Всепоглощающие страдания

      Чувство безысходности. Каждый думает о чём-то своём. Невозможно понять ощущения другого, пока сам в них не побываешь. Помимо безысходности у каждого бывало плохое, самое ужасное время в его жизни. О нём и пойдёт речь дальше. Бесконечная, беспросветная тьма, которая преследовала его, с этого момента копилась, как энергия. Её нужно было куда-то выплеснуть, иначе когда-нибудь разорвёт. Но он держал. Держал это в себе с момента смерти отца. Ох, это был ужасный удар судьбы, начало его ужасного периода жизни. Он не был готов к этому, совсем. В любой другой момент, но не сейчас. В любой другой момент он мог бы хоть заплакать, но сейчас у него не получалось. Совсем-совсем, как бы ни хотелось. Это было ужасно. Всё было ужасно в этот момент. Сплинтер был самым лучшим близким, о котором можно было мечтать. В такие моменты кажется, что ты уделял папе слишком мало внимания, слишком мало обнимал, слишком мало целовал и говорил о том, что любишь, держа крепко за руку. Но было пусто. Эти мысли съедали Леонардо очень сильно, он чувствовал себя виноватым, что остальные трое не могли унять слёз, а он молча смотрел на могильную плиту с каменным лицом, как кукла. Да, Сплинтер был не молод, когда их усыновил, но не в шестьдесят же лет уходить из жизни. Кажется, это было наследственное. Или нет. Лео не помнит, он почти ничего не помнит из того момента, такие детали тоже вышибло. Старший сын помнит, как перевёл затуманенный взгляд на остальных братьев, которые захлёбывались в слезах, но он этого не слышал, потому что уши заложило. Юноша тяжело вздыхает и медленно отходит от дерева, под которым минут двадцать назад закопали гроб. Он убирает руки в карманы и смотрит на серое небо, понимая, что рая нет. В ином случае небо бы сияло голубым ярким светом, принимая к себе такого замечательного человека. Глаза сухие, как песок. Парень слышит приглушённо удар грома где-то со стороны города. Неужели он больше с ним не поговорит? Отец единственный знал о его проблеме. Точнее, о комплексе проблем, которые не давали спать ночами, они сейчас не дают ему заплакать, из-за них он должен уехать на месяц через неделю. Он обещал Сплинтеру заботиться о семье, когда его не станет, защищать, заменить им отца. Постараться это сделать.       «Очень хитрый ход, отец, — обращался он в мыслях к небу, пытаясь горько ухмыльнуться. — Очень хитрый... Ты ж знаешь, что я не могу нарушать обещания, пап... — тяжело выдыхает Лео, склонив голову на бок и закрыв печально глаза. — Теперь я не имею права их оставить, да? Я и так боялся, а теперь ещё не могу. Ты бы не хотел, чтобы я уходил за тобой, я знаю... Знаю... Честно? Мне страшно. Я так боюсь. И мне жаль. За многое. Но больше всего мне грустно, что я ни разу не назвал тебя папочкой, наверное. А я ведь хотел, не один раз, представляешь? Прости, что ничего не чувствую от твоей смерти, я уже выплакал всё до неё. Надеюсь, братья не будут на меня злиться за это, — он открывает мутные глаза, снова посмотрев на небо, которое ни на грамм не изменилось. — Если всё-таки я присоединюсь раньше, то прости. Я чувствую, что грядёт что-то ужасное. Либо вокруг меня, либо из меня. Надеюсь, я не превращаюсь из самого лучшего сына и брата в стыдливое посмешище», — он грустно усмехается, пожав плечом.       Его мысли прерывает Микеланджело, что аккуратно взял его за руку в кармане. Старший поворачивает голову к его мокрому лицу, молча пытаясь понять, чего тот хочет. Осознание приходит быстро. Леонардо вытаскивает его руку из своего кармана, берёт вторую, притянув к себе, и приятно обнимает, уткнув себе в груди. Тот снова начинает плакать, от чего грудная клетка гудит, в ней прыгают звуки его рыданий. Их настолько хорошо слышно, что такое ощущение, будто у синеглазого сердце не бьётся. Это страшно. Он гладит братика по дрожащей спине, прижимая к себе плотнее и нежнее, пытаясь согреть холодными руками, бездушной грудью и пустыми словами, которые он ему говорит в макушку. Что говорил — не помнил. Но это помогло. Кажется, Микки говорил, что любит его. Но он не помнит. Но помнит, как подошли остальные двое, тоже обняли его. Их сердца так быстро стучали, что было слышно в венах, что были на ладонях. Они выглядели такими несчастными и потерявшимися, хватались за старшего, как за спасательный круг, который потом выбросят, как только окажутся вне воды. Длинноволосый продолжает их успокаивать добрым нежным словом, ласковыми поглаживаниями по спинам и волосам, прося смотреть на себя, чтобы поддержка доходила лучше. Это работало. Они его слушали, как отца, принимая его слова за истинную правду. Несмотря на обещание взять себя в руки, они продолжали плакать, пока их глаза блестели, как и гроздья солёной воды. После этого воспоминания обрываются окончательно, но продолжаются на том моменте, когда Леонардо заходит в булочную. Точно. Он пообещал им купить в этот день любимую выпечку и сделать зелёный чай.       Отец не был бедным, а даже наоборот, он оставил им в наследство хорошее количество денежных средств. Но настоятельно просил Лео не думать, что им этого хватит на слишком долго. Нужна работа. Учитывая, в какую копейку им выходят медикаменты для старшего, этих денег и правда может не хватить. Это пугает. Поэтому первым делом Леонардо уговаривает каждого отказаться от двухэтажного дома и всем вместе выбрать другой, одноэтажный, который будет явно дешевле. Они не спорят с ним. Им нет восемнадцати, но зато есть доверенность отца.       Это было начало. То, с чего началось его ужасное время и продолжаться будет очень долго. Предыстория досконально ясна, вторая точка отчёта: отец умирает от болезни. Теперь мы в настоящем. Тот момент, когда юноша возвращается в их одноэтажный дом после месячного лечения. Почему смерть отца вторая точка, а не первая? А вот, что случилось с Леонардо до этого: его ударили по голове. И нет, он не помнит кто это сделал, что было до и после. Помнит, как проснулся в больнице, пока доктор проверял его состояние. Там был отец. Всё такое мыльное, лица будто пустые, а голоса словно в воде аквариума. Когда врач склонился к нему, то он расслышал свой диагноз:       — Черепно-мозговая травма, — потом тот снова выпрямился и продолжил говорить со Спринтером, который его внимательно слушал. Потом парень снова заснул. Как же болела голова, это кошмар.       Оказалось, настоящий кошмар начнётся позже. Удар не повредил его физическому здоровью, но вот психологическому... Психиатр выписал ему таблетки для головы, чтобы его проблема не прогрессировала. Всё было как в тумане, но ему было страшно впервые в жизни. Руки так тряслись, а ещё казалось, будто в темноте были глаза с подтеками. Но там ведь никого не было, правда? Как же было страшно, как он боялся. Папа его даже не узнал сначала, но попытался успокоить, объяснить, что с ним происходит. Травма повлияла на его мозг, и теперь ему нужно лечить себя таблетками, чтобы больше не бояться и не трястись. Когда парень осознал всю ситуацию и смотрел на всё снова трезво, то понял, что с ним. Он болен. И теперь психиатр — его постоянный друг на ближайшие месяцы. Всё было не так плохо, для семьи он остался тем же, скрывая свои кошмары, панические атаки и психозы, которые сначала случались из-за плохого сна, а теперь после осознания и смерти старшего родственника. Понимание, что странные голоса и силуэты в далеке — это галлюцинации, а многие фразы, воспринятые не так, вербальные иллюзии, заставляет тебя перестать доверять самому себе. Месяц в другом штате не сделал ему лучше. Вместо одной привычной баночки таблеток он получил целых три: транквилизаторы, антидепрессанты и нейролептик. Да, вальдоксан работал, кошмары сниться перестали и настроение улучшилось, но на фоне остального это вообще ничто. Он ужасно устал, ещё сильнее. А по приезде домой его ждёт первый день на работе в кофейне, три брата, которые считают, что он в полном порядке, учёба в колледже. Не хочется.       Он ехал домой на поезде, смотря без конца в окно. Вещей было с собой мало. Такое ощущение, что таблетки весят больше. Парень устало облокачивается на руку, смотря на небо. Вдруг с ним начинает говорить сосед по купе, что ел минут десять. Тоже молодой человек, но не подросток, ему было лет двадцать пять, но ел за двоих.       — Хей, чувак, — он ловит на себе его взгляд, поэтому продолжает. — Ты с начала пути ничего не ел. У тебя нет, что ли? — тот кивает и снова смотрит в окно, не желая тратить силы на бессмысленные разговоры с каким-то незнакомцем. — Хочешь поесть? Угощаю, — человек добрый, но эта "настойчивость" раздражает Лео, он сжимает руку на штанине под столом и тихо шипит:       — Не трогайте меня, пожалуйста, — собеседник быстро соображает и больше к нему не лезет.       «Такой приставучий, — хмурится он. — Не видно, что мне всё равно? Надо было сказать, что мне совершенно всё равно. Ай, сил нет даже на это. Чёртов атаракс, я опять хочу спать. Нельзя, ещё вещи сопрут. Или этот добряк полезет вещи шмонать. Нет-нет. Я не буду спать, — он зевает, закрыв глаза на несколько секунд, затем щепает себя через одежду за стёгно, поэтому открывает глаза. — Нельзя спать. Посижу пять часов, никуда не денусь. Всё супер».       Но он заснул в следующие двадцать минут, потом лёг в свою руку, качаясь от качки поезда. Благодаря антидепрессантам его сон не изматывал, а действительно давал отдохнуть. Как же он скрывал свои синяки под глазами? Очень просто, с помощью консилера. Пришлось прибегнуть к косметике, чтобы выглядеть не как труп. Его кожа из-за отсутствия витаминов стала ещё сильнее бледнеть, а синие вены видны под кожей даже на пальцах.       Не успел он переступить порог дома, как Микеланджело запрыгнул ему на шею, обняв тем самым:       — Лео! — улыбался тот, явно соскучился по старшему брату, который придерживал его за спиной второй рукой. Был бы он рад сказать, что скучал, но действие атаракса не позволяет ему хоть что-то ощутить сейчас. — Блин, этот месяц был ужасно долгим! — он слезает с его плеч, взяв из его рук сумку. Леонардо дёргается, слыша краем уха удар таблеток о стенки баночек. Он выхватывает сумку обратно, прижав к себе.       — Я сам, — тот вопросительно смотрит на пришедшего, но снова улыбается. — Донни и Раф ещё не вернулись?       — Нет, но у них последняя пара, должны подойти в течение минут тридцати, думаю. Ты голоден? — эта фраза злит пришедшего, что начинает снимать обувь. — Кстати, я тоже работу нашёл.       — Молодец. Нет, я не голоден, — парень крошки во рту не держал со вчерашнего вечера. В клинике его заставляли есть через тошноту, теперь он к еде не притронется ближайшее время. — Куда устроился? — они вдвоём проходят к комнате Лео, куда тот просто кидает сумку и сразу закрывает, чтобы тот не заглядывал лишний раз.       — В пункт выдачи товаров, — улыбается конопатый, взяв брата за холодную руку. — Эта работа лучше той, что выбрал ты, — синеглазый молча смотрит на него, затем хмурится, переспросив, когда перебил, с лёгкой грубостью в голосе, что вызывает у светловолосого очередной удивлённый взгляд, только теперь с нотками грусти.       — Что ты сказал? — младший сжимает его руку мягче, будто ему стыдно.       — Я говорю, эта работа легче той, которую выбрал ты, но, думаю, она тоже поможет, — Микки не искажает свою фразу, только договаривает. Опять сознание Лео с ним играет, поэтому ему приходится извиниться за грубость.       — Извини, что перебил, — он второй рукой гладит братика по волосам. — Любая помощь не лишняя, так что отлично. Не перетрудись, — младший слишком добродушный, поэтому его грусть тут же испаряется, он тащит вернувшегося к дивану и усаживает.       — Постараюсь, — улыбается тот во все зубки и садится рядом. — Я подумал над твоими словами.       «Какими словами? Я ему что-то говорил? Я не помню. Агх, как это раздражает, я ничего не помню за последнее время. Надеюсь, это не что-то важное, — он неосознанно сжимает штанины, спокойно глядя на сидящего рядом. — Лицо довольное, не думаю, что это что-то настолько важное. Что я ему говорил перед отъездом? Что вообще в тот день было?»       — Я через год подам документы в колледж на дизайнера, а в этот лучше буду работать. Всё-таки оставаться без образования совсем не здорово, — он трёт шею, посмотрев вниз. — Да и Донни мне совет дал...       «Ну конечно, мои слова в пустоту, а как Ди стал советовать, то всё, он прав. Его стоит слушать, правда. Отлично, — злится парень, повернув голову к телевизору насупленно. — Я ж ничего не знаю о жизни, совершенно. Действительно, зачем слушать психически больного человека? Он же больной урод».       — А ты что думаешь? — Леонардо возвращается в реальность и поворачивает голову к светлому лицу.       — О чём? — тот дует щёки на этот вопрос.       — Ты опять меня не слушаешь, Лео! Блин... Я думаю, что если я отучусь на дизайнера, то смогу устроиться на работу и смогу приносить ещё больше. А во время учёбы тоже буду работать, как ты, — синеглазый отрицательно мотает головой.       — Нет, либо учёба, либо работа, Микки. Не надо смешивать, за это тебе твоё здоровье «спасибо» не скажет.       — Но ты ведь сейчас так делаешь, — с непониманием хлопает он глазами.       — Потому что больше некому будет. Слушай, я не спал с ночи, просто послушай меня и всё, — пассивно злиться старший и кладёт руки на живот. Младший садится рядом, приобняв его за руку и положив голову на плечо.       — Иди поспи. Я тоже, когда не высплюсь, могу быть злым. Это нормально, — Лео отводит взгляд, нахмурившись.       «Да что ты знаешь? Нормально уже ничего не будет. Со мной точно. Я бы прямо сейчас себя проткнул чем-нибудь громадным, — он ложится головой младшему на голову, прикрыв глаза. — Если антидепрессанты помогут, то я посплю нормально. Надеюсь, что не проснусь. Месяц просидел в клинике, у меня нос забит от запаха спирта».       Его мысли прерывает звук открывания двери, младший встаёт, потащив того за собой, но отпустил, чувствуя, как тот медленно перебирает ногами.       — Лео вернулся, — улыбается он пришедшим двум, убрав руки за спину. — Круто, да? — Донни подходит к старшему первый, с улыбкой приобнимает.       — Ну что? Что доктор сказал? — спрашивает он, отстранившись. Лео отводит глаза, начав говорить.       — Сказал, что это последний курс таблеток. Когда закончится, надо будет снова приехать на неделю где-то. Наверное, — тяжело правильно врать такому умному человеку, который в этом всём разбирается. Донни ещё и на фармацевта учится. Но старший просто не говорит названия своих таблеток, прячет их и врёт о том, к какому доктору он уезжает. Все всё ещё думают, что дело в его черепе и физической травме, но дело совершенно в ином, настолько в ином, что страшно так нагло им врать. Но по-другому нельзя.       — Супер, — он похлопал его по плечу слабо и отошёл.       Когда подходит Рафаэль, то приветственно целует его в щёку, взяв за прохладные пальцы. Лео слабо приулыбается на секунду искренне, чувствуя себя от этого лучше. Да, они вместе уже не первый месяц, у них всё как-то закрутилось ещё перед его попаданием в больницу. Раф сильно за него переживал и постоянно был рядом, это очень грело. Жалко, что это тепло куда-то из души пропало. Пока что только брат мог как-то его вытаскивать из этого ужасного состояния помимо таблеток.       — Слушай, я тебе купил зефира, — улыбается холерик, потреся сумкой, с которой ходит в колледж.       — Круто, — тепло отзывается старший. — Постараюсь не слопать сегодня же, — Рафаэль отдаёт ему пачку зефира, после тыкает пальцем в кончик носа с улыбкой.       — Иди-ка поспи, как труп выглядишь.       «Лучше бы я им был, — синеглазый улыбается от собственной грустной шутки. — Очередная сладость. У меня уже нет места для них, чтобы прятать, — парень смотрит на зефир, а потом поднимает глаза на партнёра, что гладит его по волосам. — Он ведёт себя мило со мной. Это радует».       — Ну чего задумался? — спрашивает бунтарь, когда остальные два брата отошли к кухне.       — Думаю о том, что люблю тебя, — это сразу заставляет Рафаэля краснеть. Он отводит взгляд, слабо толкнув его в плечо. Лео тянется, поцеловав в щёку.       — Ой, блин. Иди спи, пикапер, — брат снова на него смотрит. — Я тебя тоже.       Леонардо фыркает и уходит в свою комнату, закрывает дверь на замок и с тяжестью облокачивается на дверь в полной темноте. Он не разрешает другим сюда заходить, его шторы всегда закрыты, а ещё он намеренно не включает пол с подогревом. Сюда как только ступаешь, сразу холодно становиться. Он скользит по поверхности двери и садится на пол, кинув зефир в сторону, отчего с пола поднялась пыль. Месяц сюда никто не заходил, конечно тут пыльно и холодно.       «Нужно закрыть окно... — с этой мыслью юноша поднимается с пола и, просунув руку за штору, захлопывает окно, что было открыто со времени его ухода. Здесь была температура чуть ли не уличная. Он идёт к ящику, что находится в кровати, под ней точнее. Такой длинный глубокий ящик, в котором обычно хранили постельное бельё, но у Лео здесь всё забило неоткрытыми пачками чипсов, зефира, шоколада, печенья и иных сладостей, которые ему покупал Рафаэль, считая, что тот их съедает почти сразу. Он впихивает несчастный зефир в оставшееся место, захлопывает ящик и падает на незаправленную кровать прямо в одежде. У него нет сил менять постель, заправлять её, а уж тем более убираться в этой лачуге. — Я устал... Правда стоит поспать», — не успел он подумать об этом, как тут же отрубается.       Лео просыпается словно через минут пять, причём не сам, кто-то стучит настойчиво в дверь. Он поднимается и берёт телефон, чтобы посмотреть, сколько времени.       «Я проспал двадцать пять часов?! — он быстро встаёт, споткнувшись о сумку на полу, поэтому врезается в стенку. — Да чёрт возьми», — он пинает сумку от себя и открывает дверь, выйдя из комнаты.       — О, я думал, не достучусь до тебя, — Раф удивлённо косит бровь. — Ты спал вообще?       — Я только что проснулся из-за тебя, — он поправляет волосы, идя в сторону в ванной комнаты. — Я спал больше суток.       — Лео, подожди, — он берёт его за запястье. — В ванной всё равно Донни, так что не торопись, — он его заводит обратно в коридор их комнат, чтобы Микки, что находится на кухне, не услышал. — Всё нормально?       — Да, — сразу отвечает старший, пока партнёр берёт его за руки. — Правда, Раф, всё нормально. Я просто переспал.       — Вижу, — брат тяжело выдыхает в сторону. — Если тебе есть, что мне рассказать, ты же знаешь, ты можешь. Я тебя всегда выслушаю, — старший отводит взгляд, чувствуя вину за то, что не может найти в себе силы признаться.       — Всё в порядке, правда. Просто эта вся езда туда-сюда меня дестабилизирует, ещё и таблетки с каким-то сонным эффектом, мне нужно прийти в ритм здесь, я привык к клинике, поэтому ещё пытаюсь собраться с мыслями, — он тараторил, пытаясь придумать причины своему поведению, которые бы звучали натурально. Рафаэль его обнимает, приложив голову к плечу.       — После колледжа можем посидеть на крыше или у меня в комнате, если хочешь, — старший прикрывает глаза, обняв того крепко в ответ. Такое ощущение, что живой из них двоих только холерик, Лео слышит его сердце, взволнованное дыхание под ухом, кажется, он слышит даже его нежные мысли, но не свои. Даже голос в его голове не его, а чужой. Он крепче хватается за живого брата, пытаясь перенять хотя бы частичку, но не выходит.       — Хорошо... Но у меня ещё работа, — вспоминает старший, тот угукает.       — У тебя есть два часа перед работой, поэтому мы успеем посидеть. Либо давай я тебя подожду после неё, чтобы ты никуда не торопился.       — Лучше после неё, — они отстраняются, целуются коротко, после Лео отходит от него, погладив по горячей, по его ощущениям, руке. Как раз Донателло выходит из ванной.       Синеглазый закрывается в ванной и встаёт перед зеркалом, начав мять щёки и тянуть кожу, будто пытаясь что-то поправить.       «Агх, какой ужас... Меня тошнит от себя. Ты себя видел вообще? Что за рожа? Такую харю хочется только избить, — он склонятся над раковиной, облокотившись на неё руками. — Чёрт возьми... Ненавижу зеркала, ненавижу отражение... — его пальцы сжимают мебель сильнее, ведь парень сдерживает себя, чтобы не ударить по зеркалу со всей силы. Но нельзя. — Да что б пропало оно всё пропадом... — вдруг он начинает плакать, капая холодными слезами в раковину. Лео садится на корточки, а потом просто садится на ковёр, уткнувшись спиной в тумбу раковины, продолжая капать острыми слезами из глаз под себя. — Ненавижу это всё... Когда это чувство пройдёт? — он неосознанно хныкает, закрыв резко рот ладонью, чтобы его не было слышно. Сердце бешено стучит, тело не слушается, просто дрожит, всё замыленное, а ещё и этот безумный страх по всему телу. — Опять... У меня нет времени на это... — длинноволосый открывает ящик, начинает там пытаться нащупать нужную ему пачку. Достав лезвие от бритвы он вяло поднимается, присев на край ванны и закатывает рукава. На руках с внутренней стороны уже есть белые шрамы на бледной синеватой коже, какие-то прямо толстые и выпуклые, какие-то поменьше, маленькие и короткие. Сейчас он хотел снова порезать себя чуть ниже сгиба руки, но остановился, сдавливая лезвие дрожащими пальцами, — Нет, я так... Попаду по вене, потеряю много крови, опять потеряю сознание... Нельзя резать руки, я не могу умереть сейчас... И Раф чуть не увидел один раз, я не могу облажаться, — Леонардо приспускает брюки, в которых вернулся домой, и начинает делать резкие короткие движения по стёгнам, отчего на них проявляются капельки крови, которые скапливаются и стекают вниз, ему становится легче на секунды, поэтому он продолжает, растягивая секунды на минуту, пока просто не роняет покрасневшее лезвие на пол и не утыкается в руки, которые сложил на краю раковины, что стояла недалеко от ванны. Юноша с трудом собирается с силами, вытирая ладонями лицо. — Надо в душ... Я и так здесь проторчал долго, я и так отсутствовал на занятиях в колледже месяц, нельзя опаздывать. И справка. Точно, нельзя про неё забыть», — старший раздевается и встаёт под душ, включив горячую воду, чтобы хоть как-то согреться.       Парень выходит из душа, вынося лезвие в кармане, чтобы выкинуть его потом, возле места учёбы. Донни уже уходит, так как он не завтракает, а заходит по пути в кофейню, где берёт кофе и что-то перекусить на ходу. Майки доедает свою порцию болтуньи стоя, направляясь в комнату, чтобы одеться, прямо с тарелкой в руках, Рафаэль никуда не торопится, сидит и ест. Он поднимает глаза к вышедшему и хлопает рядом о соседний стул. Вышедший из ванны горько улыбается, чувствуя, как его тошнит от вида еды. Он подходит и садится рядом, смотря на жёлто-оранжевое блюдо. Такое чувство, будто оно на него тоже смотрит. Глаза, кричащий рот... Теперь совсем есть не хочется.       — Ты долго будешь в гляделки с яичницей играть? — Лео берёт дрожащими пальцами вилку. — Оно хороша, Майк не пересолил. Наконец-таки, — он немного смеётся, а вот старшему не смешно, хоть и улыбку он выдавливает.       Закрыв глаза он ест. Челюсть отказывается жевать, он делает это через такую силу, глотает почти целыми кусками, которые царапают горло. Холерик тычет ему в щёку.       — Может, вместе пойдём? — Лео не хочет идти с кем-то. Придётся разговаривать, а ему и так весь день придётся коммуницировать сначала с одногруппникам, потом с клиентами кафешки, а потом ещё и вечером на крыше с Рафом сидеть. Но он кивает.       — Конечно, — задира поднимается, поцеловав его в щёку, и уходит одеваться.       Старший выплёвывает балтунью, которую сейчас держал за щекой, после встаёт и кидает это в окно, так как в мусорке остальные увидят, а во дворе всякие еноты набегут и съедят за то время, пока никого не будет. Вдруг его тошнит. Парень забегает в туалет, придерживая рот рукой, закрывает дверь на замок и, придерживая рукой волосы, а второй край унитаза, начинает выташнивать только что съеденную еду. Яичница вылетает почти в том же виде, только более противная и мокрая. Сплюнув ей в дагонку лидер поднимается, смыв за собой, и умывается.       Когда выходит из туалета, как раз приходит Раф, поправляя сумку на плече.       — Дуй за вещами и пойдём. Я тебя до колледжа доводить не буду, лады? — Леонардо кивает, это решение его радует. Он заходит в комнату, пролезая в щёлку между дверью и косяком, после сразу закрывает.       Он поднимает сумку и вытаскивает медикаменты, кладёт их в сумку для колледжа, кидает туда тетрадки, бинты и пачку лезвий, которые забирал с собой в клинику, где они не пригодились. У парнишки не было времени на уединение, в туалете были камеры. После чего выходит в той же одежде, но с сумкой с собой и телефоном в руках, который так же успешно кидает в сумку, которую закрывает и надевает на плечо. Они вдвоём выходят из дома и идут в сторону своих колледжей, Рафаэль что-то рассказывает, но старший опять не слышит, так как сам не участвует в процессе разговора. Парень глядит прямо, придерживая сумку за лямку.       «Этот день будет очень долгим... Лишь бы не приспичило. Колледж у меня до трёх, потом в пять работа до девяти, потом мы идём на крышу. Мне тошно от этого всего. Ещё и чувство блевоты во рту. Когда ж это всё закончится? — он переводит взгляд на брата, что, неожиданно, тоже на него смотрит с интересом. — Я опять всё прослушал. Я должен что-то ответить? Или... Я не понимаю, что он хочет от меня», — чужой молчаливый взгляд начинает его раздражать.       — Что ты меня разглядываешь? — холерик на это лишь смеётся.       — Ты начинаешь говорить, как я. Просто ты красивый, вот и смотрю, — старший смущается, выпрямившись на секунду. Снова потеплело где-то в центре, как от маленького светлячка. — Ты когда задумываешься о чём-то, то забавно супишь кожу носа. Вот здесь, — брат тыкает себе на переносицу. — Я это люблю в тебе.       — Я люблю твою улыбку, Раф, — улыбается немного Леонардо, убрав волосы за ухо. — Ты чудесный человек, ты это знаешь? — задира смущается, но улыбается, взяв того за руку.       — Сказал чудесный человек. Но раз так, тебе ещё далеко до меня, — очередная фраза воспринята в очередной раз не так. Шутка была принята за колкое замечание. — Я напишу, когда подойду к твоей работе к девяти, окей? — они останавливаются возле заворота на территорию места обучения зеленоглазого, что берёт его вторую руку. — Ты чего раскис? — длинноволосый давит улыбку, покачав головой.       — Да я... Не хочу расходится, — врёт он, смотря прямо в глаза, в которых видит полное тёплое доверие.       — Вечером восполним это. Так что не грусти, — они целуются коротко на прощание, и Лео уходит дальше.       Как только оказался в месте, где никого нет, начинает чесать ляшки через одежду. Это его начинает раздражать, поэтому он начинает по ним больно шлёпать, но это, естественно, не помогает. Юноша дрожаще выдыхает от злости и безысходности.       «Как чешется. Почему уже заживает? Чёртова кожа, откуда у тебя силы на это? Ненавижу. Лучше бы отмирала к чёртовой матери. Сейчас ещё с этими идиотами общаться весь день. Наверняка будут задавать свои дебильные вопросы. Ненавижу их».       Отдохнув, парень идёт дальше, заходит в колледж, а там и в первую аудиторию, улёгшись в руки, чтобы к нему никто не подходил. Но это не спасло.       — О, Лео, ты вернулся, — улыбается одногруппник, что подошёл с парочкой друзей. — Как отдохнул?       «Отдохнул? Отдохнул?! — тут же слетает спокойствие синеглазого, что садится ровно и хмурится. — Да я пахал похлеще вас всех! Я выгляжу так, будто каждый день таскал бетон, а ночью меня кололи энергетиками! Я бы тебя на месте придушил, урод сраный, но у меня сил нет на это».       — Господи, что за взгляд?       — Просто отцепись от меня, ладно? Я не отдыхал, чёрт возьми. Если бы ты видел чуть дальше своего кривого носа, то увидел бы, что у меня синяки под глазами размером с кратер, а ещё, что я очевидно не хочу ни с кем говорить сейчас. Сделай одолжение: избавь меня от своего противного общества.       — Лео, ты чего? — очевидно в шоке подошедшие, не ожидали услышать подобных слов от него. От Лео. Он же... Другой был до того, как уехал. Ну да, он пропал до отъезда на какое-то время, но слишком сильные изменения. — Ты как-то... Изменился.       — Да срать мне.       — Ладно, ладно, хорошо. Мы не будем тебя трогать, если тебе не нравится, — они отходят и, ясное дело, начинают перешёптываться об этом.       «Сделали бы вид, что не обсуждаете меня сразу же после того, как отошли. Как вы мне все надоели, — подросток садится ровно и смотрит в парту, облокотившись головой на ладонь. — Ну да, добряк я был, активный и интересный, а как что-то изменится, то всё, кому я здесь нужен. Чёртовы люди, почему каждый раз вокруг меня какие-то придурки? — он смотрит в окно, молча изучая плывущие облака, которые его успокаивали. — На первой паре и поспать можно даже... Я совсем не выспался. И сил ни на что нет», — он закрыл глаза и задремал в ту же секунду.       Сонный паралич довольно страшное событие, учитывая его осознанность. У него они часто случались в клинике, так как он часто засыпал просто на спине, таблетки не помогали от этого спастись. Сейчас этот феномен немного изменился, ведь, заснув сидя, паралича как такого не было, но эффект был тот же. А что страшнее? Когда ты лежишь на месте, можешь вертеть глазами, но ни намёка на движение. Или когда ты можешь убежать, но за тобой без конца гонятся, ты прячешься, но тебя безусловно найдут. Всё равно пугало сильно. Ему снилась та же клиника, всё даже началось из его комнаты, но теперь была возможность подняться с постели. И как только парень притронулся голыми ногами к холодному полу, услышал, что что-то приближается. Выскочив из комнаты, оказался в тёмном бесконечном коридоре, проход которого был тут и там перекрыт различными вещами: тумбочкам, кроватями, раскладным носилками, шкафами. Приходилось переползать через это, огибать, перепрыгивать, а сил всё меньше, зато звуки всё ближе. Всё было такое темное, сгустилось, со всех стен стекало нечто чёрное. Потом Лео понял, что это волосы, от этого стало ещё страшнее, так как они были живыми и пытались его хватать. Хватали и резали от этого. В один момент он ощутил мокрый холодок по всей спине и шее, но боль доносилась откуда-то снизу. Опустив голову, увидел, как его проткнуло насквозь в размере около двадцати пяти в диаметре. Он думал, что, раз это сон, хоть и страшный, то всё будет как в мультике, просто дырка, но когда оттуда перевалилась толстая кишка, а за ней и тонкая, повиснув на куске желудка, его всего затрясло. Сделав вялый шаг назад, ощутил, что наступил на что-то мягче пола. Это были волосы, в которых парень начал тонуть, как в чернилах.       Боль в животе его разбудила. Юноша вздрогнул, сжав руку до хруста, а потом щепнул себя за кожу шеи. Осознав, что он на паре, стало легче. Но живот крутило из-за его пустоты. А ещё было дискомфортно от пота по всей спине.       Дождавшись конца пары он быстрее всех выскочил из аудитории, зашёл в туалет и стал вытирать спину туалетной бумагой в кабинке. Это было ужасно страшно и жутко. А самое ужасное, что этот сон, скорее всего, зациклится, будет изменяться в некоторых моментах, может, он сможет убежать. В последнее мало верится. Подросток прижимается к стенке спиной, зарывшись руками в волосы за макушке и пытаясь ровно дышать.       «Я был бы рад думать, что дома будет спокойно, но нет. Нет больше такого места, где мне будет комфортно, — он закатывает тёмные мёртвые глаза к верху, оттянув устало кожу нижних век. — Как меня здесь всё раздражает. Руки чешутся себя придушить прямо в этой кабинке. Какой придурок сказал, что лучше плохо жить, чем хорошо лежать? Ну да, ходячий труп это великолепная ячейка общества, полезная, а главное, приносит столько счастья в мир, — он не выдерживает, размахивается и бьёт стену за собой. И видит, что кафельная стенка треснула в разные стороны от места удара. Предчувствуя что-то плохое он отходит от места удара, который начинает нереалистично открываться. — Что?..»       Вдруг оттуда вываливаются пауки и мокрые волосы, которые тянутся за членистоногими, прицепившись к ним, как паутина. Они падают и сразу умирают, когда пауки закончились, то из этой дырочки проявляются еле заметные глазки, а потом их становится много-много, все краснеют и моргают в хаотичном бешенном порядке. Оттуда что-то снова выпрыгивает и попадет прямо на Лео, который судорожно пытается это с себя скинуть. Чувствуя, что не может сдержаться, начинает плакать, тянется руками, чтобы вытереть слёзы, что закрывают обзор. Опустив намокшие пальцы от глаз, видит, что трещинка совсем маленькая, а вокруг чисто. Зато вот страх настоящий, потому что горло перекрывает, как и утром. Юноша садится на корточки, не в силах здорово вздохнуть, пока сухие глаза пускают холодные слёзы на пол, что довольно громко приземляются на него. Закрыв рот рукой, Леонардо глубоко дрожаще вздыхает, после, нащупав крышку унитаза, поднимается, пытаясь побороть паническую атаку. На ум не приходит ничего лучше, чем бить себя по всем доступным местам. Самое ужасное, что это помогает. Места ударов никак не проявили себя синяками засчёт того, что удары наносились через одежду. Старший поднимает голову вверх, голодно хватая воздух. После наконец-то выходит, вытирая пот со лба.       Остальная часть дня проходит до ужаса скучно, вяло и бесяче. По крайне мере его никто не трогал и не мешал топить себя в собственных мыслях. Отсидев свои пары, он возвращается домой самый первый и, набрав еды из холодильника, уходит в комнату, где всё это раскладывает и начинает есть, как зверёныш, голодно запихивая в себя еду. Съев огромную кучу еды, он падает на кровать и снова засыпает не на долго, так как его будит какой-то локальный бабах снаружи. Леонардо просыпается с тяжестью в животе, подходит к окну и открывает, выглянув. Донни размахивает рукой, отгоняя дым и закашляв.       — Вышло чуть не то, что я ожидал, ой... — снова кашляет тот, подняв своё какое-то новое устройство.       — Донни, ты в порядке? — спрашивает устало старший, смотря на улетающий дым.       — А, да, всё супер, просто, кажется, энергии оказалось чуть больше нужного и выбило... Ладно, не важно, всё хорошо, — он немного улыбается брату, сняв защитные очки. — Хотя какая тебе разница?       — Чего? — старший высовывается лучше, пытаясь понять, ему опять показалось или нет. Вдруг рослый начинает приближаться, чтобы, видимо, донести свою фразу сразу правильно, но Лео его останавливает голосом. — Стой на месте, — тот останавливается, не дойдя пяти метров до окна, в которое ему ни в коем случае нельзя заглядывать.       — Я сказал, тебе разве не работу?       «Разве он это сказал? Смотрит так честно, а врёт, — парень хмурится, смотря на высокого, что не понимает его недовольного взгляда. — Лишь бы спровадить меня, да?»       — На работу, — сухо отрезает Лео, захлопнув окно и резким движением зашторив его.       Он закидывает таблеток и выходит из комнаты, сразу встретившись с Майки, что шёл в свою комнату.       — Ты на работу? — Лео закатывает глаза, отвернув голову, чтобы сдержать агрессию на этот идиотский вопрос.       — Нет, на крышу, спрыгнуть. Конечно на работу, — после быстро уходит, как-то громко топая во время обувки, так же громко удаляется из дома. На спине он ощутил взгляд Микки, он ему показался враждебным, хотя на деле всё было совсем наоборот.       — Лео, подожди, — перед калиткой его ловит Дон, взяв за сгиб руки, отчего старший сразу выдёргивает руку. — Ты чего?..       — Не трогай меня. Что такое? Мне на работу надо, — снова берётся за калитку, желая её быстрее открыть и уйти.       — Тебе не кажется, что ты вернулся каким-то злым? — от этой фразы у Леонардо даже вена на виске вздувается, а брови очень быстро сдавливают межбровие. Такое ощущение, что он рычит.       — Это я ещё не злой. Донни, я не выспался, занимайся своими громкими делами дальше, — он уходит наконец-таки с территории дома, всунув руки в карманы.       «Они все хотят меня вывести из себя. Так и хотят, чтобы я со всей силы их ударил, — вдруг он останавливается с шоком понимая, что только подумал и сказал. — Что я?.. Нет-нет, я этого не хочу. Что я такое думаю?» — он быстро разворачивается и возвращается, протиснувшись через незакрытую калитку. Микки тоже вышел на улицу.       — Ам... Донни, — уже мягким голосом он зовёт его, подойдя ближе. — Прости, пожалуйста, — он берет обоих за руки, слабо мягко подёргав. — И ты, Микки, прости. У меня не очень хорошее настроение после колледжа, вы же в этом не виноваты, — потянув высокого ниже, он целует его в волосы, так же, как и младшего, сразу поймав с обеих сторон улыбки. Быстро же они забыли про то, что он вёл себя совсем не как всегда. — Простите, если обидел.       — Всё нормально. Я бы тоже вряд ли себя хорошо чувствовал после месяца в больнице в одиночестве, пф, — понимающе кивает Донателло, поправив свои нормальные очки.       — Да, всё хорошо, — старший отпускает их руки. — Хорошей работы.       Синеглазый кивает и уходит, глубоко задумавшись по пути к кофейне:       «Я же их люблю, почему я о таком думаю? Я не могу хотеть им навредить, я бы никогда о таком не подумал... — такое ощущение, будто в его голове был другой голос, который и думал о таких ужасных вещах, которые его пугали. Он грустно глядит вниз, сжимая руками свитер. — Я же не схожу с ума. Да? Просто плохое настроение и депрессия так влияет на меня. Я не могу причинить вред своей семье. Никакой. Они любят меня, а я их, да. Они никогда не пытаются меня злить, это игры моего мозга», — осознавать это очень страшно и неприятно. В любой момент ты можешь снова стать злым и раздражённым, несдержанным в своих словах или даже действиях.       Это был его первый день работы, а не стажировки, так что он спокойно надевает фартук, кепочку и идёт работать. Он знал, что будут неприятные покупатели, но не думал, что будет такое огромное желание разбить о их голову стул. Тем не менее, держался он хорошо, хоть и с огромным моральным трудом. Таких людей было немного, так как большая часть посетителей — подростки, что адекватно относятся к работникам общепита. Повезло же ему, что последний гость был таким противным.       — Это кофе такое? — жаловался этот человек уже минут пять, смотря на содержимое стакана. — Смола какая-то. Выглядит гадко, и за это три доллара?! — Лео тихо выдыхает и кладёт заказанный им кекс.       — Вы попробуйте, он не так плох, — всё ещё сохраняет спокойствие, но на деле с таким усилием. Тот пробует и кривит нос.       — Да он даже не горячий!       «Конечно, ты, придурок, стоишь с этом чёртовым кофе битые десять минут, естественно он остыл! Как ты меня задрал, последний ублюдок», — злится он в мыслях, но улыбается, сложив руки в месте.       — Он должен быть тёплым сейчас. Берите Ваш кекс, — пытается он его побыстрее выгнать вежливо.       — Никогда больше сюда не приду, — он хватает кекс и уходит, пнув ещё и стул на последок.       Старший захлопывает кассу и идёт мыть столы, поправляя их, как и стулья, подметает и закрывает основной вход сюда. Парень снимает рабочую атрибутику, оставив её на том же самом месте, выходит и закрывает и эту дверь.       «Наконец-то это закончилось, можно идти домой, — с малой радостью делает вывод юноша, но, выйдя со двора кофейни на основную улицу, видит Рафаэля. — А он что тут забыл?»       Старший подходит именно с этим вопросом, позволив себя поцеловать в виде приветствия:       — Ты что здесь делаешь? — тот вопросительно изгибает бровь.       — В смысле? Мы, вроде как, на крышу собрались, разве нет? Ты забыл? — Лео не смог скрыть тот факт, что и правда забыл, потому что с удивлением открывает рот, а потом сжимает губы, отведя взгляд.       — Ай, да... Извини, правда забыл. Пойдём, я с работой замотался.       — Да, я видел последнего мужика. Даже по роже было видно, что мудак последний, — они вдвоём немного смеются, хоть один из них делает это через силу, будто больно.       — Ага. Десять минут орал, что кофе выглядит не как кофе, а когда попробовал, то жаловался, что он остыл. Повезло, что таких на дню может быть от силы только три — пять, — холерик берёт его за руку, перекрестив пальцы. Длинноволосый делает это в ответ, встав ближе.       — Они просто придурки.       Пройдя вдоль улицы они заворачивают в переулок, где помогают друг другу добраться до пожарной лестницы. Оказавшись на одной из крыш проходят дальше. Им нужно влезть выше, там их излюбленное место для посиделок. Оно не самое высокое, но и не самое низкое. И ещё эта крыша довольно длинная, тут всегда есть места не только, чтобы посидеть, а чтобы поцеловать, например. Но это раньше, сейчас Лео вряд ли найдёт в себе на это хотя бы желание.       — Они убрали нашу стопку из коробок, — говорил Рафаэль, поставив руки в бока. С помощью неё было легче забираться, поэтому они на секунду останавливаются. Старший уже хотел предложить пойти домой, но тот и без помощи забирается наверх с разбега, отряхивает руки и, присев на край, протягивает их брату, чтобы помочь. — Давай, чего смотришь?       Старший слабо улыбается и подходит, взяв руки того крепко, бунтарь затягивает его наверх, поставив на ноги и улыбнувшись. Братья присаживаются на край, старший свешивает ноги, смотря вниз, поэтому берёт сидящего рядом, чтобы удержать в узде желание сигануть вниз. Он поднимает голову, смотря на вечерний город, как он сияет. Но ему это всё кажется серым и пустым, несмотря на его наполненность людьми. Поэтому чувство лёгкого восторга быстро сходит на нет, подросток молча глядит на это всё, пока партнёр не начинает говорить.       — Ничего не случилось за этот месяц? — они встречаются глазами. — Ты немного вернулся... Другой, что ли. Ну не другой, не пойми неправильно, — пожал плечами Рафаэль, подбирая слова. — Более отстранённый от всех. Я понимаю, сначала отец... Потом сразу через неделю уехал в другое место на целый месяц. А ты одиночество ненавидишь. Но ты даже не звонил нам почти. И не писал. Сам, — Лео смотрит вниз, сжав ноги между собой, ощущая, как чешутся порезы от лёгкого нервика.       Старший осознал смерть отца раньше. Поэтому он тогда и не заплакал, он уже выплакал свою горечь и печаль, просто в момент смерти его эмоции полностью выветрились куда-то. Кажется, в момент выписки из больницы он стал воспринимать мир так, как сейчас: серым, опасным, двусмысленным и враждебным к нему. Только отец выглядел для него как нечто светлое, он хватался за этот свет из последних сил. Лицезрение его первой слабости уже вызвало в нём страшную паранойю, а когда Сплинтер сознался в том, что скоро умрёт, его мир совсем треснул. Он узнал самый первый, за месяц до его смерти. Тогда его ужасное состояние ухудшилось, он плакался папе днями, жаловался, как он устал видеть кошмары, недосыпать, сходить с ума от галлюцинаций с психозом и панических атак. Потом ему стало стыдно. Стыдно, что он только и делал, что ухудшал состояние отца, а не скрашивал последние дни. Пока он был на лечении, то первое время ему стало лучше, несколько эмоций вернулись, но желание умереть усилилось, желание вернуться обратно спадало. Но когда братья давали знать о себе, всё из этого проседало. На самом деле не только отец скрашивал эти дни, а ещё и Рафаэль. Он не знал о его состоянии, но вёл и ведёт себя чудесно мило. Как он любит целовать его. Это всегда согревало. Каждые поцелуи, как милые прекрасные светлячки, поселялись у него в душе, которая была словно чёрная дыра. А там ничего и никто в живых не остаётся. Но эти моменты заставляли чувствовать старшего себя живым. Леонардо никогда не отворачивался от этого, а наоборот, тянулся как можно плотнее. Даже сейчас разговор начинается не из самых приятных, но он пытался говорить тепло.       — Прости, но у нас была ужасная дисциплина. Я не мог добраться до телефона иногда, поэтому не брал трубку. Таблетки с сонным эффектом, вырубало просто сразу, как к подушке лицом прикасался, — старший сел ближе, положив голову тому на плечо, сжав крепче. — Я соскучился по тебе, — соскучился по этому малому теплу, которого становилось всё меньше и меньше с каждым разом. В чём именно дело? Раф теряет интерес? Или Лео не чувствует...       — Пф, Лео... — смущается тот и целует брата в лоб. — Да, я по тебе тоже. Устал? — Леонардо тяжело выдыхает, закрыв глаза.       — Ужасно... — хоть холерик спрашивал только про сегодняшний день, синеглазый отвечал за всё последнее время. — Ужасно устал, Раф. Такое чувство, что дальше легче не будет.       — Нет, не думай об этом. Всё в порядке будет. Сейчас вольёшься, — Рафаэль облокачивается двумя руками за спиной, но одну из них поднимает и проводит восторженно по воздуху, показывая город. — Видишь, как красиво и круто? Всё будет так же ярко.       «Оно страшное и опасное... Серое и жуткое, Раф. Прости, что не могу увидеть теперь это место так, как ты, — он поворачивается к тому, развернув к себе точно так же, и обнимает, уткнувшись в плечо и пытаясь удержаться от очередного приступа слёз, которые стали пустой реакцией организма на осознанную грусть. — Лишь бы ты меня разлюбил, не хочу, чтобы ты потом по мне страдал. Не хочу знать, что чувствовал папа, когда умирал на наших глазах, — Рафаэль его обнимает в ответ, погладив по волосам с улыбкой. — Я так люблю твои тёплые руки, правда... И взгляд у тебя такой... Яркий и живой. Такой чудесный... Особенно, когда ты улыбаешься. Ты такой... Хороший. Я знаю, что я тебя люблю. Но не уверен, что чувствую это...»       — Раф, — вдруг доносится с плеча того. Старший отстраняется, но смотрит вниз, бунтарь берёт его за синеватые руки, тут же делясь своим теплом. — Можно у тебя попросить одно обещание для меня?       — Конечно, — с улыбкой говорит тот, подергав его холодные руки, но старший их сжимает, пытаясь сосредоточиться.       — Если когда-нибудь ты почувствуешь, что тебе со мной некомфортно или плохо. То сразу скажи. А лучше сразу со мной порви.       — Что? Ты о чём вообще? Когда ты уставший, это плохо на тебя влияет.       — Пообещай, — поднимает голову к тому длинноволосый, смотря темными глазами, в которых есть какая-то маленькая зелёная точечка, что дребезжит и требует ответа. — Пожалуйста, просто согласись.       — Ладно... Э... Я уверен, что такое вряд ли случится, но хорошо, обещаю тебе, — холерик, отпускает его руки и берёт за щеки, погладив по ним. Лео берёт его за теплые щёки в ответ. — Точно всё нормально?       — Да, всё классно. Если поцелуешь — станет ещё лучше.       Посидев здесь минут тридцать, Рафаэль поднимается первый, потрепав того по голове. Старший почувствовал себя лучше после поцелуев и внимания к нему со стороны брата. Синеглазый тоже встаёт, смотря вниз, а потом снова прямо. Холерик подходит к нему, взяв за руку и подёргав.       — Давай на выходных у тебя в комнате поспим, — вдруг предлагает старший, не отводя взгляда от шумного страшного города.       — О, давай. Круто, — улыбается партнёр. — Тогда через три дня я тебя жду вечером у себя, — сегодня была среда, поэтому ночёвка в комнате будет в субботу.       Они спускаются вниз, где старший сразу слегка ложится на брата со спины, сжав руками плечи, причём ложится не со своей воли, его ноги подкосились:       — Раф... — он немного шепчет, согнув одну ногу в колене и подсовывая ее брату в руку. — Донеси меня, пожалуйста... Ноги не держат совсем...       — Пф... — фыркает тот, склоняется вперёд, взяв старшего под коленями, подкидывает на спине аккуратно и идёт с ним домой. — Может, тебя сразу в комнату занести?       — Нет, — сразу же отрезает синеглазый, сжав его в объятиях на плечах. — Не надо... — возвращается в его голос сонный лад. — Я сам, разбуди в прихожей...       — Ты ешь вообще? Ты такой лёгкий стал. Сбросил, что ли, в больнице? — оглянулся он, Лео его услышал, но так хотел спать, что отрубился сразу же.       Естественно холерик не стал его будить прямо в прихожей, а планировал занести в комнату, уже протянул руку к ручке, но спящий тут же перехватывает его руку и слезает, как будто и не спал. Парня это немного разозлило, поэтому он мальца оттолкнул брата от комнаты, встав перед дверью.       — Я же просил разбудить у двери дома, — он ставит руки в бока. — Если я сплю, это ещё не значит, что ничего не слышу.       — Ну прости, боже мой, — хмурится бунтарь, он же не аленький цветочек. — Просто хотел проявить заботу, раз ты устал. Что такого?       — А то, что нужно выполнять мои просьбы с точностью с моими словами, понятно? — возможно, на его ухудшение настроения повлиял короткий сон. — Это, кажется, не так сложно, да?       — Ты стал беситься без повода больше, чем я, — как бы предъявляет, но и делает вывод темперамент, указав на брата пальцем. — Сам раньше жаловался, что я раздражаюсь по всяким мелочам. Пронёс тебя на три метра дальше, стоящий повод покричать на меня перед сном, Лео.       — Я бы не стал злиться, если бы ты сделал, как я прошу.       — Да что у тебя такого в комнате? Что я там не видел? Пыль после возвращения? Да, кошмар, согласен! Просто ужас! Ты не успел прибраться, как вернулся. Не думаю, что это так страшно. Чего ты взвинченный такой стал? Не успел вернуться, так каждому нагрубил. Мой рекорд побил!       — Замолчи, Раф, — говорит неестественным холодным голосом старший. — Прекрати орать на меня. Ты сам скандал устраиваешь. Я устал. Ты даже не знаешь, как я устал. У меня есть полное право злиться. На что угодно. И как угодно. Ты для меня всё такой же брат, как и остальные, и вам всё ещё нельзя заходить ко мне в комнату, — он выпрямляется, приложив руку к двери за собой. Эти фразы партнёра явно шокируют, особено самая первая, что его злость куда-то девается. — Что ты так смотришь на меня?       «Ненавидит меня. Да? Только веду себя по-другому, то сразу отстраняется. Поэтому не надо было говорить, что, мол, никогда не бросит. Бросит и как миленький, — словно хочет этого думающий, сжимая руки в кулаки. — Ну давай, скажи, скажи. Скажи, что бешу тебя, как ты устал от меня. Ты думаешь, я не вижу? Вижу. Я всё вижу, вы все не хотите меня видеть рядом с собой, я вас пугаю».       — Иди-ка спать, — вроде и поникше, но серьёзно говорит ему холерик, повернувшись в сторону своей комнаты. — Ты правда устал. Спокойной ночи.       Лео провожает его взглядом и заходит в комнату уткнувшись спиной в дверь, захлопнув её тем самым. Вдруг его глаза опять слезятся.       «Хватит плакать. Ничего это не изменит. Слёзы — это жалко. Жалко и ужасно. Ты противный. Ненавижу тебя. Ты слышишь, да? Ненавижу. Чёртов нытик, ты портишь жизнь всем, кого любишь. Ты доволен? Нагрубил своему любимому человеку, — старший хныкает и садится на пятую точку, закрыв лицо руками. — Ты травишь абсолютно каждого, кто находится поблизости. Начиная с одногруппников и заканчивая любимым отцом, ты всех стравил своим ядовитым присутствием. Ты как раковая опухоль. Именно такой. Хочешь разбить зеркало? Даже себя полюбить не можешь, ничтожество, — старший зарывается в волосы руками и дёргает их, пытаясь сбить эти не свои мысли. Такое страшное чувство, что он думал не то, что должен. Точнее, думал не он. Он не хотел так отвечать Рафаэлю, он не хочет услышать, что он его не любит. Его тело болит и ломит, особенно в груди, которую ужасно больно тянет  в разные стороны. А голос в голове не унимался. — Ненавидишь свои патлы. Да, они ужасны. Ты что, не можешь следить за собой?»       Синеглазый вскакивает с пола на вялых ногах, нащупывает на столе канцелярские ножницы и, упав на колени, начинает отстригать волосы резкими рвущими движениями, после которых локоны падают ему на колени и рядом. По итогу потом ножницы выпадают из треморных рук, скоротив его волосы на пять сантиметров или даже больше. До этого они были длиннее середины лопаток, теперь чуть выше лопаток, но ещё не каре. Он хочет взять ножницы не за эти вырезы для пальцев, а за место с болтиком и проткнуть себе шею, но, дёрнувшись, отползает, пнув канцелярию ногой от себя под стол. После отпускает глаза в темноте на остатки волос, судорожно их подбирает и кидает в мусорку, что была у него здесь в углу. Под руку попадётся сумка из колледжа, которую он тут же открывает и кидает в рот таблетки, глотнув их без воды. Осознав свою нелепую беспомощность, старший снова тихо хнычет, закрыв рот рукой, капая горячими каплями вниз. Сжав веки, они выплёскивают водичку вперёд. Старший раздевается со слезами на глазах, оценив свой вид. Свежие раны на стёгнах видны даже в темноте, шрамы рук бросаются в глаза, как неудачная татуировка, по бокам и спереди торчат рёбра, живот хранит на себе историю его резкой, нездоровой потери веса в виде растяжек. Раньше что-то можно было ещё говорить о спортивном теле, но не сейчас. Он стал довольно хлипким, но ещё не совсем тощим. Парень торопится надеть другие штаны и свитер, спрятать это всё побыстрее от глаз. Вытерев глаза о высокий ворот, он залезает на кровать и укрывается, зарывшись носом в одеяло.       В это утро он проснулся сам, когда услышал будильник на телефоне, что валялся где-то на полу. Кажется, он вылетел из сумки колледжа, когда вчера Лео рылся в поисках таблеток перед сном. Приподнявшись на локтях в полутьме он потянулся за мобильником, взял его в руки и отключил, начав бездумно смотреть на время, пока экран сам не потух. Он разочарованно расслабил руку, вне кровати, спустив её с неё, и уронил телефон снова на ковёр. Это утро не предвещало ничего хорошего. Как и вчерашнее, как и завтрашнее, ну и последующие тоже. Пролежав в кровати несколько минут он с большими силами встал с неё и вышел из комнаты, все уже бродили по дому, занимались своими утренними делами. Повезло же ему тут же столкнуться с Рафом, что был довольно спокоен. Но увидев на лице у брата виноватую физиономию, совсем потеплел.       — Утра, — старший кивает ему, слабо улыбнувшись через силу.       — Утра. Ванная опять занята? — холерик кивает и начинает убирать партнёру волосы с лица, нежно их заводя за уши.       — Стоп... — он трогает его кончики. — Ты... Вчера они были намного длиннее. Ты что, отстриг волосы перед сном? — старший мнётся на месте, потерев шею.       — Они так мешают иногда, знаешь?.. Вот я подумал их немного укоротить.       — Немного? Ты пять сантиметров как минимум отрезал. Какого чёрта? Чем они тебе так мешали? — очевидно расстроился оппонент, положив руки тому на плечи, но громко выдыхает раньше бессмысленного вранья брата. — Ладно, хоть все не отрезал. Ты стал просыпаться позже обычного. Ты всегда чуть ли не первый вставал, а сейчас самый последний. Вчера ещё ладно, но сегодня я слышал будильник.       — Так поваляться в кроватке хочется... — улыбается мило синеглазый, говоря эту фразу так мягко и уютно, будто сам в это верит. — Соскучился по комнате, там так хорошо... — на самом деле его комната — это последнее место, в которое он хочет приходить. Там ужасно страшно, абсолютно всё напоминает о плохих вещах. Мысли о них ему кое-что напоминают. — О, да, кстати. Помнишь, я хотел уехать учиться после колледжа в другое место?       — Помню. И чего? — старший улыбается ему.       — Так как я уеду, хочу тебе кое-что отдать. Подожди минутку, — он заходит в комнату, выходит со своей футболкой, протянув ему. — Вот.       — Футболка? Это разве не твоя любимая? — бунтарь принимает подарок, придержав её рукой.       — Вряд ли она мне там понадобится, поэтому бери. Хочу сделать приятно, — он целует того в щёку и уходит в ванную. Раф стал что-то подозревать, как ему показалось, но напущенная улыбка и тёплая манера речи отбили его подозрения. Снова.       Лидер встаёт возле зеркала и тяжело выдыхает:       «У меня столько вещей ненужных. Стоит их отдать другим. Микки всегда мечтал о моей гитаре. А Донни нравятся свитера, у меня есть один нетронутый. И часы... Вот, уже четыре вещи не будут мозолить мне глаза, — он поднимает взгляд на зеркало. — И ты бы лучше перестал это делать. Серьёзно?! "Уехать учиться"?! Ничего умнее придумать не мог? Ну да, о чём я думаю? Не можешь собственным братьям признаться, что жить не хочешь, а совершать суицид прямо при них так тем более. Легче же "уехать" и там всё сделать. Отличный план», — Лео опускает брови, видя перед собой полумёртвого злого и уставшего человека, который выглядит очень непритягательно. Он его пугает. Вдруг мигает лампочка над зеркалом. Не успевает он осознать это, как она просто отключается, как и весь свет.       — Пробки выбило, — говорит Донни снаружи. — Сейчас, подождите.       — Давай быстрее, я так не доготовлю ничего, — торопит его младший.       Голоса братьев ещё оставляют его в порядке, но когда они замолкают, парень начинает слышать собственные мысли откуда-то со стороны. Старший облокачивается на стиральную машину, чтобы ровно стоять в темноте. Единственное, что он не понимает, почему в его комнате, где мрак во мраке, ему не страшно и ничего не видится. А в любой другом месте паническая атака гарантирована вместе с галлюцинациями. Он стал смотреть в окно, где был хоть какой-то утренний свет от неба. Но чёртов Нью-Йорк со своей пасмурной погодой не хочет ему помочь. Он медленно садится на пол и закрывает лицо руками, уткнувшись в колени, шепча считалочку под нос, чтобы не думать об этом, не слышать ничего лишнего. Это почти не помогло.       «Ой, нет, замолчи. Не надо, я никогда темноты не боялся, — тихо хныкнул он и поднял взгляд прямо, видя ту же темноту. — Ничего нет, ничего там нет, — вдруг он ощутил, будто по нему что-то ползёт, поэтому он отпрянул в сторону, начав истерически с себя скидывать несуществующих существ, от которых его дёргает. — Ну хватит...» — не ясно, к кому он именно обращается. Может, к голосу, который то комментирует, то успокаивает, то говорит что-то сделать. Например, нащупать снова лезвия в пальцах и резать себя. Старший чувствует покалывания на руке и секундную лёгкость.       Он не понимал, что делал, главное, что было хорошо. Ненадолго, но было легче. Когда свет включается, Лео привыкает к свету и слышит, как что-то капает. Сначала он думает, что это кран ванны, но осознаёт, что этот звук совсем рядом. Посмотрев на руку он с ужасом осознаёт, что рукава закатаны, кровь течёт по ладони, а потом по пальцам, под рукой дорожка капель бурого цвета. Он роняет лезвие, которым резал себя как по привычке, ведь раньше постоянно делал это именно с рукой. Лео вскакивает и начинает смывать кровь с руки под водой в ванной, на дне которой распространяется полупрозрачная красная вода. Он продолжает плакать, грустно скуля под нос. Как же он запутался и устал от этого. Что делать? Может, доделать уже? Резануть пару раз, потерять крови до конца и лечь на полу.       Да уж, юноша имеет такую силу воли безумную, так как он не даёт себе закончить неосознанно начатое. Старший отрицательно мотает головой, пытаясь закончить в ванной быстрее. После заматывает руку одноразовым бинтом, поправляет лениво свитер и садится на крышку унитаза, начав вытирать кровь с пола влажными салфетками и туалетной бумагой.       «Крепись, держись. Нельзя. Они расстроятся. Будут скучать. Я сделаю только хуже, если убью себя здесь и сейчас, — он смывает бумагу, проверяет несколько раз окружение, убедиться, что ничего не оставил подозрительного. Душем смывает ванную ещё раз. — Чисто... Всё. Всё нормально. Надо носить с собой фонарик и спички...»       Леонардо умылся, помыл голову, высушил и расчесался, только тогда и вышел, проскочил в свою комнату, запихнув в сумку то же самое, что и вчера. Синеглазый вышел и хотел быстро убежать из дома, но Микки его перехватил надуто.       — Я готовил завтрак, чтобы ты убежал? — он берёт его за руку, сделав ему ненароком больно. Старший шипит, выдернув руку и погладив её. — Ой... Ты чего?       — Ничего... Я не голоден, Микки, съем после колледжа, ладно? — пытается он уйти как можно быстрее, так как снова не желает ни с кем говорить.       — Ну Лео... Это не то будет, скушай, пожа-а-алуйста, — раньше это милое лицо срабатывало, но теперь младший раздражал.       — Я сказал "нет". Отцепись от меня на сегодня, окей? Желание у меня от твоего "пожалуйста" не появится, — Майк опускает брови. Он совсем не привык к тому, что Леонардо может так с ним говорить. Если Раф — то ладно, к его злому голосу он привык, но старший ругался так... Искренне? Будто действительно его ненавидит в этот момент. У него глаза синие, но кажутся чуть ли не чёрными и злыми. — Прекрати быть таким мягким. Не хочешь расстраиваться? Не готовь завтрак на меня. Всё.       — Да что ты взъелся на него? — встревает Донни, защищая младшего и слегка отставив его от старшего. — Вчера непонятно из-за чего с Рафом поругались, сейчас из-за завтрака ругаешь его. Может, ещё на меня наорёшь, что чинил свет на секунду дольше нужного?       — Да, Донни, наору. Мог и побыстрее справиться со светом, раз ты такой умный.       — Да что?.. — в шоке стоят оба, учёный хмурится. — Ты стал противнее Рафа, ты дома два дня, а умудрялся испортить настроение каждому минимум по два раза в день.       — С чего вдруг два-то? Вчера я только перед работой вам нагрубил, но извинился.       — Ага, а ты не помнишь, как я тебе звонил во время колледжа? Ты даже меня слушать не стал, чуть ли не обматерил и послал.       — Чего?.. — подросток отводит потерянное глаза совсем этого не помнив. Он достанет телефон, чтобы проветрить историю звонков. И правда, там был контакт Ди в час дня, который длился тридцать секунд. Лео сжимает телефон в руках, чувствуя себя ещё хуже. У него нет сил оправдываться и думать, что случилось. Опять эти непонятки в душе, что были сейчас в ванной комнате. Убить себя или нет? Он себе совсем не доверяет. Это так страшно. И страх начинает пронизывать его тело просто целиком, он чуть не роняет мобильник. — Я... — мямлит он, взявшись за голову. — Я не помню...       — Не придуривайся, — злится рослый, поставив руки в бока.       — Стой, Дон, — проходит ближе к старшему Микеланджело, взяв его за руки. — Он не придуривается.       — Ты правда слишком добрый и мягкотелый, Микки, — не слушает его кареглазый и уходит дальше по своим делам. Конопатый гладит уставшего по голове, а потом снова берёт за руки, пытаясь проявить понимание.       — Лео, всё хорошо. Я не обижаюсь, — он подходит ближе и обнимает его теплыми мягкими объятиями. — Не расстраивайся из-за нас.       — Извини, Микки... — Леонардо его обнимает в ответ, уткнувшись тому в макушку. — Я правда не хочу есть по утрам, дело не в твоей еде, она вкусная, просто ничего не лезет...       — Не переживай, — улыбается в голосе младший и притирается к холодному телу брата, последний целует его в волосы и отстраняется, приулыбнувшись. — Хорошего дня в колледже.       — Тебе тоже.       Приятный осадок есть от милого младшего брата, что проявляет неясную доброту и ласку даже после того, как он на него накричал. Он по-детскому любит всех и вся, хочет быть любимым, поэтому он обожает, когда Лео его чмокает в волосы, это так тепло и уютно.       Старший приходит в колледж, присаживается за своё обособленное от других место. Вдруг его мысли резко покидают. Довольно предательски, ведь парень теперь не может не слышать остальных, люди вокруг галдят, как на базаре. Буквально с каждой стороны есть какой-то глупый голос. Лео начинает стучать пальцем по парте, пытаясь себя отвлечь хоть чем-то, но это почти не помогает. Поэтому он тянет руку в сумку, щупает там без конца и находит свои наушники, которые таскал с собой.       «Запутались... — синеглазый аккуратно распутывает наушники и втыкает конец провода в телефон, всовывает их в оба уха. Благодаря музыке стало намного легче и проще. — Может, если я буду постоянно в наушниках, я смогу избежать неприятных мыслей? Слишком много в последнее время в голову лезет... — бесстрашный кладёт голову на руку, смотря на потолок. — Хочу проведать отца», — эта мысль засела у него в голове на весь день. Поэтому он сделал её сегодняшним планом действий после работы.       Повезло, что учебный день подошёл к своему концу благополучно и без лишних психов. Возможно, это музыка так его спасла. Леонардо вернулся домой, хотел перекусить, но понял, что всё равно ничего не влезет. Поэтому садится на диван, делает музыку погромче и смотрит в пустой экран.       «Я виноват, что я себя так чувствую? Я должен ощущать боль от любой неудачи? Это нормально, что я раньше горел желанием свернуть весь мир и был готов к этому, а теперь не могу даже перевернуть себя на кровати? Я не помню многие вещи. Точнее забываю. Я режу себя, чтобы сделать себе легче. Я мазохист? Мои мысли настолько искажаются во время паничек и психоза, что приобретают чуть ли не собственный голос. Хотя я знаю, что это создаю я сам. Но мне не нравится думать о таком. Почему меня раздражают совершенно все? — он слегка съезжает по дивану вперёд. — И так будет до конца? Я не смогу справиться, да? — он грустно ухмыляется, закрыв глаза. — Раньше всё было проще. А как меня стукнули — всё. Ничего не помогает. Один я точно не справлюсь. У меня и нет сил бороться уже...» — он зевает и засыпает прямо с музыкой в ушах, сложив руки на животе.       Через минут тридцать остальные потихоньку возвращаются домой. Они не сразу замечают спящего на диване, но Рафаэль ловит взглядом его макушку. Присев рядом, брат сразу ложится тому на плечо, не проснувшись. Задира глядит на него, поглаживая по голове и убирая подстриженные волосы с лица. Он всматривается в брата, пока тот начинает греться о него и обнимать за ближайшую руку. Леонардо выглядит как кукла. Холодная, спокойная и мёртвая кукла, с напущенными выражениями лица. Раф даже подносит ладонь под его нос, чтобы проверить, дышит ли. Но да, дышит. У старшего выпадет наушник, который не спящий преподносит к уху, слыша совсем не то, что ожидал. Тот всегда слушал спокойную японскую музыку, которая заполняла душу чем-то мягким и расслабляющим. Сейчас же играло что-то по-страшному тревожное, язык не японский и не английский, музыка тягучая и вялая, от такой только плакать хочется, смотреть часами на небо с пустой головой. Он убирает наушник от себя, продолжая гладить партнёра по голове. Это его беспокоит.       Лео просыпается, присев ровно. Выглядит так, будто вообще не спал. Это потому что ему опять снилось что-то изматывающе. Рафаэль глядит на него молча несколько секунд и берёт за руку.       — Лео, с тобой точно всё нормально? — старший устал слышать этот вопрос, который совсем нет желания воспринимать с пробуждением.       — Да, всё нормально, я же говорил тебе, — он убирает волосы за уши. — Почему ты опять это спрашиваешь?       — Ну ты какой-то... Другой стал.       — Изменился из-за лекарств, — он встаёт. — Если ты хороший бойфренд, то прекращай мне в это тыкать. Может, это ты изменился, а не я, — Рафаэль переглядываются с Донни, что сидел за ноутбуком на кухне. Синеглазый сразу окутывает обоих осуждающим взглядом. Но Ди не собирается не влезать в их разговор.       — Да ты посмотри на себя, — говорит спокойно Донателло, но фраза так и кипит пассивной агрессией с его стороны. — Да, Лео, мы тоже разбиты после того, что случилось с отцом. Нам было грустно, мы плакали, в отличие от тебя, — от этой фразы даже Рафаэль немного неприятно удивляется. Тот уже перегибает палку. — Ты уже вернулся непонятно какой. Ты что думаешь? Что из-за того, что ты чаще был со Сплинтером, то ты можешь строить из себя страдальца сильнее нас?       — Дон! — вскакивает холерик, обойдя диван. — Прекрати, ты что несёшь-то? Обычно я подобный бред несу, но не ты. Это... Чересчур грубо, ладно? — пытается выражаться темперамент. — Может, он ведёт себя не так... Классно, как нам бы хотелось, но на такое явно есть причины.       — Да какие причины, Рафаэль?! Он орёт на каждого из нас по какому-то бреду! Вот что бред: его причины нам грубить каждый день. Ты что, не слышал, что он ни за что наорал на Микки, что просто попросил его позавтракать! — Раф трёт шею, отвернув голову.       — Слышал...       — Ну и?! Да, хорошо, — он трясёт рукой в стороне, поднявшись из-за стола, снова обратившись к виновнику их ссоры. — Ты получил травму. Почти три месяца назад. Ты лечишься, у тебя были просто небольшой удар и сотрясение. Мы думали, ты будешь рад вернуться обратно к нам после месяца в какой-то непонятной клинике. По итогу всё совсем наоборот! Один раз ты мог извиниться, я тебе поверил. Во второй тебе поверил Микки и Раф. В третий уже так не прокатит. Ты правда изменился, Лео, ты сам это знаешь, но сделать ничего не можешь. И нам не говоришь. Я не идиот, ты знаешь это, ты ходишь и что-то скрываешь, — Леонардо бы очень не хотелось, чтобы они узнали о том, что с ним на самом деле, поэтому реакция на эту фразу выдаёт сразу же. Он не кричит, но говорит довольно холодно, с попытками приструнить.       — Хорошо, Донни. Просто представь на секунду, что твой любимый отец умирает, тебе приходится организовать целый переезд впервые в жизни, видя вокруг себя разбитые рожи, которые хотят плакать каждые пол часа и делают это, но ты должен их оставить из-за какого-то полудурка, который пробил тебе бошку два месяца назад, да так, что аж память отшибло, ты уезжаешь на целый месяц один в совершенно чужое место, ложишься в клинику, где тебя кормят как заключённого, по часам, колят по часам, все таблетки со снотворным действием, из-за отсутствия возможности отвлечься хотя бы на телефон, постоянной рутины и плохого сна из-за кошмаров ты в ужасном настроении, но, ура, этот месяц закончился, ты приезжаешь домой, где должен идти в колледж, а потом на работу, где на тебя орёт какой-то мужик, потому что кофе не того вкуса, при этом не забывая употреблять таблетки. Представил? — он нахмурился, берёт телефон с дивана, пока остальные молча его проводят взглядом до двери. — Извините, что стал вот таким вот, — учёному становится всё-таки стыдно, что он снимает очки и трёт переносицу. — Но, как мне кажется, я имею полное право вести себя иначе, чем ранее, — старший берётся за дверную ручку, но останавливается, чтобы кое-что прояснить, поэтому поворачивается обратно. — Я узнал о том, что Сплинтер умирает, раньше вас. Я не смог заплакать на похоронах, потому что я плакал весь тот месяц, когда уже всё знал. Плотнее я стал с ним общаться только после того, как меня по голове стукнули. Ты умный, но эмпатия куда-то пропала, Ди, — не услышав в ответ ничего, кроме тяжёлых вздохов, он уходит.       «Я даже не знаю, соврал я сейчас или нет? Я же честно сказал, в чём дело. Вот поэтому чутка полегчало. Но это не то. Совсем не то. Я слишком много сказал. А если он заподозрит? Я идиот, какой я идиот! — он чешет руку, которая с утра всё ещё в бинтах. — Я говорил от души, поэтому ничего не помню. Это плохо, очень плохо... —  он переходит дорогу даже не взглянув по сторонам, поэтому неудивительно, что слышит себе в бок звук гудка, от чего по привычке его ноги дрыгаются вперёд, оказавшись на другой стороне дороги. — Зачем побежал?» — подросток разочарованно машет головой и идёт дальше в сторону кофейни.       На работе происходит та же рутина, что и вчера, почти всё одинаково, только неприятные посетители ненадолго портят его настрой, но это было ближе к концу рабочего дня, который он быстрее желал ради приезда на кладбище. Убравшись и закрыв помещение как и в прошлый раз юноша выходит из него и садится на автобус, снова заткнув внешний мир наушниками. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее билось сердце от волнения, словно он должен вот-вот увидеться со старым знакомым.       Чем ближе они подъезжали к территории кладбища, тем меньше становилось высоток, больше показывалось нетронутой зелени, людей в салоне становилось меньше.       На своей остановке он выходит, переходит дорогу и заходит за забор, проходя мимо однотипных плит, которые даже лица для проходящего не имели. Подойдя к нужному месту он улыбается в первые как-то расслабленно и искренне. Синеглазый садится на колени и скидывает веточки.       — Я позавчера вернулся домой после лечения. Мысли о том, что будет тяжело, легче не сделали. Иронично, да? — он грустно смеётся. — Но ты говорил, что что бы не происходило — всё к лучшему. Прости, но я бы оспорил. Сомневаюсь, что моё поведение хоть кому-то нравится. Хотя, ты продолжал говорить это даже в своей ситуации. Не могу спорить, всё-таки не могу... — он криво улыбается, шмыгнув по-детски громко носом. — Э-это так тяжело, пап... Мне больно осознавать, что я просто всё ещё могу что-то делать в таком состоянии. Я не справляюсь, совсем не справлюсь. Это же мука. Почему я больше не хочу медитировать? Или смотреть свой любимый мультик? Почему я не хочу просыпаться утром? Почему мне всегда мало сна? Это же неправильно? Я не нормальный? Ты говорил, что нет. Но тогда как это назвать? Мне совершенно ничего не помогает, хорошие мысли пропадают, как семена одуванчиков от лёгкого дуновения ветра, а остальное остаётся на месте, как камни, — Леонардо качает головой и опускается головой в колени. — Даже после смерти я тебе докучаю, прости, пожалуйста... Я просто... Не знаю, что ещё мне делать. Все стали смотреть на меня, как на опасного человека. Донни уже кричит на меня, я его понимаю. Я для них такой фальшивый. Для кого я настоящий? Я даже сам себе уже не верю, я ничего не понимаю, я так запутался, пап... — старший облокачивается на сжатые в кулаки руки, капая слезами на землю. — Я совершенно не знаю, чего я хочу... Нет, я знаю, но это никого не устроит. Это похоже на неприятное существование. И... Извини, я опять капаю на тебя своими проблемами... И слезами, — он их вытирает и садится на корточки, подняв сложенные коленки, приложив пятки к земле. — Я люблю вас всех, но я мне ничего не помогает. Я не хочу никого бросать, но я так устал. Я чувствую себя слабым и совершенно потерянным. Будто... Будто дыра внутри, знаешь? А она всё больше и больше. Я не хочу того, что точно будет. Я знаю, что будет. Но я этого так боюсь. Они уйдут. Но я совершенно беспомощен, — он мотает головой, смотря на землю, после поднимается, вытерев остатки дорожек от слёз, после гладит могильную плиту. — Я тебя люблю, пап. Спасибо, что выслушал меня.       Он тяжело улыбается и уходит ещё медленнее, чем до этого, пиная ветки, листья. Тут он понимает, что даже не знает, какое сейчас время года. Леонардо так выпал из внешнего мира, что даже не обращает внимания на температуру и жёлтое окружение кругом. Конец осени, а он одевался очень легко, так как не ощущал внешний холод. Внутри него как будто больше. Вдруг на его телефоне раздаётся звонок, он его достаёт, понимая, что задержался дольше задуманного. Проглотив оставшийся ком в горле, он берёт трубку:       — Ты где?! — сразу же доносится голос Рафаэля, что очевидно беспокоился. — Ты заканчиваешь в девять, а уже одиннадцатый час, Лео!       — Прости, я... — не успел он договорить, как тот спрашивает тихо.       — Ты плакал? — старший удивлённо хлопает глазами, переходя дорогу к остановке.       — Как ты понял?       — У тебя голос какой-то... Севший. Ты где? Что случилось?       — Я был у отца, — парень садится на остановку, прижимая телефон к уху. — Вот... Да. Вот так.       — Ходить на кладбище в одиннадцать часов вечера не лучшая идея, знаешь ли. Ты фильмы ужасов не смотрел никогда? Повишу у тебя на трубке, а то вдруг решишь ещё куда-нибудь по пути заглянуть.       — Это всё глупости. Мне нужно было увидеться, тем более, меня долгое время не было, — он опускает голову вниз и решает всё-таки спросить, хоть и довольно неуверенно. — Раф... Ам...       — Что? — тот явно что-то делает свободной рукой. Кажется, лапшу заваривает.       — А если бы я умер, что бы ты делал? — в трубке слышно, как что-то упало, потом задира ругается шепотом под нос.       — Что за вопросы? У тебя всё нормально? Я понимаю, кладбище на каждого по-своему влияет, но чтобы захотеть там полежать — такое себе. Серьёзно, Лео, это не смешно.       — Ну ответь, — ещё грустнее просит старший.       — Я... Э... Я не знаю, — тоже отвечает наиболее поникше. — Это не простой вопрос. Я не знаю, как на него отвечать. Правда, Лео, я не знаю, что бы я делал. А ты? Что бы ты делал? Ну, если бы я умер вдруг ни с того, ни с сего? — сидящий на остановке не ожидает, что брат решит задать такой же вопрос. Он не поставил его в тупик, он заставил его нервничать оттого, что ответ есть и уже давно продуманный.       — Я бы... Много плакал, вряд ли смог бы сдвинуться с места и сильно бы себя винил. Я бы долго принимал сам факт, что тебя не будет рядом, я сильно привык к твоим рукам, голосу, твоим касаниями в целом, к твоему особому отношению... Всё бы стало ещё более серым и неполноценным. Ну, точнее, если учитывать смерть папы. Мне кажется, я бы в один момент потерял эмоции и постоянно спал. Спал, чтобы не думать ни о чём и не осознавать, что тебя нет рядом, — он молчит несколько секунд, как и собеседник. — Сломался бы, короче говоря, — он судорожно вздыхает. Как раз подъезжает автобус, в который он заходит и садится где-то в уголке.       — Блин... — темперамент пытается найти слова. — Ты так говоришь, будто уже думал об этом.       — Мне снилось, — признаётся он.       — Тебе что-нибудь нормальное снится вообще? — тот тихо сюрпает лапшой.       — Не помню уже. Ты не знаешь, чтобы ты делал, да?       — Да, я не могу сказать. Нет, ну, минимум, я бы тоже чувствовал себя просто ужасно и отвратительно. Я не могу с точностью передать свои действия и мысли, как ты. С учётом того, что я о таком не думаю. Плюс, с чего вдруг тебе умирать? И мне. И остальным, — они снова давят молчанку, но партнёр собирается с силами, выдохнув глубоко, и говорит чуть тише в трубку. — Лео, я сильно тебя люблю и так же сильно волнуюсь. Я и так переживаю, что ты сам не свой, как вернулся, а ещё и это. Если тебе есть, что рассказать или поделиться, то, прошу тебя, сделай это. Ты сделаешь проще всем нам, а главное — себе, — мечник сжимает свитер на груди пальцами, поджав губы и уткнувшись в окно лбом. Он опускает телефон, прижав к груди, чтобы тихо извиняться не понятно перед чем или кем несколько раз. Скорее всего перед родными. Парень подносит телефон снова к уху.       — Да нет. Ничего такого. Правда. Я тебя тоже люблю, — холерик тяжело вздыхает, поверив и в этот раз.       — Хорошо. И больше не уезжай так на другой край города ни с того, ни с сего, без предупреждений.       — Не буду, извини. Я уже еду, — старший гладит коленку пальцем, сжимая время от времени одежду. — Что остальные делают?       — Микки телик смотрит, Донни в комнате засел, как ты ушёл. Кстати... То, что ты сказал, — длинноволосый закатывает глаза, понимая, что сейчас снова будут копаться в его сказанном. — Ты честно это говорил? Ну, в плане, не преувеличивал? Или типа того.       — Нет, всё честно было. Я бы больше сказал, но это было бы уже лишнее, — он глядит на левую руку, чувствуя, как она чешется снова. — И грубое.       — Что ж, тогда прости, что он на тебя разозлился.       — Ты за него извиняешься? — фыркает старший, как и собеседник.       — Ну да... Хотя скорее за всех нас, — Рафаэль снова сюрпает лапшой, пожёвывая её. — Но всё-таки иногда ты ведёшь себя черсчур грубо, согласись.       — Я и не спорю. Просто, как и говорил, я имею какое-то право на это. Разве нет? — холерик молчит. — Ты думаешь, что нет?       — Ну... Лео, кому, как не мне знать, что значит беситься от каждой мелочи. И чаще всего большая часть причин не были весомы. Понимаешь, о чём я? Вы мне говорили, что я веду себя как кретин, а я злился только сильнее. Если тебя что-то злит или раздражает, это ещё не значит, что это правильно, — старший не знает, что сказать. Он чувствует, что тот прав, но не может не гневаться. — Ты, ясное дело, имеешь право злиться, но мы вряд ли станем просто терпеть это. Так же как вы не терпели меня и ругали. Я понимаю, что ты чувствуешь, но... — его перебивают резко, был такой голос, что становилось холодно.       — Ты не понимаешь, — он хмурится. — Это не то, о чем ты говоришь. Совершенно не то. Ты не чувствовал того, что ощущаю я, — видимо, Рафаэль тоже начинает злиться по-настоящему.       — Прекрати строить из себя особенного. Ты так говоришь, будто никто из нас никогда не злился. Только ты чувствуешь беспричинную агрессию, что ли?       — Ничего я из себя не строю. Это не та злость, которую чувствовал ты в пубертат, это совершенно другое. Ты не можешь меня понять, Раф, никто из вас не может.       — Меня уже тошнит от твоего "никто, кроме меня". Лео, ты не особенный, не вокруг тебя мир крутится, ты в курсе? Мы все злимся, все расстраиваемся и грубим друг другу, не только ты можешь чувствовать себя плохо. Все мы можем себя так ощутить в один момент, — старший глубоко вздыхает носом, пытаясь удержать себя от фразы, поэтому спешит закрыть эту тему.       — Ладно, хорошо, — этот ответ бесит брата ещё больше.       — Ты издеваешься надо мной?! — он поставил тарелку громко на тумбу. — Это самый идиотский способ уйти от разговора. Чего ты не хочешь говорить? — синеглазый щипает себя за кожу, пытаясь унять злой голос, но получается плохо.       — Да надоело мне уже спорить с тобой. Ты не знаешь, о чём я говорю, что я ощущаю, когда злюсь. И я не понимаю, ты за кого вообще?       — В каком плане "за кого"? С каких пор мы делимся на какие-то стороны? Есть либо мы, либо никто, разве нет? Да и раз ты спросил в таком ключе, то с чего вдруг я должен быть всеми руками и ногами за тебя? Если твои слова и умозаключения противоречат моим, то с чего вдруг я должен защищать твою сторону, если она меня не устраивает? Я хоть и твой парень, но это не означает, что твои слова от этого станут для меня аксиомой из-за этого, — они оба молчат.       — Лучше бы молчал, — всё-таки поникше отвечает старший и глядит в окно. — Скоро буду, — он сбрасывает и дрожаще выдыхает.       «Зря я думал, что Раф будет беспрекословно оставаться на моей стороне. Да, это глупо. Очень, — он утыкается лицом в ладони, склонившись вперёд. — С душевно больным человеком тяжело быть рядом долго, это ясное дело, скоро он тоже не выдержит и бросит меня, — подняв глаза на окно, он поднимается и выходит на своей остановке, посмотрев на время на телефон. — Я сегодня весь день не ел? Даже не чувствуется, всё равно нет желания хотя бы притронуться к еде», — он провожает автобус глазами переходит дорогу и идёт домой ещё несколько десятков метров.       Вдруг он осознает, что совсем один на целой тёмной улице, а до дома идти минут пять. Казалось бы, быстро, но не в его ситуации. Самое ужасное в панических атаках, что они у него такие частые и непредсказуемые. Мозг выкидывает шутки, от которых ему становится страшно, якобы из любой щёлки выскачет рука, ножик, собака и так далее. Дыхание снова учащается и становится тяжёлым, он перебирает ногами по инерции организма, а не сам, так как дороги не видит. Взявшись за место чуть выше солнышка, где неприятно давит, чувствует, как бьётся сердце, но стучит неприятно, словно вовсе не должно. Резко вздохнув давящего на лёгкие воздуха парень останавливается возле калитки, пытаясь нащупать защёлку, после практически вваливается, захлопывает за собой и торопится в дом. Там он снимает обувь, раскидывает её, отчего и спотыкается разок, но быстрее торопится в ванную, где тут же закрывается. Там он садится на унитаз, обняв себя и склонившись вперёд, пытаясь вздохнуть нормально, но по итогу только сильнее задыхается. Естественно у остальных, кто увидел, были вопросы. Но Леонардо старается долго не задерживаться в ванной комнате, выпрямляется тяжело, закинув голову вверх, когда смог вздохнуть полноценно. После поднимается, моет руки и лицо. Старший выходит из комнаты, закрыв за собой и вытирая лицо от воды о рукава.       — Случилось что-то? — спрашивает Рафаэль, что уже доел лапшу.       — В туалет хотел, — отрезает пришедший.       — Ну надо было домой зайти хотя бы перед тем, как ехать на другую часть города. Но раз ты поленился даже сообщить об этом, я не удивлён, — всё-таки их разговор оставил брата в недовольном настроении.       — Агх... Просто не трогай меня сегодня больше, — машет руками синеглазый и идёт в коридор с их комнатами.       — Затрогал я тебя. Во всех смыслах видимо, да? — Лео останавливается и поворачивается к партнёру лицом.       — Ты опять об этом? — хмурится старший, даже не убирая волос с лица. — Мы же говорили, ты обещал не поднимать эту тему.       — А, то есть... — приходит холерику осознание. Он облокачивается на тумбу сбоку от себя большей частью веса. — Супер. Лео, сколько мы встречаемся?       — Полгода, — смотрит он практически сквозь висящие волосы. — Это имеет значение?       — Да! Полгода мы не сдвигаемся с мёртвой точки, вот что! Я не могу не говорить об этом, это не нормально, что дальше обычных поцелуев мы не уходим, — Леонардо поворачивается к брату всем телом. — Ладно месяц, ладно второй, но не шесть!       — Я тебе говорил и сейчас говорю — я не хочу и не могу, — отвечает другой, разведя ладони в стороны. — Мне это... Неприятно, что ли? У меня нет сексуального желания совершенно, а заставлять себя я не собираюсь, это ещё хуже, — холерик цокает и обходит того со словами:       — Славно. Можешь не приходить в субботу, — Леонардо в шоке хлопает глазами, что тут же теряют озлобленные искорки. Он не может поверить, что сейчас услышал, а скорее осознал. Он встаёт снова лицом к коридору, спросив оппонента вслед:       — Так ты думал, что я просто наконец-то созрел на секс? — разочарованно спрашивает он, брат повернул к нему голову, уже взявшись за ручку в свою комнату. — Поэтому был так рад? Тебе только это от меня надо?       — Да, Лео. Я ждал шесть месяцев только ради этого, конечно, — иронично скалится отвечающий, нажав на ручку. — Если тебе будет легче — думай так, — холерик уходит к себе, хлопнув дверью.       Старший дёргается от этого реакционно, молча глядя в ту же самую точку дребезжащими зрачками. Одно из самого неприятного, что это точно слышал Микеланджело, что сидит на диване, а ещё и Донни, возможно, чья комната была в стороне Рафаэля, поэтому их слова летали, по сути, за ней. Ему становится ужасно больно от того, что тот это сказал. Он пытается убедить себя, что Рафаэль просто обижен и просто ему самому не хватает ласки, тактильной любви. Но сам факт, что тот согласился на ночёвку и был ей рад только из-за возможности заняться сексом, давил на него сильнее. Сложилось ощущение, словно всё было только ради этого. Вот он и обижен. Это очень больно. Из глаз Лео пропадают последние еле заметные искорки, что отдавали салатовым оттенком, теперь они совсем стали тёмно-синими, куда даже свет не попадал. Рассеивался и погибал, как и все светлячки. Прошло всего два дня с его возвращения, а Донателло уже его избегает и не доволен его поведением, Рафаэль уже не сдерживает слова и откровенно устал от их отношений. А Микки...       Он вдруг подходит сзади и обнимает старшего крепко за пустой живот. Леонардо от этого становится ещё хуже, потому что рано или поздно он тоже в нём разочаруется, как и остальные. Старшему ничего не отстаётся в данной ситуации, как заплакать. В этот раз слёзы были осознанными и шли не по инициативе организма, а ему хотелось плакать от безысходности. Он обнимает тёплые руки брата, которому становится самому не по себе по одной причине.       — Я чувствую, как ты дорожишь... И что грудь трясётся... Но не слышу, как ты плачешь, — он сжимает плачущего крепче. — Лео, это немного... Страшно.       — С-страшно? — переспрашивает он, точно дав понять о том, что пускает слёзы.       — Ну обычно люди плачут громко и заметно. А ты можешь плакать в своей комнате, а мы даже не узнаем об этом... И говоришь ты членораздельно, что тоже... — он сам хныкает и утыкается старшему в спину, щупает его тонкие руки и сжимает их в своих, прижав к грудной клетке крестом. — Блин... — он уже не может произнести нормально предложения, хотя конопатый почти не плачет. Он чувствует, каким потомком летят горячущие слёзы, такое чувство, что кипяток из ведра. Тот рыдает, а не плачет, но совсем не подаёт вида. Это расстраивает стоящего за спиной ещё сильнее.       — Микки, не плачь... Всё в порядке, я сам виноват в этом всём. Ты не должен меня жалеть, честно.       — Нет, так нельзя. Когда я сам сломал свою любимую игрушку, то плакал, но меня никто не жалел, и это было обидно, — синеглазый хрипло смеётся, спросив с усмешкой:       — Ты правда сравниваешь свои детские проблемы с моими реальными с Рафом? — тот тоже тихо фыркает от смеха.       — Пф, прости... Я не придумал ничего лучше... — вдруг тот начинает идти спиной к дивану. — Там интересный мультик про рыбок...       — Стой, стой, — просит его старший, взяв его руки и отпустив себя. Парень продолжает говорить спиной. — Мне нужно выпить таблетки... Таблетку. Одну, да.       — Хорошо, но приходи сейчас обратно, — получив одобрительный кивок, младший его отпускает, возвращается на диван, где успокаивается.       Старший заходит в свою тёмную комнату, ставит сумку у двери из комнаты, откуда достаёт свои медикаменты.       Как ни странно, синеглазый и правда после приёма таблеток приходит обратно и садится рядом, будто и не плакал. Но всё равно выглядит довольно морально разбитым. Он берёт яблоко и начинает его откусывать маленькими кусочками, чтобы не заставлять себя жевать. Светловолосый садится ближе и ложится ему на плечо, начав рассказывать лор детского мультика, который был показан до прихода второго брата, что слушает его, положив голову на макушку. Стоит не забывать, что Микеланджело тоже работает, поэтому они вдвоём засыпают где-то в течение часа, но не сидя, так как один переваливает второго на весь диван. Леонардо разваливается на всём двухместном диване, пока Майк устраивается сверху, согревая собой.       Утром он его и разбудил, тыкая в лоб и перекинув тело через спинку дивана. Спящий поднимается сонно, потирая глаза. После сна на диване его спина скулит сильнее обычного.       — Утречка доброго, — светится Микеланджело, протягивая ему тёплого молока. — Если не завтракаешь, то согрей желудок молочком, — старший принимает стакан и, пригубив, снова смотрит на младшего, улыбнувшись ему слабо.       — Утра. Никто ещё не проснулся? — тот отрицательно качает головой.       — Нетушки.       «Агх... Нельзя нормально разговаривать, что ли? — вдруг проносится в голове старшего, который супится. — Какой нормальный человек утром ходит с хорошим настроением? Как раздражает...» — синеглазый смотрит на молоко, видя волны от стенок стакана, которые появляются из-за лёгкого тремора рук.       — Прекращай с ним сюсюкаться, — вдруг проходит мимо Донателло с кофе, идёт в ванную, как всегда первее всех.       — Это грубо, Ди, — дуется конопатый, смотря вслед рослому.       — Нет, Майки, — качает головой Леонардо и снова отпивает. — Правда, не нужно. Тебе ещё завтрак им готовить, не трать на меня время. Я в порядке, — он поднимается, допив остальную нежеланную часть через силу и относит стакан в мойку.       — Но, Лео, вчера... — длинноволосый тихо шикает, положив руку ему на волосы. — Ну если ты говоришь, что в порядке...       — Займись собой, Микки, ты и так тратишь много времени из-за меня. Я не только про сегодня, — он уходит в комнату, берёт сумку сразу из коридора и идёт к выходу из дома. Но одна фраза его останавливает.       — Лео, я тебя люблю, — говорит с улыбкой конопатый, заставив брата обернуться.       Он смотрит ему в глаза, где так и написаны эти слова. В этот момент подросток понимает, что не чувствует этого к нему тоже. Вообще. Ему хочется знать, что его любят и ему неприятно узнать, что кто-то разлюбил. Но сам... Сердце даже не дрогнуло от этого милого напоминания со стороны голубоглазого, будто ему не хотелось быть в этой ситуации и отвечать.       — Я тебя тоже, — натягивает улыбку он и уходит, удаляясь от дома.       «Почему было так сложно это сказать? Я же их люблю, я не врал. Так... Почему? Я люблю Микки, всех их очень сильно люблю... Откуда взялось это отсутствие? Неужели мне настолько всё равно теперь? Я не чувствую, что хочу говорить им о любви теперь, — юноша остановился, приложив тыльную сторону ладони ко рту и кусая себя за кожу. — Не может такого быть. Я не могу разлюбить свою семью. Этого не должно было случиться, — он снова начинает идти, но теперь в ускоренном темпе. — Не могу. Не должен был. Я Рафа тоже не люблю? — от этой мысли ему становится совсем плохо. — Чёрт... Я не могу так...» — Лео приходит в колледж и садится за стол, уткнувшись в сложенные руки лицом.       Эти мысли терзают его весь день, поэтому всё, что ему приходит в голову — поставить конечную точку в этих переживаниях. Если он не чувствует этого к холерику — к остальным и подавно. Придётся ждать, когда закончится обучение, ведь они увидятся только дома. Нет, паническую атаку он не ощущает, ему не страшно, но тревожно и печально. Душа весь день болит и ноет от осознания, что он затухает с каждым днём всё больше. Таблетки спасают лишь не на долго, вводя его мозг в обманчивое состояние, затупляя многие вещи, в том числе и эмоции. От них только хуже, но перестать принимать боится, вдруг тогда всё пойдёт под откос ещё быстрее? Его сознание цепляется за все мелкие спасательные круги в виде светлячков, что проявляются в его жизни лишь иногда. Но парочка светлячков не способны поднять человека, которого ещё и тянет на дно огромное количество чёрной... Недосмолы. Чёрной, вязкой, затягивающей все хорошие яркие моменты. Вчерашняя поддержка Микеланджело уже потеряла своё влияние. Буквально за сон. Это ужасно. Он не знает, что делать, горло сжимает всё больше от осознания, что завтра лучше не станет. Он умирает.       Леонардо не выдерживает тягость и отпрашивается, уйдя в том часу, в котором заканчивает брат по пятницам. Старший быстрее приходит домой и видит, что тот как раз вернулся домой вместе с Ди, что снова делал себе кофе. Синеглазый догоняет темперамента в коридоре у комнаты, кинув сумку на пол.       — Раф, — тревожно берёт он его за руку. Тот пугается, вздрогнув.       — Твою ж... Напугал. Ты уже вернулся? — тот слабо дёргает его к себе, смотря умоляющими глазами. — Ты от собак бежал? Что с тобой?       — Поцелуй меня, — просит он взяв и вторую руку партнёра. — Быстрее, пожалуйста. Это очень важно, — холерик теряется, не понимая, чего старший так завёлся, но тот дёргает его снова к себе, подзывая и торопя. — Просто поцелуй. Я очень прошу...       Тот тянется, поцеловав его в губы на пару секунд. Лео отстраняется с ещё более потерянным лицом, нервно заламывая пальцы.       — Эй, ты в норме? — старший кивает, отойдя от него немного.       — Такое чувство, что у тебя ОКР , — склоняется с кухни Ди.       «Жалко, что это не оно, — отвечает ему в мыслях Леонардо, обернувшись на учёного, после приоткрывает дверь в свою комнату, запнув туда сумку, захлопывает и уходит из дома. — Ничего не почувствовал. Ни капли. Даже немного, как раньше, не получилось. Я правда его разлюбил? И всех остальных? Вот так просто? Почему? Почему это происходит? Я не хочу стать совсем безэмоциональным, я и так постоянно ужасно себя чувствую, так ещё и это! — он чувствуется как дрожит всем телом. — Эта хандра меня доконает в ближайшее время. Я только сейчас понял, почему в клинике со мной этого не происходило. Я надеялся, что всё станет лучше по моему возвращению. Но я ошибся. Осознав, что всё теперь ещё хуже, я стал... Вот таким. Озлобленным, агрессивным, обиженным на всех и всё, что меня окружает. Дело во мне. Всё из-за меня. Почему я злюсь на других, если я сам их довожу? Я ужасный человек...»       Эти мысли преследовали его оставшийся день, вечер и ночь, в которую он не мог уснуть. Работа выпала из памяти, как и путь домой. Единственное он быстро проскочил мимо родных, завалившись в комнату, в которой свет не включается уже месяц второй. Он откидывает сумку ещё дальше от себя, не желая прикасаться к таблеткам. После он закатывает свой свитер и разматывает бинты, о которых забыл. Рука вздохнула наконец-таки. Выкинув в мусорку бордовые бинты он залезает под постельное бельё, что на самом деле пора бы поменять. Укрывшись, Лео смотрит в потолок с пустой головой, не в силах отвести глаз от поверхности. Это затянулось почти на два часа, которые пролетели ужасно быстро. Он присел, понимая, что не заснёт, и смотрит на свои ладони, через тонкую кожу которых видны вены даже на пальцах.       «С каждым днём я становлюсь худшей версией себя. Завтра суббота, я не собираюсь выходить из комнаты больше. Все равно есть не хочу, — он сжимает руки крепко в кулаки. — Я точно откинусь от недоедания. Проблемы с желудком мне обеспечены. Хотя, почему я переживаю? Послезавтра мне уже будет всё равно абсолютно на всё такими темпами, — его пугает сам факт, что это не преувеличения или накрутки. Так скорее всего и правда будет. — Что мне делать? Правда, ну как мне поступить? Может, сказать? Нет... Уже поздно. Да и это не отменяет, что они посчитают меня больным и отправят в психушку, — он сжимается в дрожащий калачик. — Надо было сказать, когда папа ещё был жив, но точно не сейчас... Они будто держатся на последнем волоске, — он вспоминает на секунду Рафаэля и закрывает рот ладонью, проскулив туда. — Не могу поверить, что я ничего к нему не чувствую. Мы так много работали над тем, чтобы признаться друг другу, меня переполняли эмоции и счастье, я даже не знал, что могу так улыбаться и смеяться... Я не спал от счастья. А теперь?.. Во что я превратился? Я не могу спать, потому что боюсь сойти с ума и стать бесчувственным до мозга костей. А я уже близко к этому. Я не хочу. Мне до ужаса плохо...»       Парень встаёт с кровати и выходит из комнаты, оглянувшись несколько раз. Дойдя до туалета он там закрывается, включает свет над зеркалом, берёт лезвие и, приспустив штаны, начинает снова заниматься самоистязанием. Но с ужасом понимает, что после третьего пореза легче не становится. Леонардо с непониманием глядит на свежие пять порезов, потом на лезвие. Слегка отведя руку в сторону он резко проводит хорошую полоску, из которой сразу сочится кровь. Но стало только неприятно и больно. Ему ничего не помогает. Все мелкие надежды на лёгкий отдых убегают прямо из его рук сверкая пятками. Подросток снова плачет от пустой безысходности, от которой тянет блевать, скоро его жидкость закончится такими темпами, но ему тяжело сдерживать эти резкие притоки воды у глаз. Солёные слёзы падают на свежие раны и жгут их, отчего парень вздрагивает от неприятного чувства и начинает всё подтирать туалетной бумагой, одевается и садится обратно.       «Совсем ничего?.. Опять? Опять?! — грусть резко перерастает в злость, он пинает тумбу, встав. — Всё вокруг так и хочет, чтобы я помер?! Я даже не знаю, за что цепляться в этой заднице! Да я скоро никому не нужен буду, какая уже разница?! Я бы посмотрел на их лица, если бы они меня нашли наглотавшегося таблетками! — он выключает свет и выходит из ванной, возвращается в комнату и пинает сумку. — Или в ванной, полной кровавой воды! Да, они бы сразу поняли, как мне плохо!» — из сумки выкатываются баночки с таблетками, которые так и просятся в рот. Леонардо не стал им отказывать, закинул первые попавшиеся в руку, а потом в горло.       Не успевает он лечь, как его вырубает в ту же минуту. И по этой причине старший проспал до четырёх часов вечера. Проснувшись с больной головой, он смотрит на время и разочарованно выдыхает, перевернув телефон экраном вниз. Затем снова переворачивается, закрыв глаза и пытаясь не обращать внимание на действия за дверью остальных жильцов дома. Естественно его отсутствие в доме вызвало вопросы, Микки пытался до него достучаться, но старший молчал, пытаясь игнорировать. Но когда тот стал пытаться открыть дверь, синеглазый подскочил с кровати, прижавшись с другой стороны ко входу в свою помойку.       — Я сплю, Микки! — раздражённо пытается его отвести от своей комнаты словами он. — Что надо?       — Ты со вчерашнего вечера не выходишь из комнаты. Ты что, совсем есть не хочешь? — возмущается тот за дверью.       — Все силы восстанавливаю. Пожалуйста, оставь меня, не надо ко мне ломиться.       — Так... А когда ты выйдешь?       — Когда выйду, тогда и выйду. Всё, я спать, — юноша действительно отходит от двери и ложится в кровать, полностью спрятавшись под одеялом.       «Вот пристал... Не хочу никого видеть уже, всё, по горло, — зарывается он носом в свитер. — Достали меня. Ничего не хочу, ни есть, ни говорить. Это происходит каждый день, в чём смысл вообще жить такому, как я?» — его мысли слова прерывает Микеланджело за дверью, что успел уйти и вернуться.       — А у тебя по субботам разве не было медитаций?       «У меня нет сил на то, чтобы поесть, какая ещё медитация?! Чтобы я себя на душевном уровне прикончил? Отлично! — он рычит тихо в свитер и переваривается на спину. — Своей жизни нет? Прицепился ко мне, как пиявка. И всё сосёт и сосёт... Все надоели, — он кладёт руки на лицо, разминая одновременно, но скорее сжимая от злости, что пульсирует в пальцах. — Надеюсь, завтра я уже точно не проснусь от истощения. И всё закончится», — Лео закрывает глаза и снова засыпает, лишь иногда просыпаясь, чтобы перевернуться.       К его сожалению, не умер в воскресенье. Но голода не было, хотя живот ныл. Видимо, придётся засунуть в себя пару грамм еды всё-таки. Проснувшись в два часа дня, он совершенно недовольный и разбитый выходит из комнаты, тут же её закрыв. Зевая, он входит на кухню и достаёт из холодильника яйцо, на быструю руку делает омлет на воде и ест его на ходу. Микеланджело выходит из туалета и ахает, подлетев к брату, который закатывает глаза, отведя их тем самым.       — Лео, ты себя видел?! Ты правда лежал в кровати два дня? Это не нормально, ты в курсе? — старший доедает омлет, поставив тарелку в раковину, и отходит от младшего, что идёт за ним следом. Первая фраза интересует и остальных, потому Раф с Ди оборачиваются из-за спинки дивана, глядя на них.       — Да пофиг, — подросток хотел зайти в туалет, но конопатый перегородил путь, встав у двери. — Отойди. У меня нет настроения на твои игры.       — Ты сидел в комнате двое суток и всё, что ты съел, это маленький омлет из одного яйца? Для чего ты идёшь в туалет? Тебе нечем. Если ты только там не делаешь что-нибудь другое, — старший злится сильнее, сжав кулаки. Задира поднимается с дивана, смотря на тех, они с рослым, очевидно, напряглись.       — Тебе какая разница? Обязательно дёргать меня каждый раз, когда я появляюсь здесь?! — неожиданно он переходит на крик, от чего младший совсем немного отступил, но прохода не давал. — Мне нужно в туалет, ты будешь тут весь день задницу греть?!       — Просто поешь чего-нибудь нормально и я от тебя отстану, Лео.       — Я не голоден, сколько раз говорить?!       — Два дня?! — тоже кричит конопатый. — Пока не поешь — не пущу! У тебя нет выбора, иди ешь!       Леонардо не ощущает, как рука твердеет и поднимается. Раз тот не хочет по-хорошему его пропустить — получит по лицу и точно отойдёт. В этот момент старший даже не понимал, что делает, просто ощущал, как кипит кровь от ядовитой злости. Не только он не ожидал, что сможет замахнуться, Майки также стоял и смотрел, не веря этому секундному осознанию. Взяв хороший размах он уже попытался того ударить прямо по щеке, но шлепка не слышно.       — Ты что делаешь?! — его придерживает Рафаэль, крепко схватив за запястье, пока голубоглазый встаёт за него в очевидном шоке. — Это уже переходит все границы, Лео! — он дёргает его руку вниз больно. — Ладно орать на нас, ладно вести себя как обмудак, но бить кого-то только потому, что тебя просят пойти пожрать?! Ты с головой дружишь?!       «Я что?.. — приходит ему осознание только сейчас. Парень смотрит на Микки, что отвернулся от него с обидой и не желает смотреть. — Ударить пытался? Майки?.. Только потому что он не хотел меня пропускать в туалет?» — продолжал он задавать самому себе бессмысленные вопросы, которые доводили его только больше. Он только что собственноручно порвал последнюю ниточку. Старший потеряно смотрит на холерика, что ждёт ответа.       — Я... — он пытается сказать что-то осмысленное, но чувствует, что становится плохо. — Отпусти, — резко перебивает самого себя Лео дёрнув рукой, но тот его держит, наивно надеясь на что-то нормальное. Юноша истерично повторяет. — Отпусти меня! — от этого резкого психа темперамент его отпускает, старший в эту секунду метнулся в сторону комнаты, где громко заперся.       Сейчас всё опять прекратилось. Он чуть не ударил младшего брата со всей силы. О какой заботе идёт речь, если он уже пытается их бить? Его руки дрожат, как и зрачки, что метаются по комнате в надежде найти что-то, что сделает легче. Но вокруг один тёмный пыльный бардак. Но тут его внимание приковывают те же самые ножницы, которые тут же оказывается в руках хозяина. Леонардо начинает судорожно отрезать волосы прямо под уши, они тяжело валятся на пол. Новая стрижка открывает его шею полностью. Закончив с волосами мученик роняет ножницы, отступает и утыкается в стену. Кажется, полегчало, но душа так болит.       «Всё. Это всё. Последняя капля. Это точно. Как я теперь выйду из комнаты? — он зарывается пальцами в остатки волос, спускаясь тяжело на колени. — Что делать?! Что мне делать?! Я... Что я наделал?.. Почему я стал таким? Я не хочу. Не хотел быть вот таким. Я ужасен. Противен и ужасен. Почему это всё со мной происходит? За что? Почему я должен находиться один в таком состоянии? Почему я не могу не грубить своим родным? Они теперь все меня ненавидят», — он мучает и душит самого себя на протяжении остальных одиноких часов, пока не засыпает на полу от переизбытка стресса.       Когда просыпается, то понимает, что нет никаких сил идти в колледж и на работу. Тем более учёбу он уже проспал, но по работе звонит менеджеру, прося отгул на три дня. Ему сейчас ничего лучше не сделает. Леонардо выходит из комнаты ведь все уже ушли на учёбу, начинает есть сыр из холодильника с колбасой. Тревога никуда не ушла, а чем было ближе возвращение братьев, тем страшнее становилось. Он не хотел закрываться в комнате и отстрачивать разговор, но при этом и очень хотел. Это было слишком тяжело. Сердце билось бешенным темпом с момента пробуждения, руки немели от холода и дрожали ещё сильнее. Не найдя ничего лучшего, садится на диван, держа в руках кусочек сыра, откусывая потихоньку. Когда открывается дверь, он дёргается и сжимается. Донни входит вперёд, увидев его на диване.       — Ты даже не удосужился в колледж сходить, что ли? — Лео поворачивает немного голову, чтобы ответить, но тот говорит раньше. — Стой, что за..?       — Чего?! — уже реагирует на это же Рафаэль. — Ты опять волосы отстриг?!       — Да... И колледж я проспал, — он продолжает есть скупо сыр.       — Мда, — скрещивает руки на груди очкастик. — Не Микки, так волосы пострадали. Шикарное решение проблемы, ничего не скажешь.       — Это даже не каре, — разочарованно комментирует холерик, они вдвоём уходят на кухню поесть после учебного дня.       Даже когда Микеланджело пришёл после работы, все просто не говорили с Лео, что уже не знал, что делать. Решил просто погулять и проветриться там, где точно никого не будет.       Старший обувается и уходит молча, пиная листья. Покрутив круги по району, ноги сами его приводят к месту, где они часто сидели с Рафаэлем. Не долго думая юноша залезает по пожарной лестнице, а потом по крышам, обходными путями, на нужное место. Он медленно подходит чуть ближе к краю, но не торопится встать у самого, чтобы не прыгнуть ненароком. Вздохнув холодного воздуха, он ощущает спокойствие лишь на мгновение. А потом даже оно прерывается. Сердце снова стучит, как большое, когда он слышит шаги. Повернув голову в сторону, оттуда спокойно спускаются остальные.       — Вы что, за мной пошли? — Донни выходит вперёд всех, кивнув.       — Да, мы хотели поговорить, но ты благополучно ускакал, — выражение лица Ди не говорит ни о чём хорошем.       — О чём поговорить? Нет, я понимаю, о чём именно объективно, но что вы хотите мне сказать?       — Да, мы решили, что лучше нам разъехаться, — эта новость сразу же фокусирует всё внимание обособленного от всех остальных парня на говорящего. — Ты стал вести себя совершенно неадекватно. Да, у тебя была травма, я слушал, как ты устал. Но ты в первый же день вёл себя как последний паразит. Я пытался этого не замечать, но это было практически невозможно: ты постоянно смотрел на всех нас с агрессией. С трудом её сдерживал в голосе. Ты от нас полностью отстранился, при этом делая из себя какого-то непонятного спасителя. Ты психуешь по всяким пустякам, глупостям, но орёшь так, будто мы тебе всю жизнь испортили! — выходит он на эмоции, разведя руками в стороны. — Да какого чёрта, Лео?! Что с тобой случилось?! Ты вернулся к нам, как к врагам. Ты стал скрытный, агрессивный, ты нам почти ничего не говоришь, а рожу крючишь такую, как говна поел, простите меня! — он снимает очки, подтерев уголки глаз. — Ты изменился, как по щелчку пальцев, и теперь от тебя хочется только бежать и блевать, особенно от той рожи, что мы видели по утрам, — у него заканчиваются слова, поэтому он, тяжело вздохнув, отходит. Микки встаёт на его место, но его лицо совсем грустное и поникшее, будто он совсем этого всего не хочет говорить и слышать от остальных.       — Лео, ты... Ты правда стал ужасно себя вести. Нам всем очень неприятно и больно от того, как ты себя ведёшь. Ты правда будто нас ненавидишь и тайно желаешь придушить, ударить, нагрубить ещё сильнее. Я не знаю, что с тобой стало за тот месяц, но раз ты себе позволяешь так себя вести с нами... То я боюсь представить, что бы ты сделал на следующей неделе или... — он тихо хныкает, опустив глаза. — Мне страшно и некомфортно с тобой находится теперь. Я не хочу говорить с тобой... И... — он начинает плакать громче, вытирая глаза. — Ты другой... И этот другой мне сильно не нравится... — говорит он в два раза меньше своего высокого брата, но его севший от слёз голос даёт нужный эффект ещё больше, чем всё сказанное. Конопатый не хочет этого говорить, ему хочется, чтобы всё было, как всегда, но такого уже не будет. После него шла самая тяжёлая, пожалуй, кавалерия. Если это можно было так назвать. Старший сжимает свитер, смотря на подошедшего Рафаэля.       — Я пытался понять, что с тобой происходит. Но ты не хочешь этого говорить. Ты правда стал другим. Другим, неприятным, отталкивающим. Из тебя испарилась вся ласка и любовь, к которой мы все привыкли и скучали. Теперь же от тебя хочется только бежать и, правильно, тошнить. Ты постоянно грубил, а моменты, когда ты и вёл себя нормально, мутнели на фоне остального. Ты никого теперь не любишь, строил из себя мальчика в беде. И знаешь что? Я устал от тебя. Знаешь как неприятно слышать: "ты не знаешь, что я чувствую"? Ты что, один такой, кому бывает плохо? Нет, просветлю тебя, нет. Нам всем плохо, особенно сейчас. Ты противный, — произнеся это, Рафаэль морщит лицо в отвращении. Или Леонардо так показалось. — У меня иногда было желание тебе врезать за некоторые слова, но я держался только потому, что продолжал слепо находить причины твоего поведения, оправдывал тебя. Но не надо было, я сразу понял, что что-то не так, когда ты к нам вышел в первый день. Ты был не рад. Последующие дни это только подтверждали. Я даже и не знаю, когда ты врал, а когда говорил правду. Ты вернулся фальшивый, — он молчит, синеглазый не отводит взгляд, ожидая самого последнего и страшного. — Я полюбил не такого тебя. Тебя в настоящем я знать не желаю. Понятно? — он хмурится, подняв плечи, но глаза блестят от прибегающих слёз, которые тот глотает. — Я тебя... Не люблю, — с трудом выплёвывает эти слова он, явно не желая ни думать об этом, ни говорить, отведя взгляд. — Да и какая разница, тебе в любом случае всё равно... — он отворачивается.       Трое уходят, Микки единственный продолжает плакать, хоть и сдержанно. Они его подбадривают словами, по типу:       — Всё будет хорошо, так надо.       Леонардо молча проводит их потерянным взглядом и сжатыми губами. Он знал, что рано или поздно услышит это, но не думал, что каждый из них будет выражать страх перед ним и отвращение. Это ведь то, о чём он и говорил. Даже не нужно было признаваться в своих отклонениях, они и так его оставили одного. Мысли так путались, но и одновременно отсутствовали. Он не знал, что теперь делать. Сутью существования его тела на этой земле были они. Теперь они от него уходят. Он простоял с напуганным лицом минуты три, пока не дёрнулся первый мускул вверх.       Он вдруг ухмыляется, ему становится так смешно от того, насколько это абсурдная ситуация и жалкая. Какой он в этой ситуации жалкий и бессмысленный. Парень начинает смеяться ещё громче неестественным голосом, запрокинув голову. Смех всё льётся и льётся, с каждым разом всё громче, смеётся до слёз, практически от души, над самим собой, делая шаги в сторону, потому что шатался.       Трое оборачиваются, очевидно услышав хохот за спинами. Микки делает это первый, вытерев уголок глаза. Они решают вернуться посмотреть одним глазком.       Лео на секунду замолкает, вздохнув побольше воздуха, жмурится, и прямо из горла вырывается истошный крик, от которого он сам оглох. У него больше нет сил крутить свою боль в голове, Лео надрывается всем телом, все силы уходят в этот вопль, который он издаёт со всеми эмоциями и чувствами, которые не могли вырваться наружу. Его крик сразу же раздаётся эхом по городу и ближайшей округе. Старший не слышит, как кричит, но чувствует это всем горлом и телом, которое резко теряет силы. Они все были под подбородком. Крик длился всего секунд семь от силы, но это означало, что клапан открылся. Парень тяжело вздыхает и падает пружинкой на корточки, а потом на колени, начав громко рыдать, не в силах больше унять голос. Он знает, что перед ним край, поэтому делает тщетную попытку подползти, потому что тело не слушает. Старший истошно рыдает так громко, как позволяли ему связки. Слёзы летят во все стороны, конечности ломит, голова болит, мышцы ослабевают и роняют его на крышу, лишив хотя бы малой возможности свалиться с этого места и разбиться на асфальте. Лео начинает вытирать бессмысленно лицо рукавом, без конца хлюпая носом и громко скуля с задыхающимися порывами лёгких.       На крике остальные уже бегут, а не идут. Младший первый пытается приблизиться, но Лео сразу отпрянул от него в сторону, выставив руку.       — Н-не подходи! — он вытирает второй рукой лицо, сидя на земле. — Микки, уйди, пожалуйста...       — Но тебе плохо... И что у тебя с рукой? Кто тебя поцарапал?.. — видимо оттого, что он так резко дёрнул рукой в сторону, свитер слёгка отпружинил от кисти руки, открыв немного ниже запястья.       — Н-нет, это... — он прячет руку, прижав её к груди. Лицо тоже не показывает за волосами. — Да, мне плохо, но раз вы решили уйти, то уходите. Я не хочу больше притворяться, я устал...       — Зачем тебе притворяться? — уже подошли остальные двое, поэтому вопрос задал Донни. Микки подполз к сидящему на земле и стал вытирать его лицо. Старший потеряно всеми силами не смотрел на него, пряча руки в свитере по самые пальцы.       — Да стой ты, — обернулся конопатый. — Хватит его допытывать. Я же говорил, мы поторопились. Просто сядьте сюда, если на самом деле любите и хотите, чтобы всё было хорошо. А не то, что мы тут нарешали.       Рафаэль и Донателло почти без особых раздумий садятся рядом, а втроём они обнимают несчастного, что снова начинает безудержно плакать, уткнув голову в чьё-то ближайшее плечо. Но плачет не долго, так как уже больше нет сил.       Когда он успокоился, то они все вместе возвращаются домой, где Лео приходит в себя. Все теперь в предвкушении и диком желании услышать то, что с ним всё-таки было это время. Старший убирает волосы за уши, придерживая другими пальцами свитер. Показать это нужно первым делом, но это так сложно.       Он сидел по центру дивана, Донни и Раф сидели по бокам, а Майки на подлокотнике со стороны очкастика. Теперь бедняга говорит немного хрипло, нежели до этого. Голос почти сел от такого крика и рыдания. Но ему стало легче от этого развязать свой язык.       — Перед тем, как я начну, — предупредил он. — Обещайте не злиться на меня за это.       — За что "это"? — уточняет холерик.       На этот вопрос старший наконец-то закатывает рукава обеих рук, тяжело их положив порезами к верху. Все молча в шоке смотрят на эту картину.       — Ты... Ты себя резал? Зачем? — Дон присматривается к побелевшим шрамам. — Ты пытался вены вскрыть?       — Нет. Ну, не совсем нет. Понимаете, я хотел сделать это, но боялся за вас, вот и... Перестал это делать. С руками, я имею в виду, — он показывается пальцами свои стёгна. — Здесь свежие. Я этим вот... Занимался в ванной, раз на то пошло.       Троица молчит несколько секунд, боясь представить, что тот расскажет дальше. Рафаэль берёт его за руку и сжимает, стыдно смотря вниз. Да и Ди голову опустил, посматривая только на шрамы вдоль и поперёк рук. Младший не хочет на это смотреть, поэтому тоже глядит вниз, поглаживая свои пальцы.       — А почему ты это делал? — всё-таки решает спросить голубоглазый.       — После черепно-мозговой травмы доктор сказал, что я стал апатичен, депрессивен, подвержен галлюцинациями, психозам и паническим атакам. Хоть у меня и были частые сонные параличи и нервные срывы, я шёл на поправку и пил всего одни таблетки. Но потом оказалось, что папа умирает. После этого всё стало резко хуже. Месяц я держался за счёт того, что жаловался ему. А потом... Потом, когда Сплинтер умер и я уехал в клинику, меня постоянно кололи и кормили таблетками. Сейчас, — он встаёт раскатав рукава обратно. Старший берёт свои таблетки и, когда выходит, думает закрыть дверь, но решает оставить так. Он возвращается и показывает три баночки. — Вот.       — Антидепрессант, нейтрализатор и нейролептик? Последнее же только при шизофрении выписывается, разве нет? — Дон поправляет очки, поставив медикаменты на стол.       — Да. Я не знаю, почему мне его дали. Мне от него очень плохо, поэтому я не пью, — старший трёт шею.       — Так значит... Ты уезжал не больную голову полечить... Ты был в психоневрологическом диспансере? — синеглазый кивает, Раф снова берёт его за руку, продолжая говорить. — Так ты должен быть на постоянном лечении.       — Понимаете, я думал, что когда вернусь к вам, мне станет лучше. Я думал, что оттого, что я дома, всё правда выйдет лучшим образом... Но нет, мне стало хуже.       — Лео, это очень серьёзное заболевание, тебя вообще нельзя оставлять без присмотра, ты подвержен психозу, а значит, можешь неосознанно навредить себе и окружающим. Ты должен находится дома, отдыхать и принимать прописанные таблетки по рецепту. А ещё научиться правильно питаться, спать и чувствовать себя, — рослый, склоняется вперёд, чтобы поймать потускневший взгляд на себе. — Ты понимаешь это?       — У меня работа... И учёба.       — Доучиться можно в любой момент, а работать и мы можем. Забирай документы и увольняйся. Ты будешь дома, пока не начнёшь себя нормально чувствовать, — тот в ответ кивает.       — Вы спрашивали, почему я никого не пускаю к себе в комнату... — все сразу заинтересованно слушают, так как это было какой-то непонятной тайной. — Можно я покажу её только Рафу? — остальные двое кивают.       Лео с Рафом идут в комнату за руку, что так и была приоткрыта. Хозяин места прикладывает руку к двери, чтобы открыть до конца, но предупреждает:       — Я не включал в ней свет уже несколько месяцев... И я не особо хочу его включать... Там ужасный бардак, это и в полумраке ясно.       — Ладно, — кивает брат.       Они вдвоём входят, старший закрывает дверь за ним.       — Ты даже шторы закрываешь? Их-то можно открыть? И окно тоже, на самом деле... Прости, фонит знатно.       — Я знаю, я не открываю окна. Но да, можно. Я сам, — парень приоткрывает шторы и окно, сразу впустив свежего воздуха.       Да уж, комнатка и правда ужасает. Отрезанные волосы, в мусорке окровавленные бинты, на столе всё перевёрнуто, канцелярские ножи в бордовых пятнах, ножницы валяются где-то на полу, разбито зеркало, кровать раскурочена, все поверхности в пыли, да такого толстого слоя, что им можно укрыться. Рафаэль стоит на месте, молча оглядывая этот тихий ужас, о котором другой прекрасно знает.       — И ещё кое-что... — он открывает нижний шкафчик под кроватью, где всё переполнено едой. — Твои подарки... Я ничего так и не съел. Не могу.       — Лео... — совсем расстроено говорит тот. — Я... Прости меня, — он поднимает глаза на хозяина комнаты, что мнёт в руках свитер. — Я даже не думал, что всё... Вот так... — он подходит ближе, взяв его за руки. — Забудь, что я тебе говорил. И про крышу, и про последние дни, — Леонардо кивает несколько раз.       — Можно я тебе покажу остальное? Раз начал, то хочу, чтобы ты всё увидел, — говорящий отступает, приспускает штаны и задирает свитер.       — Какой ты худой... — грустно замечает холерик, а потом смотрит на порезы, что выглядят совершенно не так, как те, что на руке. Они красные и свежие, ещё не успели зажить полноценно. — Ты перестал резать руки, чтобы случайно себя не убить?       — Во время панических атак я мог неосознанно резать себе руки вдоль. А это не очень хорошо, мягко говоря... — он отводит взгляд.       — У тебя растяжки даже есть из-за этого всего... Нам придётся заставить тебя есть нормально, у тебя, вон, рёбра торчат даже. И, если ты не против, можешь пожить в моей комнате. Тут тебе находится нельзя. Да и убраться не помешает хотя бы ради профилактики, — темперамент одевает его и мягко обнимает, уложив на себя. — Почему ты не говорил?       — Я думал, вы меня будете бояться и начнёте избегать, — страдалец обнимает того в ответ, прижавшись. — Мне так страшно от того... Что я понял, что я не чувствую, что люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты переставал любить меня, но я просто перестал это ощущать, — Рафаэль отстранился, взяв его за щеки, чтобы погладить. — Я так запутался. Я совсем ничего не понимаю, мне ужасно больно жить. Панические атаки были чуть ли по расписанию, я многое забывал и до сих пор забываю, еда иногда не лезет в рот. Когда я съел яичницу утром с тобой, меня почти сразу ей вырвало, — он слабо качает головой. — Я самому себе уже не верю. Столько страшного в голову лезет, а я этого не хочу. Раньше же всё было нормально, почему это случилось? Я совершенно запутался и потерялся в этом всём, — он закрывает глаза и снова начинает тихо плакать, приложив руку к руке брата. — Я устал... Так устал... Ночью кошмары, днём кошмары в паничках, агрессия на всех кругом, сонливость и отсутствие аппетита... Я ничего не понимаю...       — Всё теперь нормально, мы тебе поможем. Мы бы не за что не стали тебя избегать в подобном случае. Лео, не плачь, пожалуйста... У меня твой крик в ушах ещё стоит, а ты тут плачешь... Всё теперь хорошо, ты будешь в порядке. Я обещаю, — он целует его мокрое лицо, а потом снова прижимает к себе. — Тебе нужно отдыхать теперь. И телом, и душой. Теперь всё нам говори. Понял? Вообще всё. Каждую мелочь. Если тебя что-то злит, как раньше, говори прямо. Может, это как-то тебе поможет успокоиться.       — Хорошо... — тихо мило скулит тот, обняв снова в ответ. — Ты правда готов ждать?       — Чего ждать?       — Нормального меня... — он капает тому на плечо горячими каплями, грустно притираясь.       — А что его ждать? Ты и так нормальный. Просто со своими трудностями. Правда, Лео, сейчас тебе станет намного легче. Ты не представляешь, насколько тебе станет проще, если ты будешь говорить, что думаешь. Обещай это делать. Если не мне, то остальным, ты должен держать нас в курсе своего состояния. Если ты захочешь себя порезать, то сразу говори, чувствуешь, что паническая атака — говори. Все свои мысли озвучивай. Всем нам станет проще.       — Раф, я тебя так люблю... — хнычет тот полутихим голосом, уткнувшись партнёру в плечо.       — И я тебя. Ну всё, всё... Успокаивайся. Это всё, что ты хотел рассказать?       — Кажется, пока да... — он шмыгает носом. — Если что-то вспомню — скажу...       Они выходят из комнаты, оставив её приоткрытой для проветривания, а ещё возвращаются к остальным что, кажется, всё это время говорили о таблетках.       — А вы скажете, что в комнате? — спрашивает за двоих светловолосый, встав с дивана. — Или там что-то страшное?       — Нет, — отвечает бунтарь, поглаживая большим пальцем руку стоящего рядом. — Там просто не убрано, если коротко. Нам стоит обговорить диету. Если мы ему дадим что-то неподходящее или через чур много, то его может стошнить. Лучше давать по маленьким порциям каждый день и медленно увеличивать их граммовку.       — Ладно, я этим займусь, — кивает младший. — А что насчёт учёбы, работы? Да и про медикаментозное лечение, нужно норму принять.       — С этим я помогу, — говорит Дон, облокотившись на спинку дивана.       — Прости, Лео, но мы теперь будем тебе досаждать своей заботой, пока не убедимся, что ты в порядке, — поворачивает голову к брату Рафаэль, тот кивает. — Ты выглядишь так, будто не спал несколько дней.       — Возможно, это из-за голодания. Сыром не наешься...       Нужно было начинать всё делать прямо сегодня, Майки накормил брата небольшой порцией еды, довольно лёгкой. К счастью, всё было нормально. Пока они разбирались с едой, Ди уже сидел с документами об уходе с работы и колледжа, дабы не затягивать, Раф переносил некоторые вещи брата в свою комнату, но большая часть из них шла в стирку, в том числе и постельное бельё. Так как это был вечер, идти куда-то не имело смысла из-за закрытия нужных им мест. Поэтому Рафаэль заставляет старшего принять душ, впихивает ему свою одежду. Чтобы тот не стеснялся порезов, даёт футболку с длинным свободным рукавом и свои спортивки, куда брат заправил в последующем футболку. Лео не привык себя видеть не в свитере, так что после ванной стоял перед зеркалом ещё минуты три, просто осматривая одежду. На своё лицо ему было смотреть так же тошно, как и всегда. Вдруг его кое-что интересует. У него не было мысли и желания резать себя сейчас, но, чтобы утолить свой интерес, он открывает ящик, где лежали все лезвия и насадки для их бритв. Да, они их спрятали от него. Старший закрывает ящик, вздохнув спокойно, и выходит, придерживая края рукавов пальцами, которыми прижимает ткань к ладоням, чтобы они не скатывались по рукам.       — Я не спросил до этого. Почему у тебя зеркало разбито в комнате? — спрашивает Раф, что подошёл к нему.       — Кажется, это у меня был первый нервный срыв и я случайно по нему ударил... Вот. Я уже не помню контекста, помню сам момент. А может, у меня галлюцинации были и я ударил это, подумав, что там кто-то есть. Это было давно, — холерик берёт его за руку, поглаживая по ней. — Да и в зеркало мне смотреться... Не нравится, — старший отводит взгляд, сжав его руку в ответ.       — Всё в порядке, это нормально, — успокаивает его брат и ведёт в свою комнату, заводя туда. Старший начинает осматриваться.       Комнатка хоть и преобладала тёмными тонами, но казалась яркой и тёплой, несмотря на лёгкий бардак. Хотя по сравнению с тем кошмаром, что был в комнате старшего, это даже уютно. Хоть она была небольшой у него, здесь было комфортнее, чем в своей комнате. Всякие комиксы, фигурки украшали полки.       — Я тут понял, что ни разу к тебе не заходил после переезда, — все ещё осматривается Леонардо, а потом заостряет своё внимание на кровати. — А как мы поместимся?       — Ну мы же не будем спать отстранённо, верно? — Лео кивает, отведя взгляд к окну. Выглядит он немного поникше. Хотя скорее не в своей тарелке и неловко. — Хей, — он берёт его за руки, поглаживая по ним приятно пальцами. — Что такое?       — Я тебе правда не противен из-за этого всего? — он снова смотрит на партнёра, сжав его руки в ответ. — Я ведь теперь действительно не такой, какой был раньше. До всего этого.       — Я же сказал, забудь всё, что я тебе наговорил. Ты такой же, но просто с проблемами. Решаемыми, кстати. Ты мне не противен, твоё тело тоже нормальное, ему тоже нужен уход, вот и всё. Ты морально восстановишься с заботой, клянусь, — старший снова кивает на все его слова, веря им. Но всё-таки он решает сказать, что его ещё беспокоит:       — Вы так просто приняли решение, что не хотите находится рядом со мной... — видимо, его это задело сильнее, чем он думал, потому что голос быстро теряет звук. — Я знал, что это случится, но... Я видел, что вам не хотелось этого говорить, но всё равно... Я понимаю, что я полностью виноват в этой ситуации.       — Стоп, нет. Ты совершенно не виноват. В этой ситуации нет виноватых, как по мне. У тебя есть психологические проблемы, которые на очень многое влияют, в том числе на твои решения. Ты не можешь иногда думать так, как думал раньше. Как бы ты не решил поступить, ты не можешь иногда нести за это ответственность. Да, ты всё так же дееспособен в этом плане, потому что всё ещё рационально мыслишь, но твоё плохое состояние на тебя влияет. Вот... — он немного заболтался, да и многие слова, сказанные им, будто не его. Но холерик продолжает. — Мы чувствуем вину перед тобой и стыд, так как не знали, но, тем не менее, мы тоже не виноваты, что всё так вышло. Да, если бы ты сказал раньше, этой ситуации бы не было. Но ты ведь боялся нам сознаться по тем причинам, которые считал серьёзными и весомыми. Короче говоря, мы все виноваты перед друг другом, но и не виноваты ни перед кем, — старший слегка склоняет голову на бок, подняв уголки губ.       — Последние дни, проведённые с Донни, повлияли на твою речь. Это немного забавно. Но ладно, я тебя понял. Думаю, ты прав, — он гладит его руки в ответ и подходит ближе, приложив голову к плечу того. — Можно тебя попросить какао сделать? У тебя ведь есть ноутбук, можем что-нибудь посмотреть перед сном...       — Хорошо, пока я буду делать, ты найди, что будем смотреть, — брат кивает, они отстраняются.       Старший берёт ноутбук, аккуратно протянув его к постели, следя за проводом, что шёл за стол к розетке под ним. Парень залез на кровать ближе к стене, укрыв ноги мягким одеялом и стал вспоминать сериалы, которые хотел посмотреть. Но почему-то ничего не приходило в голову, кроме аниме. При этом не свежих, а тех, которым уже тридцать или сорок лет. Но он отсекает эту идею, не зная, захочет ли Рафаэль смотреть это. Поэтому находит какой-то сериал, который за один вечер никак не посмотреть. Он мнёт свежее постельное бельё, которое приятно приглаживается к коже ладоней, пока колени согревает моторчик техники.       «Буду мешать ему высыпаться теперь... Зачем сериал предложил посмотреть? Поздно ляжет из-за меня, — виновато гладит поверхность ноутбука пальцами. — Ещё и заставил какао делать».       Партнёр возвращается, садится рядом аккуратно, передав кружку, и выключает свет. Лео кивает и отпивает немного, подсластив свои горькие мысли. Брат целует его в щёку и ставит свой напиток на тумбочку.       — Выбрал? — ему в ответ тихо угукают, старший ставит своё какао на полку у изголовья кровати. — Ты выбрал то, что хочешь?       — Ну, я выбрал то, что тебе тоже понравится, — холерик убирает ему подстриженные волосы за уши, чтобы лучше видеть его лицо. — Но я бы хотел посмотреть одно аниме восьмидесятых.       — Давай, — поддерживает его решение охотно. — Я хочу. Включай, — старший слабо улыбается и включает то, что хотел изначально. — Может, я аниме особо не смотрю, но это не значит, что мне не нравится. Тем более, зная твой вкус, думаю, мне понравится, — сидящий у стены ложится темпераменту на плечо, пока тот тоже засовывает ноги под одеяло, и находит нужную страницу, включив первую серию.       Они под какао смотрят аниме, пока холерик комментирует почти каждый интересный момент. Они обсуждают многие моменты друг с другом, оставляя просмотр на паузе. Такими темпами мальчики доползли лишь до третий серии, учитывая их разговоры, на всё ушло почти два часа. Старший сонно ложится оппоненту на плечо опять, зевнув, когда серия уже подходила к концу. После этого Рафаэль выключает технику и ставит на стол, повернувшись к нему лицом. Очевидно, нужно было ложиться спать. Оба укладываются полноценно, темперамент ложится к нему поближе и обнимает, согревая своим телом и большим одеялом. Леонардо притирается к нему, обнимая в ответ и уютившись здесь. Это было очень уютно и комфортно, что ни говори. Но сам факт этого не даёт синеглазому окончательно окунуться в сон.       — Раф... — зовёт он того, сразу слыша в ответ тихое мычание. — Ты сильно устал?       — Ну... Я был бы не против сейчас заснуть. Что такое? — они встречаются глазами впритык. Да уж, вблизи глаза страдающего выглядят ещё темнее и страшнее от их бездонной пустоты.       — Поцеловаться хочется... — стесняется почему-то, как и партнёр, хлопая глазами.       — А... Хорошо, — темперамент нащупывает его руки рядом с собой, перекрестив пальцы, после аккуратно целует в губы, от чего другой начинает тянуться ещё ближе. Это довольно хороший знак, ведь это означает, что Лео хочет этого по-настоящему.       Старший насытился нежным поцелуем, поэтому отстранился и обнял лежащего рядом, уткнувшись в шею. Партнёр поднял голову повыше, обняв его крепче и поглаживая по спине.       Лео было почему-то некомфортно под утро. Его тело пыталось найти ответ и когда он открыл глаза, то ответ влетел прямо в них. Да, свет из окна не давал ему спать от непривычки. Он прикрывает глаза ладонью, после недовольно фыркает и утыкается брату в плечо, пока тот уже лёг на спину за ночь. Спрятавшись в нём, он снова засыпает, не желая видеть свет за окном.       Рафаэль проснулся от возни брата постарше, он подтягивается, вытянув руки вверх, а потом кладет одну руку себе на живот, тем самым попав на обнимающую чужую, а вторую тому на плечо, прижав к себе чуть сильнее. Он поворачивает голову к спящему, погладив его по волосам. Конечно ему было обидно, что такая красота пострадала из-за этого всего. Но холерик себя успокаивал тем, что волосы ещё отрастут. Он целует его в макушку несколько раз, а потом, когда спящий тянется к нему лицом, расцеловывает и его.       Лео не привык спать с кем-то, поэтому чужая активность рядом, особенно направленная прямиком на него, тут же будит. Но он был даже рад проснуться, особенно от такого. Тем более, если он ближайшее время не собирается никуда ходить по ежедневным делам, это ещё не значит, что нужно спать до обеда.       Он обнимает брата крепче, притягивая к себе. Тот ложится на бок, чтобы было проще осыпать полусонное лицо партнёра поцелуями. Когда он заканчивает, то старший открывает глаза, молча глядя на него, расслабленно притираясь к руке, на которой лежал.       — Разбудил? — решает сразу уточнить задира, но получает отрицательный ответ, поэтому снова целует в щёки. Раньше они были мягче. — Будешь вставать?       — Буду, — кивает тот и, перевернувшись на живот, приподнимается на локтях, смотря на оппонента.       — Ты можешь ещё полежать, — тот пожимает плечами вместо ответа. — Микки тебе в любом случае еду оставит на столе. Если ты поспишь лишний час, ничего страшного не будет.       — Я двое суток почти спал недавно... Думаешь, я сильно нуждаюсь во сне?       — Учитывая отсутствие энергии от питания — да, — темперамент садится рядом и кладёт его обратно на подушку, тыкнув в нос. — Поспи. Закрыть шторы? — он встает, направляясь сразу к окну.       — Да, пожалуйста, — брат по просьбе закрывает шторы, сделав комнату ещё темнее, после, посмотрев на партнёра секунду, подходит, укрывает его получше и, придержав себя на одной руке, целует взаимно в губы на секунду. — Если я буду писать, я не сильно тебя отвлеку?       — Пиши когда угодно и сколько, — тот кивает, продолжая глядеть тому в глаза. К сожалению, Рафаэль всё ещё не видит в них своих глаз, хоть и оппонент видит в его ярких свои. Он снова приятно целует его в щёку. — Хорошо отдохнуть.       — Спасибо. Тебе хорошей учёбы.       Тот удаляется, закрыв негромко дверь, пожелав уже кому-то доброго утра в этот момент. Старший какой-то момент смотрит на дверь, но потом ложится на живот, прижавшись лицом к подушке. Его рука прилегает к подушке брата, которая ещё совсем немного сохранила чужое тепло, поэтому он её тянет к себе и обнимает прямо под одеялом, уткнувшись в неё носом. Так спать было спокойнее, ведь ночью рядом был именно этот запах и он стал успокаивать.       Проснувшись во второй, окончательный раз, он вышел из комнаты, когда уже все ушли на учёбу. Когда оказался на кухне, то ему сразу попала на глаза небольшая порция еды и записка от Микки. Тот желал ему долгого дня, напоминал про таблетки и про то, что лучше еду погреть на минуту и десять секунд. Рядом были восклицательные знаки и смайлик с сердечком. Это было довольно мило и пробуждало аппетит.       Лео разогрел еду и присел за стол, начав неспеша есть по маленьким вилочкам. Удивительно, но в него влезла эта небольшая порция, он не чувствовал себя недоевшим или, наоборот, переевшим. Закончив с едой, он зашёл ванную, где стал трогать кончики отрезанных волос, тяжело вздыхая.       «Раф сильно расстроился из-за этого... Нужно снова отращивать, да и мне длинные волосы больше нравятся, на самом деле... Хотя эта длина тоже неплоха, — он накрутил на палец волосы, задумчиво смотря в сторону. — Смотреть в зеркало всё ещё невыносимо...» — тяжело выдохнув, он умывается, чистит зубы и выходит, закрыв за собой дверь.       Теперь ему нужно чем-то себя занять. Первое, что приходит в голову, просто посмотреть телевизор, но мысль об этом сразу же отталкивает, поэтому он возвращается в комнату Рафаэля, слегка косясь от своей, больше не желая даже приближаться к ней. Старший залез под одеяло, поглаживая со скуки объятые коленки. Парень берёт телефон и сидит в нём, надеясь хотя бы так укоротить ожидании остальных. По итогу он чувствует, что становится ещё скучнее, поэтому просто ложится спать, разминая в руках одежду и одеяло.       По своей глупости заснул на спине. Да, сонный паралич не такое частое явление, но оно с ним играется со страшной частотой. Было даже не проснуться, пока этот ужас не закончится. Так было и в этот раз. Казалось, что комната брата, и без того небольшая, становилась ещё меньше, в окно что-то врезалось, кто-то медленно входил в комнату и душил его. Стандартный сюжет, но каждый раз страшно и беспокойно.       Леонардо резко проснулся, схватившись за постель и сразу начал шевелиться, чтобы убедиться, что было не во сне. Он выдыхает со спокойствием, но тревога не покидает, сердце всё ещё бешено стучит, мозг готов вбросить ещё больше гормонов, будто бы ему нужно будет от кого-то вот-вот убегать. Спасает его тот факт, что он слышит голоса за стеной, а значит, он проспал до того момента, когда все вернулись. Старший выходит из комнаты, первым его замечает Донни.       — Знаю, что ты ещё не в форме, но нам лучше сходить к тебе в колледж и на работу. Сейчас, — намекает он ему идти собираться.       — Да, хорошо, — Лео трёт шею, чувствуя себя некомфортно после плохого сна.       — Стоять, никаких сейчас, — выставляет половник младший перед ним, как бы прикрывая соню. — Сначала обед, а потом уже пойдёте. Ты тоже должен поесть, Ди.       — Только быстро, — тычет конопатому промеж бровей рослый. — Мы не можем пойти в девятом часу, всё закроется.       — Ладно, я быстро доготовлю. Только никуда не уходите, а то я вас знаю, — потыкав обоим локтям по животам, юноша возвращается к плите. Рафаэль выходит из туалета и вместо него заходит Донни почти сразу.       — Выглядишь не очень, — готовит вышедший, подхватив брата под руку и ведя обратно в комнату. — Всё нормально?       — Просто кошмар приснился, пока я вас ждал.       — Ждал? Ты планировал прождать нас с девяти до четырех часов? — тот пожимает плечами, смотря на говорящего. — Что за сон? — они заходят в его комнату, где холерик начинает переодеваться, отчего старший отворачивает немного голову.       — Сонный паралич, как обычно...       — Серьёзно, Лео? Ты думаешь, я стесняюсь перед тобой переодеваться? — синеглазый лишь кратко взглядывает на него, но затем снова отводит взгляд, засмущавшись. — А я должен стыдиться?       — Я не знаю. Мне легче пока не смотреть. Стесняюсь, — он потёр виновато щёку. Темперамент, кажется, вспоминает, что лучше его никаким образом не колоть подобными фразочками, поэтому тут же исправляется, подойдя ближе, но уже в домашней одежде.       — Ладно тебе, всё нормально. Со временем станет проще, — он целует его в щёку приятно и садится рядом, взяв за руку. — Тебе часто снятся сонные параличи?       — Чаще, чем вам, предполагаю. Всё равно не могу привыкнуть, каждый раз кажется, что вот-вот, да задушат, — он сжимает чужую руку и смотрит на сжатые между собой колени. — Можешь поцеловать меня снова? — вдруг спрашивает тот, повернувшись телом получше к партнёру, что послушно коротко целует его в уголок губ. — Не так. Долго, я имею в виду... — краснеет он немного, бунтарь тоже, но не теряется настолько сильно.       — Тогда не напрягайся так, а то будет тяжело тебя поцеловать... — тот кивает, не открывая рот лишний раз.       Задира нежно прикасается к его губам своими, как обычно, но не так напористо, а медленнее, от чего сам поцелуй становится уже дольше на несколько секунд. Беззвучно коснувшись, он целует верхнюю губу, пока тот, естественно, делает это с нижней, сжав руки друг друга крепче. Старший гладит его второй рукой по плечу, тянясь ответно. Кажется, он просто соскучился за это время, поэтому ощутил острое желание поцеловаться запоминающе. Бунтарь второй рукой погладил его по ближайшей ноге, отчего брат сразу дёрнулся и отстранился аккуратно, опустив голову к руке того.       — Чего? — всё ещё не понимает темперамент, смотря на партнёра.       — Они ещё болят... — отвечает тот, аккуратно убрав руку оппонента с ноги.       Видимо, любое касание или упоминание о шрамиках сразу как-то выбивает его из настоящего. Да и учитывая свежесть этой ситуации первое время будет тяжело. Раф теперь понимает, что сделал не так, поэтому гладит по плечам и целует в щёку, видя, что брат стыдится тем, что прервал поцелуй.       — Извини, — он убирает ему волосы за уши, взяв за лицо аккуратно и смотря в глаза. — Я тебе больно сделал? — тот отрицательно мотает головой, приложив руки к чужим.       — Просто когда до них дотрагиваешься — сразу же и вспоминаешь. От этого колит немного. Всё в порядке. И мы сейчас с Донни сходим в колледж и в кофейню. После обеда, — встаёт старший.       — Мне с вами сходить?       — Нет, не нужно. Мы не долго, да и ты после колледжа.       — Ладно, я понял, — он опускает руки с чужих щёк, но тыкает тому в пузо. — Давай-ка возвращай вот это чудо, а то мне лежать будет не на чем, — Рафаэль смеётся немного, синеглазый сдержанно улыбается, погладив того по голове. — Удачи там.       — Спасибо.       Парень удаляется из комнаты, закрыв за собой, и заходит на кухню, где Майки даёт ему его маленькую порцию. Несмотря на её размер, ест Лео её с той же скоростью, как и Ди с нормальной тарелкой. После этого они удаляются из дома, сначала подходят к колледжу, где объясняют, что он сейчас не может учиться из-за постоянного лечения. Отчислившись, они идут к кофейне.       — Я составил расписание для приёма твоих таблеток, учитывая приём пищи и сон. Тебе должно стать лучше, если ты будешь их принимать так. И, кстати, некоторые таблетки стоит есть не целыми колёсиками, а делить на два. Иначе тебе будет хуже. Ну, как и было, в принципе.       — Мне доктор этого не говорил... — с сомнением в голосе говорит старший, потерев шею. Отсутствие волос на ней всё ещё непривычно, поэтому кожу продувает такой прохладный ощутимый ветерок.       — Такое бывает. Но, учитывая реакцию, лучше поделить. Я это тоже написал. И найди себе хобби. Оно тоже поможет отвлечься, сделает тебе лучше. Обещаешь постараться?       Леонардо немного выпадает из мира после последнего вопроса. Теперь к обещаниями у него особое острое отношение, которое стоит обдумать сильнее, чем кажется на первый взгляд. Если ты соглашаешься на общение — должен быть уверен, что выполнишь. Обещание отцу всё ещё имеет темный оттенок и капельку страха, которое быстро сковывает. Вот и сейчас это случилось. Он щипает себя за кожу на руке, чтобы вернуться в реальность.       — Лео? — всё-таки завёт его рослый. Видимо, раз в третий. — Ты слышишь меня?       — А, да. Извини. Давай без обещаний? — со скупой улыбкой просит старший. — Найду хобби.       — Хорошо.       Они приходят и в кофейню, где проделывают почти тоже самое, что и в колледже. Но просто расторгают трудовой договор, а потом уходят благополучно домой. Лео молча смотрит под ноги, поправляя волосы за уши каждые десять-пятнадцать минут, ведь волосы стали короче и выпадать стали проще.       «Донни ведь умный человек. Неужели моё поведение совершенно никак не указывало на мою проблему? Или я вёл себя настолько отвратительно, что непонимание меня и злость затуманила ему глаза? — старший поворачивает голову к брату, сразу поймав ответный взгляд ожидания реплики. — Смотрит всё равно с виной. Может, он тоже об этом думает?»       — Я знаю, о чём ты думаешь, — не дождавшись слов брата, начинает говорить Дон, повернув голову прямо. — Я не знаю, почему я не заметил, — он супится, поправив рукав пальто. — Я правда не особо понимаю. Думал об этом вечером, ночью и утром. Будто не видел, что ты не в порядке по какой-то более глубокой причине. Прости.       — Ты прости, — тоже извиняется синеглазый. — Я не должен был молчать.       — Ты делал, как считал нужным. Поэтому не извиняйся. Я был в полном порядке, но всё равно ничего не видел и не замечал, — они останавливаются, чтобы подождать светофор. — Я не должен был идти на поводу у своих эмоций. Мне стыдно признавать, что я злился и не видел дальше своего носа. Даже не додумался понаблюдать за тобой, оценить поведение, причины вспышек злости. Мне очень жаль.       — Не кори себя, — юноша погладил его по плечу. — Как сказал Раф, все перед друг другом виноваты, но в то же время никто не виноват, — Донателло одобрительно кивает. — И спасибо, что помог с этим всем.       — Мне не сложно, — тот смотрит на светофор, видит, что ещё довольно много секунд, поэтому подходит ближе к бедняге старшему и обнимает его. Лео тепло глядит на него и обнимает в ответ, погладив по спине. — Больше не пугай нас так.       — Не буду, Ди... — говорит потише Леонардо.       После они отстраняются и идут дальше к дому. Майки не было, он уже убежал на работу, Ди ушёл к себе в комнату, поэтому Лео ничего не оставалось, как прийти к Рафаэлю, что был в комнате. И спал. У края на одеяле сверху. Старший тихо закрыл за собой, прикрыл неслышно шторки на половину, взял плед из шкафа и укрыл его, после сам лёг рядом, надеясь не разбудить своими перелазаниями. Холерик сам ложится ближе во сне, обняв брата аккуратно за спину и уткнувшись куда-то в ключицу. Синеглазый гладит его волосы, поцеловав в макушку и нежно обнимая.       «Ты из-за меня не выспался, да? Надеюсь, тебе удобно со мной спать, а то кровать такая маленькая для двоих. Главное с заботой обо мне не забыть о себе. Жалко, что я ещё не знаю, чувствую ли я любовь к тебе. Несомненно мне хорошо с тобой, но это не те полноценные чувства, которые были. Не буду тебе врать. Пока не почувствую полноценно, буду говорить, как есть. В твоих глазах я всегда вижу себя. А ты у меня где-то тонешь и не отражаешься даже чуть-чуть... Наверное, тебе грустно от этого, — старший закрывает усталые глаза, пока брат сжимает его одежду со спины, крепко ухватившись. — Но я точно никуда не уйду теперь... Лишь бы они не боялись, что я натворю глупостей...» — эти мысли его усыпляют, поэтому они вдвоём спят до ужина.       Ну как до ужина? Оба не просыпаются, так как просто отрубились с концами. Леонардо проснулся в час ночи, осмотревшись и пытаясь понять, который час. Осознав, что уже ночь, он аккуратно выбирается из объятий брата и уходит в туалет по малой нужде. Считая, что закончил здесь, собирается уходить, но вдруг к горлу пробирается что-то. Почему-то его вдруг начинает тошнить ни с того, ни с сего. Повезло, что парень оказался в туалете, так как сразу засел в обнимку с унитазом. Либо пропущенный ужин, либо обед так повлиял на него, либо ещё что-нибудь... Не суть, это уже не так важно. Из-за неприятно процесса, что закладывал уши, от боли в животе и шее, что заставляли глаза слезиться, он не услышал, как зашёл Рафаэль, что присел рядом и стал его аккуратно гладить по спине и придерживать волосы. Оказалось, что он ещё и принёс воды с таблеткой, что была кстати. Вытошнив из себя всё, что смог, Леонардо садится ровно на коленях, туалетной бумагой вытерев рот. Темперамент протягивает ему стакан и таблетку.       — Всё нормально? — Лео принимает лекарство, промывает горло водой и кивает. — Тебе нужно ещё посидеть? Или в кровать пойдём?       — Я сейчас, дай мне минутку... — он тяжело вздыхает, так как процесс тошноты не даёт здорово вдохнуть, выдушивая страдальца. — Всё в порядке, просто нездоровится... — бедняга кашляет в кулак, вытирая пот со лба после такого напряга от тошноты.       Рафаэль гладит его по руке, жалко смотря на него. Он целует его в лоб, заодно проверив температуру. Но, кажется, тот просто так напрягался, что поднялось давление. Просидев так минуты три страдалец наконец-то поднимается, облокачиваясь на партнёра, что помогает ему подняться. Здесь холерик видит, что старший глядит вниз с какой-то виной.       — Что такое? — решает не откладывать разговор об этом он, погладив того по щеке.       — Опять из-за меня не выспишься... — хрипло отвечает он полушёпотом, переведя взгляд на него.       — Нашёл из-за чего расстраиваться. Высплюсь, всё в порядке. Пойдём спать, да? Или ты не хочешь теперь? — Лео отрицательно качает головой и берёт брата за руки, опустив их вместе.       — Если так будет каждый день, то ты точно не будешь высыпаться из-за меня. Всего вторая ночь, а как в первую, так и в эту, ты не спишь нормально. И из-за меня ты не поужинал. И сейчас приходится возиться со мной в туалете.       — Перестань. Для меня, да и не только, сейчас самое главное — твоё состояние, — темперамент берёт его за плечи крепко, полностью настроив на себя. — Даже если я и не высплюсь, у меня всегда будет время доспать и восстановить режим позже. Режим восстановится просто, а твоё ментальное здоровье — нет. Поэтому вбей себе в голову, что я думаю в первую очередь о тебе и только о тебе, — Лео смотрит на него несколько секунд молча, а потом в нём зарождается желание некой моральный проверки для брата. Возможно, это способ подкосить его уверенность, но в душе старший надеется, что ответ будет с тем же напором и твёрдостью в голосе.       — А если я тебя всё ещё не люблю? — услышать такое любому человеку неприятно в независимости от контекста. — И не факт, что это случится снова, — Рафаэлю стало немного грустно от этого, но он почти не подал вида. Но ему потребовалось время, чтобы собраться с мыслями и набрать воздуха в грудь.       — Это не имеет значение. Я тебя люблю, поэтому не отступлю. Пока ты не вытираешь об меня ноги — я буду рядом не смотря ни на что. Ты много перенёс не по своей вине и нуждаешься в помощи и заботе, которую заслуживаешь. Я хочу и готов дать тебе любовь, заботу, помощь, внимание и терпение. Ты мне важен и как брат, и как человек, и как парень. Мы боремся не за отношения, а за твою спокойную жизнь, где ты будешь себя чувствовать комфортно и доверять своим мыслям, выборам, — холерик нежно гладит его по щекам большими пальцами, смотря куда-то глубоко в глаза, дергая за ниточки души. — Я хочу видеть твою улыбку. Даже если её причиной буду не я. Мне твоё счастье важнее, — буквально на секунду темперамент увидел в дребезжащих зрачках брата лёгкую зелёненькую искру, поэтому не остановился. — Я не собираюсь тебя удерживать рядом с собой, но я обязался довести дело до конца, а это значит, что ты должен полностью психически выздороветь. Ну, насколько это возможно, я имею в виду. Пока ты не будешь выглядеть живым и радостным, как раньше, я не успокоюсь и не оставлю тебя в покое. Пусть это будет мне стоить здорового сна и питания, у меня нет проблем с желудком, поэтому переживу. Пока я не услышу, как ты смеёшься, не увижу, как улыбаешься, как сияют твои глаза — я буду до конца проявлять свою любовь к тебе. У меня её предостаточно.       Слова здесь играли довольно важную роль, хоть Раф об этом и не знал. У старшего брата язык любви — слова, поэтому и доходят они до него лучше. Всё сказанное быстро разнежило Лео, что слегка опустил голову прямо, начав плакать маленькими слезинками. Он прижал руки партнёра к щекам, жалко хныкая и хлюпая носом, издавая непонятные скулящие звуки, которые было еле слышно.       — Раф... — сказал тот, встав ближе и обняв позванного, крепко сжав в руках. Это было слишком грустно узнать, что тот готов на подобные шаги ради него. Леонардо не знал, что сказать, ему хотелось и благодарить, и извиняться, и целовать его. Ему не хочется, чтобы всё пришло к их настоящему расставанию. А сам факт, что это зависит от него, но в то же время и не зависит, пугал. Он тихо хлюпнул тому в плечо. — Ты... Такой хороший...       — Пф... Я бил окна в средней школе, не думаю, что я хороший, — немного разбавляет печальную обстановку холерик, поглаживая его по дрожащей спине. Старший стукает его по плечу слабой ладонью.       — Да я не об этом, блин... — Раф смеётся немного, прижав его к себе. — Ты просто сам по себе внутри хороший и... Благородный. Мне это всегда в тебе нравилось, — он довольно быстро успокаивается, протерев остатки слёз с ресниц о плечо брата, на которое положил голову после. Для удобства опускает согнутые руки тому на грудную клетку, прижав их между ними. — Можем пойти спать.       — Хорошо, — они отстраняются, оппонент сразу берёт синеглазого за руку и ведёт в комнату, по пути выключив свет в ванной.       Слова Рафаэля всё-таки что-то зажгли внутри, где до этого всё разъело черным мраком. Он уже уснул, причём довольно быстро, а Лео лежал рядом, думая об этом. Ему даже не приходилось представлять, что тот может настолько трепетно относится к нему. Парень приподнялся на локте, смотря на оппонента, погладив его свободной рукой по груди, после, аккуратно уперевшись, поцеловал в щёку и лёг обратно, не убрав руки с него.       Проснувшись на следующий день Леонардо понял, что все уже ушли на учёбу, Майки опять оставил записку с едой, которая вскоре была съедена. Рядом лежало расписание приёма препаратов и питания. Помыв за собой посуду, он стал думать, чем ему заняться. Тут вспомнилось предложение Донателло о хобби. Но чем ему заняться? Побродив по дому, ничего так на ум и не пришло, поэтому он вышел на улицу, пройдя вокруг дома несколько кругов.       «Место вокруг дома такое пустое и ровное. Даже трава вся скошенная, выглядит скудно... — постояв несколько минут на месте, его осеняет. — Украсить место вокруг дома? Да. Но нужно купить всё, что мне поможет», — с этим заключением парень возвращается в дом, надевает другой свитер и брюки, берёт деньги и уходит в ближайший цветочный магазин.       Купив всё нужное, начиная с семян и заканчивая перчатками, приносит это чудо домой, начинает подготовку в доме, а потом выносит всё на улицу, начав аккуратно работать с землёй, раскопав ямочки, в которые и посадит семена, что огородил позже, иначе забудет, где что посадил. Это нельзя было назвать садом, скорее облагораживанием территории. Он пока постеснялся делать это прямо у входа в дом, поэтому капался за ним. Закончив на сегодня, Леонардо возвращается домой, моет садовые принадлежности, перчатки и убирает на свободную полку в прихожей. Это отвлекало от лишних мыслей, сокращало время в одиночестве, да и расслабляло. Насмотревшись зелени на улице юноша замечает, что в доме тоже нет никаких растений. Все подоконники пусты. Хочется видеть вокруг себя больше зелёного. Теперь ему будет, чем заняться завтра утром, потому что через минут тридцать начнут приходить остальные, он не успеет. Да, он не хочет делать нечто подобное при ком-то, а только наедине. Пока что.       Поэтому он делает себе зелёный чай и садится за стол, попивая его в тишине мелкими глоточками. Паренёк был прав, Дон возвращается первее остальных и первым делом включает кофемашину. Пока она делала кофе, он присел напротив брата.       — Как ты? — синеглазый кивает, поставив кружку на подставку для неё.       — Всё хорошо. Ну, лучше чем раньше, — он убирает волосы за ухо.       — Ну и отлично. Почему чернозёмом пахнет? — принюхивается учёный, осматриваясь, чтобы найти источник. Лео хлопает глазами, а потом утыкается взглядом в чай.       — Не знаю. Я из дома не выходил, — он отпивает глоток.       — Хм... Ладно, может соседи садом занялись, — кофемашина щёлкает, дав понять, что всё готово, поэтому Ди встаёт, чтобы сделать себе бодрящий напиток. — Слушай, пока остальные не пришли, я могу тебе кое-что рассказать? Не знаю, как ты к этому отнесёшься, но лично для меня это было немного... Мило, что ли.       — О чём? Случилось что-то?       — Можно и так сказать, — смеётся очкастик, наливая кипятка, пока стоял спиной. — Вряд ли тебе Раф говорил, потому что было бы странно такое рассказывать. Но с начала года в колледже он почему-то заимел статус некого недоступного парня, который наелся старыми отношениями. Все считают, что у него их было чуть ли не двадцать, вот поэтому он такой отстранённый от всех девчонок, как в группе, так и вне её.       Донни и Раф учатся в одном учреждении, поэтому они время от времени видятся там, но у них разные специальности, потому и возвращаются в разное время. Тем не менее, высокий часто видит какие-то движения рядом с братом, которых тот не желает, а учитывая его... Характер, это видно чуть ли не всем.       Он садится снова на то же самое место, но уже с горячим крепким кофе.       — Другими словами, девушкам нравятся недоступные парни, потому что если они его добьются — значит, они особенные. Хотя я не понимаю, почему ещё никто не заподозрил, что он по парням. Ладно, не суть. Сегодня барышня попытала счастье, — кареглазый увидел, что тот немного неприятно напряжён, поэтому сам себя перебил. — Дослушай, не накручивай себя раньше времени. Так вот. Раф обычно либо молча, либо коротко сухо их отталкивал от себя, в этот раз обычные толкушки не сработали, так как она его преследовала повсюду. Ясное дело, что он долго бы не выдержал, так что накричал на неё. Цитировать не буду, главная суть, что он пытался её максимально обидеть. Но она всё равно не отставала. Не знаю, честно, чего они так за него уцепились. Во второй раз он уже просто психует, сначала покрывает её двухэтажным матом, а потом, когда слегка успокаивается, то признаётся... — после этого Дон немного смеётся, поправив очки костяшкой указательного пальца. — Это было так странно, он чуть ли не шипел от злости, но говорил о таких милых вещах, я даже не знал, что чувствовать. Он говорил о тебе, — Лео сразу как просыпается, всё напряжение от предыдущих слов уходит в ту же секунду. — Если кратко, то он сказал, что он гей, а потом стал агрессивно говорить, как любит тебя, что ты намного лучше всех их вместе взятых ну и так далее. Когда эта девчонка начала его, не знаю, отчитывать за подобные слова, он стукнул по стене и она потрескалась. Ну и кулак разбил, конечно, — старший мнёт кружку в руках, сдержанно улыбаясь. — Вряд ли к нему снова полезут после этого.       — А что он ещё сказал? — аккуратно спрашивает Лео, Дон улыбается ему. Он поворачивает голову к входной двери, услышав поворот ключа, после поднимается со стула нагнувшись к собеседнику.       — Сам и спросишь, — Ди забирает кружку и уходит к себе.       Как раз входит Рафаэль, что захлопывает дверь за собой, тут же встретившись взглядом с братом.       — Ты чего красный? — указывает на него вошедший. Лео прикладывает ладонь к щеке чувствуя, что и правда кровь пригнала к лицу.       — От чая, — торопится он немного приврать. Он допивает напиток и поднимается, задвинув стул. Первым делом смотрит на ведущую руку оппонента, которую тот как-то прячет за собой на половину. — Что с рукой?       — А? Да там... На физкультуре было... — Лео подходит, взяв его за конечность, осмотрев. — Всё нормально.       — Что вы там делаете на физкультуре, что кулаки в кровь разбиваете? Я бы подумал, что ты подрался, но не похоже, — он смотрит на брата, не отпуская чужой руки из своей. — Ты будто один раз что-то ударил.       — Ладно, да, — холерик вытаскивает руку, прикрыв её второй. — Я сейчас спиртом промою и замотаю.       — А зачем стенку ударил? — старший идёт за собеседником следом в ванную, где тот открывает аптечку и делает то, что только что сказал. — Разозлился?       — Немного.       Лео молча смотрит на его кисть руки, а потом уходит в его комнату, где садится на кровать. Видимо, такой молчаливый уход вызывает непонимание партнёра, вот он и приходит вслед за ним, как заканчивает с рукой. Он садится рядом, молча смотря на того.       — Мне всё равно Донни всё рассказал, — поворачивает голову к нему старший, сразу словив паникующий взгляд. — Нет-нет, ты не понял. В хорошем ключе, — тот слабо супится, смотря вниз.       — Я не очень хотел, чтобы ты знал и думал об этом всём, — он пожимает плечами. — У тебя есть все причины ревновать, на самом деле, я бы на твоём месте разозлился, — Лео машет головой и вдруг пересаживаться к тому на колени лицом, сразу заставив поднять лицо к нему. Он кладёт руки тому на плечи, поставив колени на край кровати. Раф обнимает его за спину слабо.       — Я не ревную. Я по другой причине начал об этом говорить, — он гладит его волосы аккуратно, зарываясь в них пальцами. — Что ты ей сказал обо мне? — холерик сразу краснеет, хлопая темными ресницами.       — Ничего особенного, — смущается тот, обнимает его крепче и утыкается в грудную клетку. — Просто о всяких... Мелочах.       — Ну скажи, мне интересно. Дон мне сказал только про твою любовь ко мне и что я лучше всех остальных, — тот тихо фыркает.       — Самое простое пересказал... — выдыхает тяжело темперамент и мнёт его одежду. — Я ей сказал, что люблю тебя больше жизни, что нет такого человека, который мог бы даже попытаться заменить тебя, так как не может существовать ещё такого же парня, о котором я бы думал каждый день по двадцать четыре часа без передышки. Я мечтаю только о тебе, могу часами смотреть только в твои глаза, слушать твой голос и чувствовать твоё дыхание и ничьё больше. Все остальные кажутся стеклянными и ненастоящими, а ты для меня есть всегда и везде. По сравнению с остальными ты кажешься настолько прекрасным и незабываемым... И мне приятно знать, что так оно и есть, что я могу быть особенным для тебя точно так же, как и ты для меня. Я всегда боялся, что не смогу быть стоящим тебя, но теперь я могу это показать заботой. Для меня никто не имеет значение, кроме тебя, я не разлюблю тебя и буду любить до конца жизни, какой бы длины она не была. Я буду рядом только с тобой насколько это возможно, никто не сможет остановить меня в этом, кроме тебя самого, — он замолк на какое-то время. — Я некоторых сегодня не произносил, но суть та же... И ты тоже мне соврал, что покраснел из-за чая, получается...       — Получается... — Лео крепко обнимает его за голову, притеревшись щекой к макушке. — Ты раньше не был таким разговорчивым...       — Ночью, когда ты рассказал, что с тобой, я думал о том, что лучше я буду говорить всё, что думаю и чувствую, чем молчать. Лучше посмущаюсь, чем в другой момент буду жалеть, что молчал... — он сжимает его в руках крепче.       Кажется, Раф только сейчас понял, что происходило. Это осознание приходило долго, но в данный момент, когда юноша произнес последние свои слова, то понял. Почему-то до этого доминантным чувством была вина, а теперь страх потери. А если бы всё-таки всё пошло так, как внутри себя желал тот? Взял бы и прыгнул в ту ночь на эмоциях? И что бы было? Холерик сжимает ткань его свитера ещё крепче, прижимая к себе и боясь отпустить. Он бы долго отходил от чужой смерти, да и не факт, что отошёл бы.       Старший видит, что брат слабо дрожит и мёртво прижимается. Он гладил его по голове, согнувшись в спине, чтобы посмотреть на брата, что был на пределе заплакать.       — Раф... — опускает брови сидящий на коленях и гладит его по щеке. — Ты чего?..       — Я только сейчас понял... — он поднимает голову к нему. — Мы могли тебя потерять... Я бы тебя потерял... — он тяжело опускает мокрые глаза. — Не знаю, как можно было такое допустить, я как-то... Не понимал эти дни, что если что-то пошло бы по-другому, чуть хуже, ты бы... — он дрожаще выдыхает и снова утыкается в того крепко, заставив сесть ровно, бубня сквозь одежду. — И руки... Порезал бы как-нибудь не так и всё... Я бы с ума сошёл, если бы ты умер... — он негромко хныкнул, с тяжестью произнося это и глотая несколько букв из-за начинающегося плача. — Я тебя теперь не отпущу... Буду всю чушь говорить, чтобы ты знал и слышал... — большего он сказать ничего не мог, так как начал беззвучно плакать, лишь иногда очень тихо взвывая и хлюпая носом.       Лео смотрит грустно на него, поглаживая нежно по волосам, тяжело было слушать, как брат глубоко плачет от страха и горечи. Старший начинает аккуратно нежно целовать его макушку в попытках успокоить, потом прижимает к себе за дрожащие плечи. Когда тот успокоился немного, старший снова сгибается вперёд, слегка поднимает его заплаканное лицо к себе и начинает вытирать слёзы, поцеловав в горячие щёки.       — Главное, что сейчас всё лучше, да? — пытается он его успокоить, поглаживая по плечам. — Рафи, сейчас всё хорошо... Не плачь, ладно? — тот кивает, стерев капли с подбородка, что стали стекать ниже и капать с лица. — Я понимаю, мне тоже было страшно. Я не хотел никогда умирать, я просто сильно устал... — тот успокоился окончательно, смотря молча другому в глаза. — Хочешь поцеловаться?..       — Ага... — они садятся поудобнее относительно друг друга.       Лео склоняется вниз головой, они соприкасаются губами, нежно тихо ими причмокнув. Темперамент гладит его по талии и хочет опустить руки ниже, но вовремя вспомнил про то, как прервался их последний поцелуй, поэтому обвивает его спину, прижав к себе плотнее. Старший обнимает его за шею, приятно поглаживая пальцами одной руки по волосам. Они на какие-то минуты забываются в этой приятной нежной близости, прерывая продолжительное касание на короткое, но потом снова уделяли длительное внимание одной из губ. Рафаэль прерывает медленно поцелуй, поцеловав коротко в губы, а потом по щеке, притираясь к коже кончиком носа. Леонардо после такого разнежевающего физического контакта совсем немного приоткрывает глаза, чувствуя лёгкий трепет в животе, кровь переливает под грудь, он расслаблено оставляет руки на плечах. Партнёр целует вдруг ниже к шее, успев сделать два поцелуя. Тут Лео отрезвился, покраснев резче, и слегка отпрянул от оппонента, что тоже от этого как просыпается, увидев потерянный и смущённый взгляд брата. Он сжимает его свитер по бокам.       — И-извини... — аккуратно извиняется он, склонив голову мягко вниз. — Задумался.       — Всё хорошо... — кивает синеглазый, отведя взгляд. — Я тоже немного задумался...       Они молча глядят в разные стороны, но потом задира начинает говорить, чтобы не растягивать продолжительный неудобный момент:       — Пошли пообедаем? Потом посмотрим аниме, что не досмотрели, — старший кивает и аккуратно слезает, тот берёт его за руку, встав с кровати, и они выходят.       Майки как раз закончил обед и, завидев пришедших, улыбается.       — Вчера ужин пропустили, парни, — он отворачивается от плиты на секунду, чтобы взглянуть на садящихся за стол. — Не хорошо.       — Извини, заснули, — отвечает за двоих бунтарь, что не отпускает левую руку брата под столом.       — Ну вот надо было потерпеть, — младший расставляет четыре тарелки с супом на стол, после ставит нарезанный хлеб и садится на одно из двух свободных мест.       Вскоре приходит и Донни, они вчетвером едят, у старшего, как и до этого, порция меньше, чем у других, но ему её хватает. После этого он выпивает таблетку, Рафаэль помогает конопатому вымыть всю посуду, один её мылит, второй смывает водой и ставит на сушку.       Леонардо возвращается в комнату, поправив постельное бельё, которое они немного помяли своими посиделками на краю. После берёт аккуратно ноутбук и заползает под одеяло у стены, начав включать нужное аниме. Рафаэль приходит к нему, выключив свет и присев рядом, накрыв и себя одеялом. Старший коротко смотрит на него, а потом снова на экран ноутбука, садится поудобнее, как и брат, начав смотреть. Просмотрев где-то три серии в течении часа они решили немного прилечь для удобства. Лео прилёг оппоненту под голову, приобняв его за руку и прижавшись. Холерик притёрся к его голове, нащупав руку и перекрестив пальцы с ней.       Они пролежали ещё часик, то есть ещё три серии. Захотелось спать на самом деле, хотя до ужина ещё час или даже больше. Лео повернулся на бок, обняв его крепко и прижавшись ещё больше. Раф отставил ноутбук подальше от них и тоже его обнял крепко, поцеловав в лоб тихо, чтобы не отвлечь от сна.       Он заснуть не смог, поэтому встаёт аккуратно, укрыв того, оставляет ноутбук на стол, поправив провод, и уходит бесшумно из комнаты. Парень заходит на кухню, чтобы налить себе сока и поболтать с Донни, что смотрит телевизор. Зря он ушёл так на долго. Хотя вряд ли он знал, что у старшего ни с того, ни с сего начнётся паническая атака. Пока он разговаривал с Ди, то ощутил, что будто бы что-то не так где-то на подсознательном уровне. Оставив кружку в мойке, замочив на скорую руку, возвращается в комнату спустя сорок минут где-то с момента ухода. Первое, что он видит, это как Лео щупает себя и отвлекает, как может, подрагивая. Он даже не услышал, как тот вошёл, но ощутил, как присел рядом.       — Раф, сядь ближе... — просит он его с придыханием, сам слабо двигается ближе, бунтарь обнимает его, погладив по спине, чувствуя, как он тяжело дышит. — Страшно... — шепчет тот, уткнувшись в одежду того, потея от стресса и страха, сердце с ума сходит, руки дрожат. — Я будто сейчас умру...       — Не умрёшь, — успокаивает его задира, придвинув к себе плотно. — Дыши ровно... Я тут, всё хорошо... Слышишь? — тот сдержанно кивает, пока перед глазами всё плывёт, ещё и живот крутит теперь.       Он чуть ли не залезает на него, расставив ноги, когда садится на стёгна партнёра, и обнимая крепко под руками, уткнувшись в плечо лицом. Темперамент крепко обнимает его в ответ, гладит по спине и голове.       — Если тебе будет лучше, то я могу говорить, пока тебе не полегчает, — старший кивает на это, пытаясь глубоко вздохнуть. — Не бойся, ты же сильный. Справишься с такой мелочью, — он гладит его волосы, расчёсывая. — Сейчас всё пройдет, вздыхай глубже, думай о другом...       — О чём?.. — доносится из-за плеча.       — Не знаю... Обо мне, например, — с лёгким смущением на ушах предлагает тот, делая массаж кожи головы. — Если я пахну приятно для тебя, то можешь дышать мной...       Леонардо решает послушаться и сосредоточиться на запахе партнёра, который действительно расслабляет. Будто какой-то странный, но очень вкусный чай с бергамотом и малинкой... Он полностью концентрируется на нём и не замечает, как расслабляется и ложится целиком на Рафаэля, утыкаясь куда-то в плечо, ближе к шее.       — Всё прошло? — ему в ответ угукают. — Хорошо...       Синеглазый садится ровно, положив руки тому на плечи, и смотрит на того. Рафаэль скрещивает руки у того за спиной на пояснице.       — Если будем продолжать в том же духе, то с каждым днём тебе будет всё лучше и лучше. Согласен?       — Да, — кивает старший, притеревшись ко лбу брата своим. — Ты хорошо справляешься со мной. Спасибо, что так стараешься.       — Поблагодаришь, когда будешь чувствовать себя полноценно лучше, ладно?       Примерно каждый день так и проходил. До обеда Лео занимался садом на улице, пока место за домом не кончилось, стал делать по бокам, но и там вскоре всё утыкалось в ограниченность теории. Учитывая тот факт, что он занимался присмотром за одной пачкой растений неделю, удивительно, что за месяц места стало мало. В доме тоже появились растения в горшочках, у окон. Это как-то оживило дом, да и дышаться стало проще что ли. Питание парня стало довольно адекватным, прошёл риск тошноты от небольшого переедания, порция стали внушительнее, да и аппетит появился ощутимый, что радовало. Но спал он также долго, вырубался быстро из-за препаратов, кошмары преследовали, как и панические атаки, что, по правде, потеряли свою учащённость. После обеда приходили остальные, они ели все вместе, ужин был у всех в разное время из-за личных дел. Юноша оживился, кожа перестала быть такой синей и холодной, вернулся нормальный бледноватый оттенок, синяки под глазами были больше от частых просыпаний по ночам и редкой бессонницы. Когда Лео было плохо, он вспоминал запах Рафа, если его не было дома, дышал через его одежду. Теперь это сильно успокаивало и всегда помогало. Все порезы стали шрамами и неприятным напоминанием о том, какой кошмар их породил, по этой причине он редко переодевался, а если и нужно было, то очень быстро и не смотря вниз. В эти дни он стал с нетерпением ждать прихода домой партнёра, чтобы просто поболтать с ним и полежать на кровати, ему это приносило такой комфорт и удовольствие. Улыбка утеряла свои натянутые нотки ввиду того, что внутренняя темнота не в силах побороть постоянно присутствующее счастье и свет. Не успевает ему стать плохо — как рядом всегда находится его спасение. У Рафаэля получилось стать не просто его любимым человеком, но ещё причиной жить и улыбаться, как он и хотел.       Единственное, что Леонардо только сейчас вспомнил, что полноценно не напоминал ему, что всё в порядке с его чувствами. Это было приятно понять самому. Он стоя смотрел телевизор, попивая воду мелкими глотками. Это был какой-то канал про животных, который смотрел Ди перед сном вчера. Услышав звук открывания двери, он выглянул.       — Привет, Микки. Ты рано, — тот кивает, потянувшись, пока снимает обувь. — Всё хорошо?       — Да, всё нормально. Просто тут на дороге кота сбили, мне грустно стало, — не стал лукавить тот, войдя в дом.       — Ох... Мне жаль, что ты это увидел. Хочешь обняться? — вдруг предлагает старший, на что конопатый сразу подходит и крепко его обнимает, прижавшись, ощутив такую же силу объятий в ответ.       — Спасибо... — он вскоре отстраняется, улыбнувшись. — Мне легче.       Тот уходит в туалет помыть руки, как раз приходят остальные двое, о чём-то спорят шёпотом, но подойдя ближе, Леонардо сразу понял, о чём.       — Не обязательно было кидать камень, Раф... — вроде отчитывает брата рослый.       — Так а какого чёрта?! — шипит тот, что пониже. — На мотоцикле переехать по коту. Он намеренно это сделал! Я ездил на двухколёсном, это очень трудно, попасть по бегущему предмету. Только не думай его защищать, — Дон качает головой, повесив пальто на крючок.       — Привет, Лео, — решает не продолжать спор тот.       — Привет, — улыбается он высокому, всё ещё придерживая в руках полупустую кружку. После подходит к холерику, поцеловав тепло в щёку приветственно. Тот всё ещё раздражён, но охотно приобнимает его рукой за спину для плотности поцелуя. — Остынь немного, — он даёт ему свой стакан. Раф отпивает половину от остатка и отдаёт обратно.       — Сейчас успокоюсь, просто бесит дико подобное.       После обеда мальчишки расходятся по своим делам. Дон тоже уже нашёл себе работу на прошлой неделе, поэтому уйдёт примерно в то же время, как и Микеланджело. Пока бунтарь переодевался, Лео глядел на него, думая о своём.       — Больше не отворачиваешься? — замечает холерик, ухмыльнувшись. — Только не отвечай, что привык.       — Да нет... Просто задумался сейчас, — он залезает на кровать целиком, но не ложится, уткнувшись в стенку спиной.       — И о чём же? — темперамент поправляет футболку и садится рядом, смотря на того.       — Да просто обо всём. Думаешь, моё поведение изменилось за всё это время?       — Конечно, — он ложится тому на плечо. — Ты стал общительнее с остальными, тактильнее, ты стал чаще улыбаться. Ещё не так, как я хочу, но стал ведь. Это самое главное. Ещё немного и ты полностью восстановишься.       — Раф, — они поворачивают друг к другу головы, синеглазый берёт ближайшую руку того в свою и гладит большим пальцем. — Я тебя люблю, — тот вдруг краснеет, подняв голову и удивлённо моргая. Он действительно не ожидал услышать этого практически на пустом месте. А если учитывать, что страхи обоих не подтвердились, это становится ещё наиболее значимым. Вот он и растерялся с блестящими глазками.       Лео притирается к его боку головы своей аккуратно, словно кот, а потом сжимает руку крепче. Его радует чужая реакция оттого, что она такая искренняя и довольно-таки яркая.       — И я тебя люблю... — стеснительно отвечает задира. — А давно ты понял, что всё в порядке?       — На днях, — без промедлений отвечает тот, а потом выразительно поднимает глаза на партнёра с лёгкой улыбкой, что сразу же чувствует непривычный взгляд на себе. — Я хочу сделать что-нибудь другое, помимо просмотра мультиков и сериалов, — от этого начала холерик неосознанно смущается в предвкушении, ведь уверен, о чём этот сейчас скажет. — Почитаем книжки? — ну или не уверен... Рафаэль выдыхает и кивает.       — Да, давай. Иногда стоит отдыхать от компьютера. У меня есть книжки, которые я хотел почитать, да вот всё руки не доходили. Можем начать с них.       — Как скажешь, — Лео заметил это секундное разочарование, но пока не уделяет этому внимание. Он поднимается и подходит к одной из полок, выискивая глазами литературу. Он берёт одну из них, что чуть тоньше остальных. После возвращается на кровать, присев рядом на колени. — Давай эту?       — Не то чтобы у меня в принципе есть возможность выбора, так как я в книгах не разбираюсь особо, но давай, — старший тихо издаёт усмешку и садится рядом, быстро пробежавшись по описанию произведения.       После они начинают молча читать, неторопливо переворачивая страницы, каждый раз Лео почему-то умудрялся быть быстрее того. На странице десятой Раф всё же озвучивает своё пассивное недовольство:       — Да почему ты читаешь быстрее меня? — он тыкает тому в щёку пальцем с лёгким напором. — Мы оба читали одни комиксы и школьную литературу. У нас не может быть такой большой разницы.       — Я ещё мангу читал, — задира сощурил недовольно глаза.       — Это те же комиксы, не считается.       — Я читал "Хантер Хантер", — улыбается синеглазый, ловя непонимание на себе. — Там диалоги занимают почти всю страницу иногда, да их там в принципе много. Может, из-за этого глаз натренирован, — темперамент громко выдыхает носом и снова начинает дочитывать страницу, так как брат уже прочитал.       — Мог бы ради приличия не так быстро читать... — бубнит холерик, придерживая станицы со своей стороны. Вдруг сидящий рядом берёт его аккуратно за голову, притянув к себе, и начинает много-много раз расцеловывать, жадно касаясь согревающей кожи. — Да блин, хорош!.. — придерживает предмет чтения тот обеими руками, чтобы она не закрылась. Старший вдруг его слабо кусает за щёку и снова целует несколько раз, от чего тот жмурится в смущении.       — Ты такой хорошенький, когда дуешься, — улыбается Лео, притеревшись к его щеке своей, после садится снова нормально, взяв свою сторону книги. — Я не удержался.       — Кусаться-то зачем? — смотрит на того коротко бунтарь, перевернув страницу.       — Просто захотелось, — улыбается расслабленно другой, говоря по-обыкновенному тепло. — Тоже можешь меня укусить, — вдруг предлагает он и подставляет щёку, смотря краешком глаза.       Холерик поворачивает голову к нему и тоже аккуратно кусает, совсем немного прикусив кожу, от чего Леонардо только улыбнулся шире, прикрыв глаза. Раф его целует в место укуса и садится нормально.       — Клычки у тебя колятся, — показывает на него пальцем старший с лёгкой улыбкой. — Приятно.       — Странный ты, — пододвигается брат помладше ближе и снова утыкается в книжку, как и второй.       Они молча читают, уже не прерываясь до пятидесятой страницы, где и заканчивается глава. Рафаэль смотрит оглавление, согнув уголок страницы, где они остановились. Но если кто-то так сделает с его комиксами, то он согнёт его.       — Всего три главы, — он оставляет книгу на полке над изголовьем кровати. — Её за день прочитать можно, — он тянется и садится на середину кровати, поставив руки за спину и изгибается в ней, прохрустев позвоночником.       — Любую книгу можно прочитать за день, если так подумать, — замечает старший, глядя несколько секунд на партнёра, а потом прикладывает руку к появившемуся животу из-за его выгибаний. Тот дёргается от неожиданности и садится ровно, как и Лео резко убирает руку со смущением.       — Ты чего?       — Ничего... Захотелось притронуться. У тебя тёплый живот, — тот вопросительно сгибает бровь. — Не смотри так, просто не смог удержаться от желания коснуться.       — У тебя рука холодная, — темперамент берёт его за эту же конечность, сжав немного. — Мне нравится идея о том, что я могу тебя согреть, — они немного улыбаются друг другу.       Но вдруг Лео будто бы о чём-то вспоминает и отводит взгляд, растеряв улыбку. Он мнёт руку брата своей.       — Нужно съездить на могилу, — выдаёт тот, начав вставать с кровати, — Посмотреть, всё ли там нормально.       — Чего это ты? Неожиданно так... — поднимается вслед за ним задира, идя следом в коридор. — Не спорю, что надо, но ты так резко об этом подумал. И сказал.       — Меня коробит мысль о том, что когда я там был в последний раз, новости я принёс не очень хорошие, — он накинул куртку на себя, обувшись, как и оппонент. — И месяц никто не приходил.       — Понял, — они выходят из дома, направляясь к остановке.       Со временем всё становилось ещё лучше, Лео стал ещё стабильнее. Все всё чаще замечали в нём то, каким он был всю свою жизнь до травмы. Казалось бы, постоянная забота и терпение так помогли ему. Ну таблетки тоже, конечно, но без тёплого окружения ему бы вряд ли стало лучше. Всё в совокупности сработало хорошо. Раз он был всё время дома, то стал сам готовить еду, чем помогал Микки, цветы уже стали расти прямо возле дорожки от калитки к дому, их тяжело было не заметить, да и его лёгкие улыбки переросли в яркие и греющие, как и раньше. У парнишки была мысль бросить принимать препараты, но Донни его остановил, вразумив. Ему, конечно, не нравилось чувствовать эту сонливость и апатичность время от времени из-за них, но ничего было не поделать. Из-за того, что всё нормализовалось практически полноценно, юноша наконец-то стал реже думать о своих переживаниях и страхах, на первый план вышли чувства. Он не мог выкинуть из головы несколько эпизодов.       Был выходной, Микки давил храпуна в комнате, Донни всю ночь сидел за телескопом, вот и отрубился под утро, поэтому тоже спал. Лео проснулся самый первый, довольно рано, аккуратно переполз через Рафа и, умывшись, стал готовить глазунью, одновременно вскипятив чайник. Вдруг из арки коридорчика с их комнатами выходит холерик, помахав ладонью на свой зёв. Тот проходит и встаёт сзади, обнимая со спины и уткнувшись в плечо сонно.       — Я тебя разбудил? — приобнимает его руки синеглазый. Ему отрицательно мыкают.       — Не понял, почему ты так рано встал и... Тоже встал, — он как бы устраивается сзади поудобнее и расслабляется, стоя в полудрёме. — Поделишься яичницей?..       — Конечно, — старший тянется к полке с чаем. — Тебе какой сделать чай?       — С клубникой хочу...       Леонардо делает им чаи, выкладывает блюдо на одну тарелку, после вилкой аккуратно отделяет немного белка и тянет к нему за плечо, брат охотно берёт с вилки, быстро проглотив. После они идут за стол, где старший кормит то себя, то партнёра, запивая чаем.       — Ты сильно спать хочешь теперь? — начинает очень из далека он, когда они уже доели. Темперамент отрицательно машет головой, допив напиток.       — Нет, уже не очень. Но в кровати я бы повалялся ещё часа два, — тянется холерик и встаёт из-за стола. — Ты тоже, поэтому не задерживайся.       Сидящий кивает, проводив его взглядом в комнату, после моет за ними посуду и собирается с мыслями секунд двадцать, пытаясь скрыть смущение побыстрее. Поставив точку в этом решении лично для себя, он тоже возвращается в комнату, закрыв дверь. Рафаэль валяется на своей стороне с закинутыми руками за голову и закрытии глазами. Лео садится на своей половинке кровати, облокотившись ладонями перед своими согнутыми коленями, и смотрит на брата, пока тот не открывает молча глаза и не глядит в ответ. Он наклоняется к нему, поцеловав под небольшим углом в губы, тот ответно приподнимается на локтях. Старший пересаживается ему на живот, приложив руки к плечам, во время своего движения поцелуй не прерывал. Синеглазый опускает взгляд вниз, заметив, что тот хочет погладить его ноги, но контролирует руки и сжимает их в слабые кулаки. Сидящий недалеко отстраняется.       — Ты можешь их трогать, всё хорошо... — холерик тоже открывает глаза, кивнув.       Он довольно быстро позволяет себе начать гладить руками от колен по ляшкам вверх и приятно их сжимать, снова затянув его в поцелуй, в этот раз сам. Во время того, как Лео слегка прокручивал голову на бок, они оба немного приоткрывают губы, что позволяет ему коснуться языком чужого, который ответно шевелится на встречу. Парни прижимаются друг к другу плотнее, ласкаясь поцелуем недолгое время. Задира отстраняется первый, поцеловав тёплые губы, после садится, уткнувшись спиной в подушку, поэтому брату больше не надо так склоняться. Он целует его ещё разок коротко в губы, поглаживая стёгна нежно руками, видя, что тот совсем не против. Оппонент опускает руки с плеч на грудь, слабо уперевшись ладонями.       — Раф... — вдруг говорит он, посмотрев в глаза. Темперамент видит, как они сейчас блестят и искрят, а от смущения стали совсем живыми. — Мы можем... Ну, то, что ты хотел. Я не против, — Рафаэль удивлённо хлопает глазами.       — Нам не обязательно заниматься сексом, для начала можем просто... Поинтимить? — скашивает бровь не менее смущённо, пытаясь подобрать нужное слово. — Прелюдия, а потом уже как пойдёт... Давай? — тот охотно кивает.       — Я и правда к полноценному слиянию ещё не до конца готов... — улыбается Лео с отведёнными глазами, а после смотрит на того. — Ты долго ждал, ахах...       — Да это пустяки, — целует лежащий его в щёку, после убирает немного отросшие волосы за уши и берёт за щёки. — Это же не самое главное.       — Ага.       Они коротко целуются с улыбками, пока снова не начинают касаться языками друг друга. Когда Раф гладит его по тазу под свитером, от этого места разбегается такое тепло, преследуемое мурашками. Брат обеими руками поглаживает его живот, где кусаются бабочки, тоже самое происходит и с кожей на талии и с боку в районе рёбер. Тот приятно пальцами надавливает на мягкие места, оглаживая ладонями малую часть тела, которая, как кажется, не является чем-то интимным и чувствительным. Старший, решивший не уступать, целует сначала его щёку, идёт дорожкой поцелуев к ушку и начинает приятно его целовать, посасывать губами и зазывающе причмокивать языком. Бунтарь сразу краснеет пуще, слабо сжав чужое тело. После медленно возвращает руки ниже, погладив по животу, аккуратно ему расстёгивает две пуговки домашних штанов и проводит руками по ляжкам снова, пока все его мысли затуманиваются от этих приятных звуков и касаний на ухе. Он даже не замечает, как тот проводит руками ниже и заползает под футболку, оглаживая торс.       Раф целует его в щёку аккуратно, от чего тот останавливается и глядит на партнёра, поднимает футболку выше, задрав её под грудной клеткой. Задира нежно проделывает дорожку поцелуев к шее, оттягивая пальцем горлышко свитера. Леонардо опускает голову ему на плечо, сжав скомканную наполовину футболку брата, что приятно оставляет следы на коже шеи, целуя и посасывая его, немного щекотно облизывая. Старший впервые трепетно выдыхает громче обычного, так как уже не может держать этот мандраж в себе. Это так приятно и хорошо на самом деле, ещё и чувствовал себя в такой безопасности рядом с любимым человеком, что контролирует каждый его вздох и комфорт. Раф целует его ещё разок рядом с ухом, отстраняется от шеи и гладит по грудной клетке и животику под одеждой. Лео гладит его щёку большим пальцем, приложив ладонь, чтобы повернуть немного к себе, и так целует углублённо в губы, проникнув во внутрь напористо языком. В этот раз поцелуй был дольше остальных, пока оба просто не начали нуждаться в кислороде. Во время него они продолжали оглаживать гладкую кожу друг друга в тех же местах.       Пока каждый собирался с мыслями после такого жаркого поцелуя, старший с возбуждённым видом начинает водить тазом по паху брата, от чего у него слёгка спускаются штаны ввиду того, что пуговки расстёгнуты, но не сильно, оголяя лишь резинку трусов и чуть ткани, хотя этого вполне достаточно, чтобы придать ситуации наиболее оголённый вид. Темперамент слабо сжимает его стёгна, смотря с горячим дыханием на соприкосновение их появившихся бугорков под одеждой. Лео гладит приятно ниже по животу к бантику из ниточек спортивок, которые он развязывает, потянув за один из концов, после приспускает их куда-то за себя, чтобы притираться было ещё приятнее. Оба сдержанно жарко дышали из-за прильнувшего возбуждения под животом, что так приятно кололо и зазывало ни в коем случае не останавливаться.       Когда они заметили, что и один, и второй чувствует ощутимую твёрдость в трусах, то позволяют себе прикоснуться к органу партнёра сквозь нижнее бельё, вызвав сразу же яркую физическую реакцию. Лео перестаёт шевелиться, а просто присаживается насколько можно ближе, чтобы прилегать к горочке оппонента своей, что стала видна в расстёгнутом треугольнике штанов. Они нежно мнут, гладят, массируют пальцами чужой предмет, вызывая всё чаще доносящиеся такие же тихие, но слышимые стоны, что минутами ранее были лишь простым сбитым дыханием. Рафаэль решается поднять затуманенный взгляд на партнёра, что сразу же это замечает и ответно смотрит. Кажется, ничего такого и не происходит, но они такие красные, у одного помидоры на щеках, у второго персики. Парни снова целуются, не останавливая движения рук, поэтому и в поцелуях присутствовали промежуточные лёгкие стоны, что останавливались где-то между губ. Когда темперамент отстраняется, то просит с прерывистым дыханием:       — Присядь между моих ног... — он расставляет обе ноги в стороны, практически прижатые коленями к поверхности кровати, и садится ровно, придерживая свободной рукой себя за спиной. Старший послушно садится между ног, всё ещё впритык к чужому возбуждённому достоинству, который сжимал в руке.       — Я хочу притронуться к нему... — поглаживает дёргающийся орган брата через трусы.       — Взаимно...       Они синхронно аккуратно выпускают предметы друг друга из нижнего белья, что они сразу же скрещиваются в твёрдом стоящем положении. Оба свободно выдыхают, ведь больше не давит, после садится ещё плотнее.       — Давай ты придержишь свой свитер, а я сам тут...       — Если ты наклонишься ко мне, то я смогу облокотится на тебя головой и тоже что-то делать.       Задира не спорит и послушно склоняется вперёд, сам утыкаясь в плечо партнёра, который повторяет за ним, освободившейся рукой приподнимая свой свитер спереди, а второй начинает аккуратно водить по чужому члену, что, кажется, греется прямо в ладони. Рафаэль повторяет за ним, вводя вверх и вниз. От этого со стороны обоих стали доноситься мягкие звуки наслаждения, предназначенные друг другу.       Холерик сладко мычит, сжимая губы в удовольствии, когда брат начинает водить быстрее и надавливать под головкой.       — Ммх... Л-Лео... — стонет тот, притеревшись к плечу и теребя одеяло ногами. Старший трётся лбом о плечо в ответ, шевеля тазом немного на встречу руки того.       — Раф... — шёпотом произносит он в ответ имя партнёра, затем немного вытягивается в шее, зажмурив глаза. — Я-я сейчас... Чуть быстрее, пожалуйста... — холерик съёзжает глазами на плечо брата, ускорив послушно руку.       — Я тоже...       Через несколько секунд Лео останавливает руку, сжимая тельце органа, потому что начал изливаться, от этого и Рафаэль точно так же кончил, остановив руку и сжимая ноги в коленях, продолжительно ахнув в удовольствии. Оппонент лишь немного, слышно лишь на ухо, ласкающе простонал.       Они расслабляются, опуская испачкавшиеся руки по сторонам ладонями вверх. Леонардо первый выпрямляется, блаженно выдохнув, после опускает аккуратно свитер так, чтобы не испачкать его в себе же, этой рукой тянется к полке, взяв оттуда салфеток и вытирает им животы и достоинства насухо, чтобы можно было спокойно надеть трусы снова.       Парни уваливаются на кровать ещё в небольшом затуманивающем наслаждении. Они нащупывают руки друг друга и сжимают, перекрестив пальцы, вдвоём пытаются прийти полноценно в себя. Это происходит в тот момент, когда Леонардо приподнимает на локте и горячо расцеловывает лицо брата.       — Ты чего? — не понимает прилива такой нежности Раф, придерживая его руку на своей щеке.       — Я тебя так люблю, — он целует его ещё разок в губы, и они притераются носом к носу, кончик к кончику. — Я тебе очень благодарен. Я давно себя так хорошо не чувствовал, — старший обнимает его за голову и утыкает в себя. — Я правда счастлив сейчас, это так здорово... Так приятно, — он вдруг начинает радостно смеяться, притираясь щекой к волосам того. — Спасибо, Рафи.       Холерик глядит на Лео снизу вверх, слушая долгожданный смех и любуясь тёплой улыбкой, что так и сияет на его лицо. Он обнимает его за спину, улыбаясь со спокойствием во взгляде. Наконец-то всё окончательно нормально и можно не бояться, что всё резко пойдёт под откос. Он улыбается, смеётся, физические потребности восстановлены, скоро проявится желание снова учиться и работать. Раф продолжает слушать его душевную счастливую благодарность, что только больше доказывало, что всё действительно хорошо и резкого отката не случится. По крайне мере, никто этого не позволит.