие по крупицам возвращалось, но все еще не было полноценным, и Волков больше для себя держал Птицу в узде, не позволяя выходить за рамки очерченного.       Сейчас все было по-иному, однако некоторые правила оставались нерушимыми, будто приравнивались к непреложному обету. Олег держал слово до конца – это он сам пообещал Птице в совершенно другом контексте, но справедливо применял везде. Кухня для него была святой святых, некой отдушиной. Птица возмущался, пытался манипулировать, давить, угрожать и участвовать в единоличных показательных выступлениях, чтобы добиться самостоятельного доступа к кухне и прочим запретам, но Олегу, хватившему уже обожженной Разумовским руки об электрическую плиту и едва ли не схватившему инфаркт в свои тридцать три, будто было все равно. Принципиальность въелась под кожу и демонстрировалась одним взглядом – как Олег сказал, так и будет. По крайней мере, пока не будут сожжены последние мосты между ними и пока хрупкое доверие, болтающееся на тонкой нити, не станет прочным, засядет крепко в сердце деревянной толстой занозой, чтобы не вытащить, не расщепить, дать пропитаться собой. Но Волков чувствовал, что вот-вот, что ему на самом-то деле уже все равно, насколько близко он подпустил Птицу, насколько рискованно давать второй шанс официально, разламывая стеклянные дорожки прошлого, ведь самому уже до зуда хочется забыть обо всем, расслабиться, почувствовать, что теперь-то они оба на своем месте.       Запреты, ограничения, принципиальность Олега бесила до неимоверности, ведь у Птицы всегда были развязаны руки, он всегда делал то, что хотел, и не то, что Олег, Сережа не мог повлиять на то, что творил демон. Птица поступал ровно так, как считал нужным, не считая необходимым ставить в известность или обсуждать, тем более, какая разница, он все равно сделает по-своему. Потому находиться «под колпаком» было неуютно, но с каждым разом, с каждым шагом к восстановлению взаимоотношений, сближению и новому знакомству Птица чувствовал, что невидимые путы на руках ослабевают, почти рвутся пополам, освобождая. И все это касалось абсолютно всего, кроме гребанной кухни. Почему-то именно этот факт, обычный, бытовой, Птица ненавидел большего всего – он считал себя самостоятельным, чтобы что-то сделать, считал себя достаточно уверенным в себе и смекалистым, чтобы без лишних рук и помощи справиться с какой-то простенькой едой, он ведь не ребенок, не беспомощный человек. Обожженная рука стала неплохим показательным фактом, что все же без присмотра Олега на кухню лучше не соваться. Птица еще долго обиженно смотрел на покрасневшие опухоли на ладони, неприятно покалывающие, и, конечно, виноватым себя не считал, предпочитая выместить боль и обиду на Волкова («Ты же меня не предупредил!»), который лишь раздраженно вздыхал и обрабатывал охлаждающим гелем кожу, даже не пытаясь прокомментировать параллельно с нарочито громким возмущенным шипением и вздохами.       Однако Птица в итоге смирился с тем, что хотя бы где-то ему запрещено что-либо. Это не означало, что он не нарушит запрет, однако после полученного ожога и желания как такового не было, рука проходила долго и неприятно, а фантомные выстрелы в ладони лишь напоминали о неосторожности Разумовского. На какое-то время Олег расслабился и перестал быть излишне строгим к Птице в отношении своего «детища» – позволял быть там, сидеть и смотреть, как сам Волков готовит, иногда даже давал Птице первую пробу, чтобы проверить на соль, сахар и прочие ингредиенты. Олег быстро оттаивал, раздражение сходило на «нет» по щелчку пальцев и, казалось, что он и вовсе забыл о ситуации, произошедшей несколько недель назад. Птица, естественно, пометил это для себя, довольно улыбаясь, как чеширский кот, стоило Олегу отвернуться. План созревал в голове молниеносно, будто был вызубрен на подкорке, и нужно было только вспомнить детали. Внутри разгорался прежний пожар, предвкушение и воодушевление затапливало, и вместе с тем несвойственный страх за оплошность пробуждался где-то в недрах темной души, спрятанный за многослойной, нарочно выстроенной стеной-блоком от эмоций. Но вспыхнувшее горячей волной желание сделать задуманное было гораздо сильнее ярких спонтанных эмоций, которые Птица всегда игнорировал, тем более его кредо «цель всегда оправдывает средства» работало даже здесь.       Олег просыпается от грохота, звук которого эхом прокатывается по квартире. Хреновая звукоизоляция обостряет все звуки, и раздавшийся где-то в другой комнате шум оказывается едва ли не похожим на взрыв фейерверка. Наверное, поэтому Волков подрывается с прохладных смятых простыней, словно ужаленный, сразу замечая пустующую сторону. Мозг, несмотря на резкое пробуждение, активно работает, составляет два плюс два и сразу же рисует самые ужасные картинки, которые только можно представить. Олег не паникер, нет, однако тут же вспоминается ситуация с рукой, и беспокойство о Птице тут же оттесняет неудовольствие и даже негодование, так как падающую посуду Олег не перепутает ни с чем. Он одевается спешно, буквально хватая первые попавшиеся вещи, разбросанные вчера вечером, едва ли понимает, что набрасывает на плечи не свою футболку, а рубашку Птицы. Тянет носом, будто пытается почувствовать запах гари и приблизительно рассчитать масштаб катастрофы, осматривается, словно пытаясь оценить, что поможет убрать Птицу с кухни, пока там не произошло чего-то более опасного как для него самого, так и в целом для квартиры, а потом, не думая, быстро идет до кухни, петляя коридорами и нарочно громко шлепая босыми ногами по полу, будто намекая Птице, который явно услышит звуки шагов,: «Лучше отойди и не рыпайся, я уже иду». Однако, несмотря на то что пока Олег добирается до кухни, он успевает придумать 1000 и 1 вариант, что заставило Птицу нарушить запрет и до какой степени ужаса он довел кухню, Волков не чувствует запах чего-то сожжённого, не видит темные клубы дыма и не слышит отборный трехэтажный мат. Олег, конечно, не орнитолог, но за долгое время успел изучить Птицу достаточно, чтобы понимать и слышать его.       На кухне тоже оказывается ничего не взорвано, не сметено, все более или менее в порядке, и только на полу валяется сковорода, явно только что использованная, поскольку на светлом полу видны несколько жирных капель, на столе по всей поверхности рассыпана мука, со столешницы свисает разломанная скорлупа. Олег смотрит на это безобразие несколько минут, молча, будто тянет время, давай то ли себе, то ли Птице возможность или сбежать, или придумать, что сказать (себе) и объясниться (Разумовскому). Олег шарит карими, еще сонными глазами по всей кухне, подозрительно щурится, ищет подвох, что-то, что оставил бы после сегодня взрывоопасный Птица, однако ничего горелого, никакой золы и никакого намека на обычно устраиваемый им на кухне ужас Олег не находит, поэтому взгляд цепляется за Птицу. Он уже успел бегло его осмотреть на наличие возможных травм – свежи воспоминания о руке, уже зажившей, но, тем не менее, пострадавшей, однако теперь осматривает тщательнее, и уголки губ дергаются в непроизвольной теплой улыбке, глядя на это восьмое чудо света: руки, человеческие, напрочь испачканы в желтке от яиц, муке, кусочки слипшегося теста застряли между пальцев, футболка с логотипом Арии, Олег хмыкает негромко и добродушно, понимая, почему он не смог ее отыскать, тоже безбожно запятнана мукой и маслом, рыжие волосы слиплись не то из-за влаги, скопившейся из-за напряжения и старания, не то из-за какого-то ингредиента. Проникающие через окно солнечные лучи ласкают усыпанную веснушками щеку, волосы отливают блестящей медью, и Волков слегка теряется, на секунду упав в восхищение. Кажется, он даже забыл, что хотел и зачем так мчался на кухню.       — И что ты тут устроил? — Волков окидывает взглядом кухню, пытается осмотреть плиту, но Птица стоит ровно перед ней, будто нарочно закрывая обзор. Олег понимающе усмехается, вспоминая, как точно так же, еще в юности, стоял перед Серым, закрывая неудавшиеся горелые блины. — У меня были планы на это утро, а ты тихо улизнул и даже не разбудил. — В глазах Олега добрые смешинки, он скользит по солнечной дорожке на щеке, считая веснушки, спрятанные под пару белых пятен от муки, ниже, на его же футболку, которая почти висит, открывая соблазнительный вид на острые ключицы и делая Птицу по-домашнему уютным, каким даже Олег, который видел разного Птицу, редко мог увидеть. И Олег смотрит, стараясь запомнить мельчайшие детали, пока тот не закрылся, облачаясь в более комфортные для себя одежды.       Птица смотрит ровно в глазах со всей присущей ему самоуверенностью, но зрачок слегка дрожит, волнение плещется в золотистой радужке. Олег считывает это на раз-два, но молчит, прекрасно зная, как много сил нужно Разумовскому, чтобы признаться в чем-то слишком личном и откровенном. Олег подбадривающе улыбается шире, скрещивает руки на груди и опирается на косяк.       — Я приготовил тебе завтрак! — Торжественно и гордо произносит Птица, превосходно владеющий своим голосом и мастерски пряча трусливую дрожь, будто опасаясь, что Олегу не понравится, что Олег выплюнет, что Олег скажет: «Готовка — это не твое, получилось ужасно, больше не подходи». Он скрывает это, ненавидит, когда Олег проницательно догадывается, поэтому готовится вспылить, включая защитный механизм, держа пульт управления на быстром старте. — Так что садись, не выебывайся и ешь, ты много сил потратил.       Птица ехидно усмехается. Даже при шатающих незнакомых эмоциях он остается самим собой, и Олег довольно щурится, уже будучи готовым померить Разумовскому температуру и проверить на наличие лихорадки. Олег еще с полминуты смотрит пронзительно на пернатого, будто что-то решает для себя, но в итоге молча кивает и садится, с интересом наблюдая за тем, как Птица возится, явно сдавленно матерится сквозь зубы, гуляющие слегка желваки выдают его с потрохами, но Волков терпеливо ждет. В голове красным неоном сигнализирует о тревоге мысль, спрятанная под покровами тумана, буквы плывут, не складываясь в слова, Олег хмурится, но сразу же выбрасывает ее из головы, слыша стук тарелки о стол. Он переводит взгляд и вздергивает брови, глядя на желтую, местами с корочкой кучу. Берет вилку, тыкает внутрь, словно проверяя состояние.       — Пробуй же скорее, я что, зря возился два с лишним часа? — Птица ворчит нетерпеливо и смотрит на Олега, уставившись в оба глаза. Нервничает, подмечает Олег, что неудивительно. То, что он не сжег вообще ничего, не иначе как чудом не назовешь. Но раздражения, злости, негодования нет, на их место пришли любопытство и искренняя заинтересованность. А еще мягкая, добродушная насмешка. Что можно было делать два с половиной часа, когда омлет готовится за двадцать минут? Но вопрос остается не озвученным, а Олег едва ли проверяет Птицу на терпение. Надо сказать, что оно никогда не было большим.       — Да ем я, ем. Кофе хоть нальешь? — Олег решает испытать не только терпение, но и судьбу, отрывается от изучения омлета и натыкается на почти свирепый взгляд Птицы, смотрит несколько секунд и заливисто, все еще слегка хриплым ото сна голосом смеется. — Понял-понял, сам налью. Ты вместо кухни решил меня испепелить?       — Сначала съешь, потом подумаю. — Бросает Птица почти обидчиво, но Олег знает, что это не более, чем игра, потому что стоит ему вновь опустить голову, как губы Птицы дергаются в кривой улыбке.       Олег кивает. Он знает, что Птица его не отравит, потому что, как минимум, он сделал бы это другим способом, куда более изощренным. Как максимум, эта горка желтой субстанции, которая по идее должна быть омлетом, неплохого цвета и пахнет аппетитно, накалывается сразу и даже местами текут несколько жидких капель масла. Выглядит как действительно вполне съедобный омлет. Олег еще немного крутит вилку перед глазами, краем глаза видит, как янтарные глаза щурятся не то недобро, не то с какой-то надеждой, усмехается и все же кладет кусок омлета в рот. Глаза Птицы будто загораются от ненормального предвкушения, он заламывает себе запястья, трет костяшки о костяшки, в волнении ожидая приговора. Олег думает, что такого Птицу хочется обнять и расцеловать за старания, за неожиданную заботу, за проявленное внимание. «Такой дурашка» – так думает Олег, жуя и проглатывая. Несколько секунду еще обдумывает, стоит ли говорить, что он не досолил, а потом поднимает взгляд и смотрит влюбленно, улыбается нежно. В голове полная неразбериха – несмотря на то, что Волков не показывает ничем свое удивление, он до безобразия ошарашен. Нет, он не считал Птицу безнадежным, но он не думал, что с первого раз у того без советов и помощи получится приготовить вполне сносный завтрак.       — Ты молодец, — в итоге после затянувшегося молчания говорит Олег, будто сделав это сразу, как заметил поникшие плечи. Птица внезапно расправляется, смотрит недолго широко раскрытыми глазами, совсем слегка сжимает губы, прикусывая, а потом улыбается так широко, ярко и солнечно, как никогда до этого. Олег бы сказал, что тот светится. — Правда. Это вкусно. — Олег показательно накалывает еще кусочек, уже больше предыдущего, и, глядя в глаза Птице, кладет в рот, пережевывает медленно, словно наслаждаясь. Птица же горделиво выпрямляется, смотрит все так же сверху вниз, но уже будто более благосклонно. Гордость за себя распаляется.       Птица искренне сомневался в том, что делает. Оставшись на кухне в совершенном одиночестве, Птица не ожидал, что его накроет паника от безысходности и всюду следующего вопроса: «И что ты будешь делать дальше?» Но сейчас он видит искренний, восхищенный взгляд карих глазах, безграничную любовь, которую Олег никогда не прятал, и абсолютный океан благодарности и гордости и понимает, что не зря затеял. Даже факт нарушенного правила, о котором Олег благополучно забыл, не радует, не заставляет все внутри трепетать так, как действительно настоящее удовольствие Волкова.       — Какой тебе кофе? — Внезапно спрашивает Птица, вновь прячась под ершистостью и ехидством. Олег смотрит на него удивленно, а Разумовский отворачивается, пряча порозовевшие скулы.       — Ты смутился?       — А ты знал, что вопросом на вопрос отвечать не вежливо? — Язвит в попытках себя защитить, при этом щеки горят от застигнувшего врасплох смущения. Олег за спиной мягко фыркает, но Птица не поворачивается, он не любит себя таким, особенно перед Олегом.       Птица слышит шум отодвигаемой тарелки, стула, слышит пару шагов за своей спиной. Олег не трогает, ждет, знает, что границы Птицы хрупкие, их надо осторожно прощупывать, но Разумовский сам, совсем слегка, будто только намекая, поддается назад, и Олег обнимает его со спины, кладет руки на живот, сцепляет в замок и жмется грудью к спине. Оставляет ласковый поцелуй на надплечье.       — Я тобой горжусь, — говорит в самое ухо, отодвигая пряди рыжих волос. — Ты, конечно, меня напугал, но ты молодец.       Олег любит хвалить Птицу, особенно когда есть за что, и сейчас это тот самый случай, поэтому он шепчет всякие нежности, которые раньше Птица терпеть не мог, шипел что-то вроде «Подотри сопли, что ты как размазня?» и уходил от ласки, а сейчас он тает от них, особенно когда знает, что заслужил, что он действительно постарался, что он приложил усилия и добился, чего хотел.       — Так какой кофе? — Птица поворачивает голову в бок, чтобы встретиться взглядом с Олегом. Волков задумчиво проводит носом по испачканной щеке Птицы, будто стирая остатки муки, а затем смотрит в глаза загадочно-хитро.       — Можем мы сначала умоем тебя, приведем кухню в порядок, а потом начнем учиться готовить, что скажешь? — Олег улыбается заманчиво. Раньше он бы ни за что не предложил, так как не хотел оказаться одним из неудавшихся экспериментов, сейчас он почувствовал тот разлом последних мостков, которых так долго ждал. Сердце бешено бьется в груди, и Олег прижимает Птицу к себе теснее, чтобы почувствовал жар, который это сердце разносит по телу, которое стучит с каждой секундой быстрее из-за него, благодаря ему. — А потом я покажу, как делать кофе из турки, и сделаю нам по чашке, м?       Птица прикусывает губу, чувствуя себя… окрыленным в самом метафорическом плане из всех возможных. Голова не кружится, а бабочки не порхают в животе, но в груди плотно и окончательно заседает чувство нужности, чувство доверия, полного и основательного.       — Звучит… неплохо. Хорошо, это звучит хорошо. — Птица замолкает резко, так как слова не подбираются, в голове каша, он не понимает, как они пришли к этому, но ему нравится. — Правда научишь меня готовить? А как же запрет?       — А он тебя разве остановил оказаться здесь, пташка моя? — И снова вопросом на вопрос. Птицы фыркает, прячет лицо за волосами. — Правда. Научу. Если хочешь, конечно.       — Хочу.