Circles

      — Что такого важного появилось вдруг, что ты готов буквально похерить все собственные принципы? — Акико покачивает ногой. В её руке листок — распечатка с городского сайта объявлений. То, что она сидит на столе у главы отделения, её ничуть не смущает.       — Ребёнок, — односложно отвечает Ринтаро.       У Акико вытягивается лицо, а приоткрывшийся рот приобретает вид ровного лилового овала. Секунды она осмысляет то, что сказал бывший наставник.       Ринтаро привык, что она приходит к нему. Они не в лучших отношениях. Он бы сказал даже, что Акико ненавидит его. Но он многому научил её ещё девчонкой, и она не настолько глупа, чтобы не ценить это.       Поддеть его она случая не упускает.       — Ребёнок, — повторяет она. — Ребёнок!       — Будь добра, слезь со стола, — велит Ринтаро, подходя.       Скривившись, девушка с лицом сделавшего огромное одолжение человека освобождает стол врача, чтобы он мог уложить на него ровную стопку документов. Следующим местом, куда приземляется невыносимо активная в последние дни попа в короткой черной юбке и, Ринтаро не сомневается, кружевном белье, становится широкий подоконник.       — У тебя есть ребёнок? — продолжает допрос Акико. Ринтаро испытывает непреодолимо сильное желание выгнать её из кабинета, но знает, что она не уйдёт, даже если он вызовет охрану. — Ринтаро?       — Ты отлично знаешь, что нет и не может быть, — спокойно отзывается он, усаживаясь за бумаги.       — Ты можешь объяснить нормально? — злится Акико. Ринтаро поднимает на нее взгляд, медленно зачёсывает назад чёлку. Она не отстанет.       — По законодательству Японии человек, не состоящий в браке, не может начать процедуру усыновления ребёнка.       Он не поднимает взгляд и не видит лица девчонки, но знает, что она наверняка в шоке. Фраза действительно шокирующая от человека, которого считаешь монстром и дьяволом во плоти.       — Т-ты… — Ринтаро всё же поднимает глаза. Дрожь в чужом голосе непривычна. — Ты хочешь… Погоди-ка секунду, повтори ещё раз последнюю фразу!       — По законодательству Японии человек, не состоящий в браке, не может начать процедуру усыновления ребёнка, — покладисто повторяет Ринтаро, прикрывая глаза и приподнимая брови. Складывает пальцы под подбородком и смотрит на девушку прямо и спокойно. — Ещё разок?       Когда Акико снова говорит, и в глазах, и в голосе у неё та сталь, что она унаследовала в своё время от самого Ринтаро.       — Кого?       Вздохнув, Ринтаро отрывается от бумаг, откладывает их в сторону. Акико смотрит на него, не отводя глаз и не моргая. Злится. Под скулами играют желваки, глаза горят, губы плотно сжаты.       — Успокойся, — осаживает он.       — Кого? — почти рычит Акико.       С тихим вздохом Ринтаро потирает переносицу и произносит:       — Мальчика из отделения. Идёт разбирательство по делу о лишении его родителей прав. Через месяц он закончит лечение и отправится в приют.       Лучше она узнает от него, чем от кого-то другого.       Акико, вскочив на ноги, одним движением смахивает стеклянный графин со столика для пациентов, и тот разлетается о стену с оглушительным звоном. Ринтаро даже не поворачивает головы, продолжая смотреть перед собой. Акико подскакивает к его столу и хлопает по нему ладонями, в её распахнутых глазах ярость и — Ринтаро видит, знает — жгучая обида. Она перегибается через монитор компьютера, и её нос в каких-то сантиметрах от носа мужчины.       — Присядь, пожалуйста, — просит Ринтаро.       — Не говори, — рычит ему в лицо девушка, — со мной, как со своими грёбаными пациентами! Я больше не одна из них!       Ринтаро легко выдерживает на себе горящий злобой взгляд.       — И всё же присядь.       — Ты говорил мне, что не заводишь семью! — яркие накладные ногти, заточенные к концу в форму миндаля, ломаются о крепкую деревянную столешницу, когда Акико сжимает её край пальцами обеих рук. Сочится кровь. — Ты говорил мне, что женат на профессии! Ты говорил мне, что не способен заботиться о ребёнке! Куда всё это делось, Мори? — на последней фразе голос её низок и хрипл, как у мужчины.       — Сядь, — спокойно повторяет Ринтаро.       Акико хватает с его стола карандашницу и швыряет в окно. Хилый пластик разлетается о противоударное стекло от силы удара.       — Почему? — в слепой ярости шипит Акико. — Почему не я? Чем он лучше, чем я была? Чем?       — Ничем, — кивает Ринтаро. Акико, захлебнувшись новым предложением, шумно выпускает воздух из лёгких, а после резко опускается на стул перед столом доктора, где обычно сидят родители и представители пациентов. Плечи её опадают. Ринтаро, не меняя тона, повторяет ту же фразу, что много раз уже говорил ей: — Я был не нужен тебе.       — Нужен! — выплёвывает она.       — Нет.       — Нужен! — и голос её звучит почти жалобно, будто она пытается убедить в этом хотя бы себя саму.       — Нет, Йосано-кун.       — Меня ты бросил одну! Меня ты отдал! Чем я была хуже?!       Ринтаро отвечает снова:       — Ничем, — и снова повторяет то, что не раз слышала Акико, когда ещё посещала эту комнату не в качестве коллеги-врача, а в качестве девочки-пациента. — Ты совершенно не виновата в том, что моим решением стало направить тебя в приют, а после — в полную семью, так же, как и в том, что твоя биологическая мать покончила с жизнью. Ни в чём нет твоей вины. Ты всегда была хорошим ребёнком. И разве твои нынешние мама и папа плохи? С ними тебе было и будет куда лучше, чем было бы под моей опекой.       — Я больше не твой пациент… — хрипло шепчет Акико, узнавая явно фразы из своего прошлого.       Она знает, что это всё правда, она уже взрослая девочка. Но она всё равно злится. И лучше пусть злится сейчас, перед ним, ведь, хоть и выросшая, она всё еще та же самая девочка, которая с профессионализмом хирурга выпустила себе вены на обеих руках, на левой ноге и шее. Ринтаро уверен, что она не навредит себе, но в порыве чувств вполне может ненароком вскрыть кого-нибудь лишнего, в конце концов, она теперь действительно хирург.       — У вас с этим мальчиком совершенно разные обстоятельства и совершенно разные случаи. Он не хуже и не лучше — вы не похожи. И тебе придётся снова принять моё решение, как и десять лет назад. Могу предложить тебе с ним познакомиться, — склоняет голову вбок Ринтаро. Заинтересованно наблюдает за реакцией. Всё же, Йосано в своё время была не только славной девочкой, но и его любимым пациентом.       Акико молчит, смотрит в пол. Потом поднимает голову и снова спокойна. Поводит шеей, будто сгоняя приступ ярости, а после щурится.       — Что у него?       — Дазай Осаму. Множественные попытки суицида, в том числе в стенах больницы, — Ринтаро вытаскивает из верхнего ящика стола толстую папку, и в глазах Акико загорается интерес. — Представь себе, я запер его здесь, у себя, а он взломал мой стол, нашёл скальпель и залил мне тут всё кровью. Очень изобретательный мальчик. Пришлось менять ковёр.       — У тебя всегда были своеобразные взгляды, — ехидничает Акико. Ринтаро видит, как она переворачивает страницу, и понимает, что вот-вот по тексту она дойдёт до одной из самых главных деталей. Он не ошибается — совсем скоро девушка запинается будто бы, а после поднимает на него взгляд.       — Обстоятельства гибели первых родителей неизвестны, — поясняет он. — Сам мальчик не помнит абсолютно ничего до восьмилетнего возраста, когда его забирал опекун. Как раз тот, что сейчас пытается оправдать себя в суде.       — И тот, что едва не забивал его до смерти, — заканчивает Йосано. Поджимает губы, нервно теребя расколовшийся ноготь. Потом, читая дальше, и вовсе принимается его грызть. — Ему тринадцать?       — Почти четырнадцать. Будет через два месяца.       Акико качает головой.       Первая попытка — вскрылся, но неудачно, в больнице поверили отцу, будто царапина случайна. Вторая — отравление таблетками. Третья — с моста в Цуруми, оттуда попал в больницу, две недели пролежал в обитой матрасами комнате на успокоительных из-за приступов паники, перемежаемых неконтролируемой яростью. Ещё неделю шёл на поправку, за два дня до выписки после свидания с отцом пытался повеситься на верёвке из разорванной больничной пижамы. Два врача отказались, к Мори Огаю (Ринтаро) попал два месяца и неделю назад, на приёмах не говорил ни слова почти двадцать дней, первым словом, сказанным им в стенах больницы в здравом уме и трезвой памяти было «Отстаньте». Через два дня он выдал целое предложение, ещё через три Мори в ярости ворвался в кабинет главного врача с требованием вызывать полицию — оказалось, то, что врачи приняли за селфхарм, мальчик делал не сам. Побои освидетельствовали, а через час после ухода служителей закона Дазай почти что выбросился из окна — лечащий врач ухватил его за секунды до падения с высоты почти в девять этажей. Последний месяц запрещены свидания с отцом и матерью, стационар не покидает, гулять отказывается, ест насильно, ни с кем не разговаривает, кроме одного парня из общей палаты, с которым обедает за одним столом, и Мори Огая (Ринтаро), трижды был замечен за попыткой самоубийства, после третьего раза приказом главного врача с одобрения лечащего врача приставлен младший медицинский персонал, который посменно неотлучно находится с ним и не спускает глаз. На контакт с врачами и другими пациентами не выходит, свидания с отцом не просил, страдает бессонницей, приступов агрессии зафиксировано не было. Находится под воздействием препаратов, курс приёма ежедневно корректируется лечащим врачом.       — Что за таблетки он пьёт? — интересуется Акико.       — Снотворные, стимуляторы кроветворения и витамины.       — Что, если плохо себя ведёт, переходите на группу В внутримышечно? — посмеивается Акико.       — Ты будешь припоминать мне это вечно? Я пригрозил лишь раз.       Девушка фыркает.       — Пригрозил раз, а сделал — трижды!       — Тебе пошло на пользу, — тонко улыбается Ринтаро, возвращая колкую шутку. Акико закатывает глаза. Вдруг возвращается к прошлой теме:       — Погоди, так ты, выходит, не даёшь ему психотропы или успокаивающие?       Ринтаро качает головой. Замечает:       — Не даю, пока он не нуждается в них. Пару недель назад он сказал мне одну интересную вещь. Что чувствует себя пустым, когда пьёт таблетки. К тому же, выписывать их бесполезно — мальчик виртуозно выплевывает всё, что ему не нравится. В последний раз, когда я велел ему выпить снотворное, пришлось звать санитаров с языкодержателем. Клянусь, он пытался откусить мне пальцы и чуть не лишил способности к деторождению одного из наших работников.       Акико посмеивается, не отрываясь от дальнейшего чтения истории болезни.       Задаёт еще один вопрос:       — Почему именно он? В вашем отделении около полусотни детей, но ты всерьёз намерен усыновить самого отбитого, да к тому же не лечишь его, а пичкаешь витаминками и травяными сборами.       Ринтаро поднимает взгляд к потолку. Задумывается.       — Почему он? — спрашивает будто сам себя. — Возможно, потому что этот мальчик за довольно долгое здесь пребывание ни разу ни с кем так и не заговорил, кроме меня. Возможно, потому что, дорогая Йосано, после твоего здесь пребывания, он — первый ребёнок, к которому я искренне привязался.       Честность Мори явно настораживает Акико, но она, кажется, верит его словам, хотя давно должна бы разучиться. Медленно кивает.       — Хочешь увидеть его? — интересуется Ринтаро, прищурившись, будто учёный, что разглядывает подопытную мышь. Акико знает этот взгляд и не радует бывшего лечащего врача своей бурной реакцией, лишь сдержано кивает.       Мори поднимается из своего кресла и, похрустев стеклом (или пластиком, разобрать не так легко) под ботинками, следует к выходу из своего кабинета.       Объявление, оставленное Йосано на столе, гласит на двух языках:

      «Если вы человек, которому не безразлична судьба оставленных без опеки маленьких существ, вы свободны и здоровы физически и психически, согласитесь стать моим супругом. Свяжитесь со мной, если вы готовы, и я объясню вам подробно, в чём дело»

      ***       Когда врачи появляются в палате, пациент… Читает. Морально Ринтаро готов увидеть что угодно, кроме, пожалуй, мирно читающего мальчика.       Ками-сама. Осаму и правда делает то, что ему велели, или у Мори уже галлюцинации от передозировки кофеина и сладостей?       Взгляд карих глаз поднимается, и в них мелькает отголосок радости узнавания, когда ребёнок видит Мори, и абсолютное равнодушие к стоящей рядом Йосано. Она без своего халата, но всё равно можно догадаться, что она врач — посторонних сюда в любом случае не пускают.       — Добрый вечер, Осаму-кун, — по-лисьи улыбается Ринтаро.       Он чувствует подвох и твёрдо намерен найти его. Что успел натворить этот паршивец, пока он пытался выполнять свои обязанности, и, главное, что он сделал с медсестрой, которая с ним оставалась?       Не отрываясь от книги, Дазай кивает, и это единственная реакция, которой он удостаивает вошедших за всё время.       Ринтаро проходится по палате, внимательно оглядываясь, и говорит, делая вид, что не ищет нечто подозрительное:       — Знакомься, Осаму-кун. Моя коллега, доктор Йосано, и моя бывшая ученица.       Дазай не реагирует.       Акико беспардонно плюхается на его кровать, скидывает туфли и забирается поверх покрывала с ногами, под изумлённым взглядом суёт нос в книгу.       — В оригинале читаешь? — говорит она по-французски, и Осаму кивает, прикрывая книгу. — Круто!       — Она не психиатр, а хирург, — продолжает представлять девушку Ринтаро, не реагируя в свою очередь на странности бывшего подопечного и недоумение нынешнего. — Иногда навещает меня. Мы не очень ладим, но её заинтересовало, что я планирую взять кого-то под своё крыло. Возможно, она к тебе ревнует, а также очень вероятно, что в её чулке один из скальпелей, которые она иногда ворует у меня, когда бывает в моём кабинете, так что будь аккуратнее.       Йосано, тоже игнорируя бывшего учителя и удивление малолетнего психа, протягивает ему руку с обломанными ногтями:       — Я Акико, дорогуша! Может, с тобой мы и поладим. Хочешь, буду тебя навещать?       В своё время Акико сводила с ума своей тягой к общению всех детей в стационаре.       Взгляд Осаму лишь на секунду мечется от пола к краю матраса, но Ринтаро, внимательно наблюдающему всё это время за мальчиком, этого хватает. Он резко присаживается на корточки и заглядывает под кровать.       — Чуя-кун, какая встреча! А почему ты не на ужине?       Чуя вылезает из-под кровати с большой неохотой. Прячет руки в карманы, хотя подаренные врачом перчатки на нём, и неловко отводит глаза.       — Он уже ходил, — подаёт голос Осаму. Йосано треплет его по волосам, будто издеваясь. Он отдергивает голову от её руки.       — Как не стыдно врать, — тянет Мори, приторно ласково улыбаясь, и Чуя пристыженно опускает глаза в пол, тихо чертыхаясь.       Знакомство, кажется, удаётся.       Акико четвёртый человек, при котором Осаму позволяет себе говорить цельными предложениями.       Выгнав Чую из палаты и отправив Йосано следить, чтобы он дошёл до общей столовой, Ринтаро присаживается на край чужой кровати и, отодвинув книгу, поправляет на мальчике одеяло, коротким движением руки заставляя прилечь на подушку.       — Вы сегодня в ночную смену? — спрашивает Осаму, слушаясь.       — Я почитаю тебе, — отзывается Ринтаро, убеждаясь, что таблетки, стоящие на столике, так и не выпиты.