Circles

      Дазай отличался от общей массы его пациентов.       Были подростки, желавшие внимания родителей и режущие себе вены лезвиями. Были сумасшедшие, бьющиеся о стены во время приступов. Были дети с задержкой развития. Были пациенты, мысли которых, доверительно выкладываемые врачу, напугали бы авторов самых отъявленных фильмов ужасов. Были дети, от которых родители тщательно пытались избавиться, обвиняя в сумасшествии. Были слышащие голоса и видящие руки из стен. Были абсолютно нормальные подростки с абсолютно ненормальными матерями, которые, тряся руками, доказывали Ринтаро, что гомосексуальность их сына — это болезнь, и сделайте с этим что-нибудь, доктор! Были больные шизофренией на плановых госпитализациях.       Но никто из детей никогда в жизни не напоминал Ринтаро его самого. Ни к кому из пациентов он не позволял себе привязываться так сильно, кроме Акико.       Мальчик попал к нему случайно — его бывший лечащий врач как раз высказывал медсестре, что справляться с ребёнком невозможно, и уже шёл писать отказ. Ринтаро не обратил бы внимания, ведь в этих коридорах ему приходилось наблюдать разные сцены. Он шёл по своим делам — через несколько минут у него должна была проходить лекция для студентов. Эти занятия, больше всего напоминающие спиритические сеансы, он люто ненавидел, как и абсолютно, беспросветно глупые глаза будущих его коллег, смотрящие на него в священном ужасе и искреннем непонимании.       Медсестра вывезла в коридор практически прикрученного к инвалидной коляске смирительной рубашкой ребёнка, и ноги Ринтаро остановились сами собой. Мальчик скользнул по нему взглядом, которому не было копий и описаний — с виду отсутствующим, но на самом деле оценивающим так глубоко, будто анализ в голове ребёнка, прошедший за доли секунды, расписал для него всю биографию проходящего мимо врача, просчитал, насколько он, Мори, для него интересен, а после он снова безучастно уставился перед собой, чуть закатив глаза, чтобы имитировать действие успокоительных, которые наверняка выплюнул.       Это существо всё превосходно понимало и осознавало. Мозг мальчика не был затуманен психозом или расстройствами, он смотрел на мир абсолютно трезво. Он понимал, что нужно пить таблетки и не кричать по ночам, чтобы снова иметь возможность ходить в общую столовую, где кормят куда вкуснее, чем в обитом мягкой пленкой изоляторе. Как только посещение общества других детей или же просто слишком пристальное внимание врачей ему надоедало, он искусно разыгрывал приступ: брызгал слюной, закатывал глаза и вёл себя неадекватно просто как по учебнику — эталон психопатии.       В итоге, Ринтаро плюнул на лекцию и занялся тем, чтобы выяснить, что произошло. Теперь же он здесь: пытается найти себе супруга, чтобы усыновить ребёнка, к которому успел прикипеть так сильно за всё проведённое время, что теперь уже не сможет оставить его.       В первую их встречу он прошёл в изолятор и присел перед ребёнком, заглядывая в с виду абсолютно пустые глаза. Мальчик его узнал, но мастерски скрыл то, что его мозги соображают совсем не так туманно, как должны бы на препаратах.       Ринтаро так и не выведал у него по сей день, как он избавляется от того, что ему должны вкалывать внутривенно или внутримышечно.       Забрать чужого пациента труда не составило — предыдущий врач с готовностью от мальчишки избавился.       В один из их разговоров — точнее, монологов Мори или простого молчания и игры в гляделки — врач поймал якобы расфокусированный взгляд карих глаз и вкрадчиво уточнил:       — Куда ты складываешь таблетки, которые выплёвываешь?       Ребёнок — какая неожиданность — сделал вид, что оглох, и не отреагировал.       На следующий день вопрос изменился.       — Как ты определяешь, какие таблетки назначены, чтобы восполнить кровопотерю, а какие — седативные? Они одной формы и цвета.       Ринтаро не сомневался в своих словах — он трижды перепроверил, попросил даже коллегу из другого филиала взять в лабораторию пробирки телесных жидкостей (добытых, видят ками, с боем) и сделать полный анализ. В крови и моче ребёнка были остатки лекарств и веществ из отваров, но не было и следа психотропов.       Потом он спросил:       — Не хочешь кофе?       Осаму сказал:       — Отстаньте.       И больше не проронил ни слова.       — Почему ты притворяешься?       — Скучно.       После очередного неудавшегося самоубийства Ринтаро, злясь, но качественно скрывая это за профессиональной улыбкой, спросил его:       — Для чего всё это?       — Хочу умереть, — не открывая глаз, хрипло ответил ему Осаму. Губы его были почти синими, лицо — необыкновенно бледным.       — Не обманывай меня, — велел Ринтаро, наклоняясь и отирая пот со лба ребёнка салфеткой. Грубый синяк на тонкой шее уже был спрятан под слабой тканевой повязкой. — Если бы ты хотел умереть, ты бы был мёртв. Но твои попытки остаются лишь попытками. Почему?       Осаму, приоткрыв сухие губы, шепотом выдавил насквозь нечестное:       — Я не знаю.       За ненадобностью и переводом препаратов Мори велел медсестре класть вместо седатов и прописанных ранее нейролептиков витамины и пищевые добавки для больных с анорексией.       В отместку, кажется, ребёнок слёг с отравлением — использовал все так тщательно сплёвываемые всё это время препараты одновременно.       Держа мальчишку за шею над раковиной в палате и наблюдая, как добрая горсть таблеток улетает в сток из чужого желудка, Мори мечтал самостоятельно придушить это неугомонное чудовище.       Палату обыскали трижды, но заначку так и не нашли — Ринтаро сам лично облазил вместе с санитарами все углы, потормошил вяленького после длительных промываний желудка ребёнка, но тот так и не сознался, хотя у него явно что-то ещё оставалось.       Решив, видимо, испытать лечащего врача на прочность, Осаму перестал есть. Медбратья и санитары рискнули было кормить его с ложечки, пытаясь удерживать, потом оставили в покое раз, другой, третий… Ринтаро, вернувшийся из кратковременного отпуска под названием «командировка» обнаружил в палате на вид вполне прекрасно себя чувствующего пациента, который, едва встав, упал в обморок.       «Видят ками, в эту игру могут играть и двое!» — думал Ринтаро, под возмущённое хрипение заталкивая в силой разжатые челюсти зонд для энтерального питания, пока три санитара с трудом удерживали на месте приведённого в чувства совсем недавно, но уже извивающегося ужом и лягающегося пациента.       Мстительно велев привязать бунтаря покрепче и прогнать по вене глюкозу, Ринтаро уселся на край койки мальчишки и вытащил из своего портфеля принесённую из дома специально для Осаму книгу. Дергаться связанным, с торчащими изо рта и из руки трубками было не очень удобно, не пытаться перекусить орогастральный зонд Осаму ума хватило, а потому несколько часов в тот вечер ему пришлось смиренно слушать пощелкивание капельницы и негромкий голос врача, подпирающего голову рукой и согнувшегося над книгой. То ли вняв угрозе, что в следующий раз зонд будет назогастральный, то ли решив не повторяться и быть оригинальным, выкрутасничать с едой Осаму на время перестал.       Мори помнил собственную густую ярость, поднявшуюся от понимания, с чего это вдруг абсолютно здоровое существо пытается то повеситься, то утопиться. Связи позволили заварить кашу с расследованием довольно быстро, а после даже кое-как уговорить маленького пациента дать себя осмотреть врачам из отдела опеки.       Мори помнил, как, бесцеремонно сдёрнув его с подоконника, прижал к себе на удивление совершенно несопротивляющееся тельце, унося подальше от с какого-то перепугу незакрытого окна и игнорируя суету медсестёр вокруг. Задал один единственный вопрос:       — Зачем?       И тихо ужаснулся от того, что теперь фраза «я не хочу жить» звучала как правда. А потом Осаму добавил, и это был ещё большей правдой, самой, наверное, большой и всё решающей правдой за всю его короткую жизнь:       — Я не поеду в приют.       Конечно.       Вздохнув, Мори потрепал его по волосам и согласился:       — Не поедешь.       Осаму открыл рот, чтобы сказать «я вам не верю», но почему-то промолчал. Может, потому что поверил.       Ребёнок поражает Ринтаро снова и снова.       — Вы плохо спите, — говорит он врачу вместо приветствия в одну из встреч. Не вопрос, а чёткий вывод.       — Ты считаешь?       — Я вижу. Вы плохо спите.       Ринтаро пожимает плечами.       — В последнее время много работы.       — Вы пьёте кофе?       Ринтаро вытаскивает из внутреннего кармана своего жилета тонкую маленькую коробочку. Чисто ради интереса задаёт вопрос, хоты шансы получить ответ половина на половину:       — Ты знаешь, что это?       Он отдаёт металлическую таблетницу в руки ребёнка и наблюдает.       Ровно через минуту Дазай говорит:       — Модафинил.       За эту минуту он смотрит на таблетки в коробочке, потом вытаскивает одну из них, крутит в пальцах, трёт и аккуратно касается самым кончиком языка. Чтобы определить препарат, ему хватает минуты.       Ринтаро забирает у него таблетницу с лёгкой усмешкой.       — Почему ты так уверен?       — Это должно быть что-то, аналогичное амфетамину, чтобы стимулировать нервную систему и повышать концентрацию. Это не похоже на нелегальные наркотики, и это должно быть что-то достаточно сильное и держащее эффект длительное время. По форме таблеток подходит не каждый психостимулятор. Вы отказались от кофеина и вы не курящий, значит, это что-то более сильное. Таблетка шершавая, с бороздкой, а номер сбоку соответствует группе ингибиторов обратного захвата дофомина. Из самых доступных и не вызывающих подозрений — модафинил и метилфенидат. Риталин выводится из организма быстрее, всего за три-четыре часа, а вы работаете, судя по всему, сутками, так что я предположил, что вы бы предпочли модафинил.       Ринтаро интересуется, убирая таблетки:       — И зачем ты рассказываешь мне это?       Осаму пожимает плечами.       — Потому что вы спросили.       Врач кивает, замечает:       — Ты знаешь, что сейчас проговорил информацию, которую знает не всякий мой коллега?       Осаму пожимает плечами снова.       — Мне просто это нравится. Вы никогда не думали, что будет, если смешать лекарство, повышающее давление, с понижающим?       — Думаю, очень тяжёлое отравление, — предполагает Мори с интересом. — Куда интереснее, на мой взгляд, мешать слабительные средства с силденафилом.       — Слабительное с виагрой? — Дазай прикладывает палец к губам, размышляя. Выносит вердикт: — Я думаю, ощущения были бы незабываемые!       Ринтаро тонко усмехается. Замечает, вспомнив:       — Твой ход мыслей был верен, но ты ошибся, — Осаму смешно округляет глаза и поднимает брови в удивлении.       — Риталин? Это всё же риталин?       Ринтаро невозмутимо сообщает:       — Я курящий.