Прелесть разбитого времени

      Фотоаппарат болтается на его короткой шее. Желтые листья на фоне голубого неба — золотое море, серая, покрытая инеем трава — небо.       Один мой знакомый сказал: Марк даже в пустых пакетах, летящих от ветра по улицам, увидит что-то замечательное. Марк никого не слушает. Да и не слышит.       Когда небо становится красным, фотокарточки показывают кровоподтеки. Психиатра это волнует. Марк улыбается.       Улыбается он часто, иногда грустно.       Марк говорил:       — Я знаю что-то.       Взгляд у него неестественно понимающий.       Как-то раз я прочитала терапевта сразу после того, как Марк вышел из его кабинета. Марк — вон, а я тут как тут, из-за стены — просунула голову в дверь.       Доктор думал, что спокойно может глядеть на Марка только без очков.       — Если ты что-то хочешь, то зайди через двадцать минут, — сказал мне доктор.       Мне двух секунд было достаточно. Мысль свежая.       — Я хотела проверить, заняты ли вы.       Доктор страдал дальнозоркостью, и потому глаза Марка — серые, не то добрые, не то холодные — становилось видно как сквозь мутное стекло.       Марк говорил мало. Доктора с ним мучились. Терапевт Лоуренс однажды решила, что он издевается.       По городу он гулял, не пытаясь спрятать браслет. В своей палате он сидел на кровати скрестив ноги, спиной ко всему миру, что-то писал, рисовал.       Он был худой. Ходили слухи, что он анорексик. Врачи проверяли, всё ли ест. В большой одежде его худоба пряталась: стеснялся.       Блокнот не показывал. Говорил: «личное». Дневники нормальные отказывался писать, об этом однажды додумалась заявить терапевт Лоуренс на групповухе.       Вместо дневников он приносил докторам фотокарточки. Когда его спрашивали о цифрах самочувствия, он молчал.       Два дня назад за обедом у группы «адекватных» завязался разговор о возрасте. Выяснилось, что никто не знал, сколько Марку лет и сколько он тут сидит. Кто-то верил, что двадцать, а то и тридцать, кто-то давал около пятидесяти. Они догадались спросить у медсестры, ей повезло пройти мимо. Она сказала, что не знает, а медкарту ей искать лень.       Марк не отвечал ни на один вопрос, он в очередной раз сбегал, и его приходилось искать в метро.       В поезде он фотографировал и смотрел людям в лица. Большинство считало его нахалом, и все прятались от него, но была одна. Ей как будто нравилось. Но они друг с другом не говорили, а общались мысленно. Марк не был похож на пациента, он никогда не выбегал босиком или в пижаме. Он был хорошо одет, чисто побрит, носил большую чёрную куртку. Если бы не вечный фотоаппарат и неуместное молчание, можно было бы решить, что он обычен.       Контакт с той девушкой, на которую люди в метро глядели лишь мельком и забывали — настолько она была на всех похожа, — был его единственной причиной туда идти.       Я помню первый раз, когда он показал мне снимки. Не те, что были его дневниками. Хоть и в дневниках было что рассмотреть. Но в дневниках обычно была изображена природа, смазанные лица, мгновения, миллисекунды. Что-то было в них нечеловеческое. Они были похожи на картины, но не по красоте. Эпохи и жанры на фотографиях-картинах менялись от настроения, на которых на них посмотришь. В тот день они мне показались гиперреалистичным импрессионизмом. Лола видела там политическую абстракцию.       Однако его снимки, недоступные врачам (а значит, и большинству) были совсем другими. Это были те же люди, реальные места, одно я узнала — за больницей, двор с воткнутыми в землю разноцветными шинами. Но все было исковеркано, неправильно, непонятно, красиво, тревожно, все было не так, наоборот, наверное, совсем-совсем что-то другое, а притворялось знакомым.       Мне показалось, что на одной из них была изображена фигура, укутанная в простынь в зимнем лесу. А он сказал, это не снег, это пепел. Я спросила: деревья — это угли? А фигура — это сожженная бумага?       Он не ответил.       А я спросила, почему он ко мне привязался. Я почти что испугалась той фотографии.       Он встал и собрался уходить, я схватила пальцы его ладони обеими руками. Я поняла, что раз я что-то знаю, я не хочу, чтобы он уходил.       Он сел послушно рядом, и мне перестало быть холодно.       Больше я никогда в жизни не мёрзла, даже если выбегала зимой в одной футболке.       Я видела в дневниках его раны. Это было небо разных цветов и времени.       Я не любила ту девушку в метро. Она все время на него смотрела, а однажды они держались за один поручень, и она накрыла его ладонь своей.       Меня это привело в бешенство, я что-то даже прошептала, а потом тихо плакала, но меня никто не заметил, и он тоже.       С ней он выглядел честно.       Девушка носила платья, они не были яркими, а такими, как у всех. Она их чередовала. У неё их было ограниченное количество.       Я чередую рубашки. Брюки у меня почти все одного цвета. Только одни коричневые в полоску. Я люблю их надевать на праздники. Праздник — это обычно день, когда я чувствую, что хочу счастье.       Доктор очень недоволен тем, что я ежедневно ухожу с Марком. Я ему сказала, что не ежедневно, а ежеутренно. По вечерам Марк ходит один. Я не знаю, что он делает. Наверное, садится на последний поезд с его невидимкой и они танцуют, держась за поручень. У него на столе есть переходник для двоих наушников. Это что-то значит. Мне он не давал слушать музыку. А девушка из метро слишком хорошо его понимает. Я это видела.       Доктор сказал, что раз я с Марком, то я в безопасности. Я похвасталась, что у меня уже давно не было срывов. Доктор не обратил внимания. У него в отчетах написано точное число. Люди ошибаются. Я ошиблась, и его это не впечатлило.       Но медработница подарила мне шоколадного медведя. Сказала, от доктора.