2. Шоколадный медведь
20 февраля 2025 г., 13:02
Пусть все начнётся с шоколадного медведя.
Я его не съела сразу, хотела поделиться с Марком. И немного выяснить отношения. Мне это нравится — выяснять отношения.
Я единственная, не считая девушки в метро, кто спокойно смотрит ему в лицо. Я смотрю на кончик носа. Глаза серые. В них глядеть необязательно.
Я могу запомнить цвет глаз собеседника ровно за пять секундных взглядов. У Марка есть пять фотографий каждой секунды. Они часть дневника.
Встретились мы здесь довольно просто. Мне было грустно, что я в дурке. Всем будет грустно. Дурка — тоскливое место, хоть не страшное, а врачи давным-давно добрые. В детстве я видела психов в фильмах, боялась. А оказалось, там пахнет лекарствами.
Марк сидел, опершись спиной о белую стену. На нем была его кожаная куртка, он её накинул поверх пижамы. Наверное, ему было холодно. Худым все время холодно. Я подумала, что на чёрной коже останется белая крошка стены. Он держал в руках фотоаппарат. Шнурок от него был на шее.
Я подумала, как можно было бы повеситься на фотоаппарате.
Когда я приблизилась к нему, он сказал:
— Знаешь, я думаю то же самое.
— Про крошку от стены или шнурок?
— Да, — ответил он.
Я спросила, сколько ему лет. Он что-то смотрел в камере, настраивал. Я спросила, как его зовут.
— Марк. Ты что, не помнишь?
— Помню, но могла спутать. Не хотела ошибиться. Ты здесь долго?
Он не любил отвечать на слишком личные вопросы. Я все равно спрашивала.
Когда я вздохнула, не дождавшись ответа, он меня сфотографировал.
На фотографии я получилась задумчивая и мелкая.
На всякий случай я напомнила своё имя.
— Красивое имя — Муза. Не часто его слышу. Потому, видимо, запомнил.
Тогда я посмотрела ровно раз в секунду пять раз, и у него появилось пять страниц в дневнике. До меня дошло, что он мне доверяет, и я успокоилась. Не каждому будешь показывать его же взгляд на себя.
На обеде я села рядом с ним, и врач посмотрела одобрительно. Потом мне сказали, что я быстро нашла хорошего друга.
— Я буду с тобой всегда сидеть? Покажешь мне свою палату?
Он пожал плечами. Это означало «да» на оба вопроса.
Палату он не показал, я сама зашла, а он согласился.
Две койки, две тумбочки, вход в туалет. Он спал и жил у стены, а на его полке были наушники, плеер, переходник, непонятные провода, блокноты и принадлежности для рисования. Все было вперемешку. Его сосед был аутистом с умственной отсталостью, потому они хорошо ладили.
Аутист тоже не любил говорить, не любил смотреть на людей.
Я сразу принялась наводить порядок на столике.
Я выбрала его своим постоянным партнером. Я могла с ним сидеть рядом за завтраком, за обедом, на групповой терапии, смотреть на его фотографии и молчать, если он этого хотел.
На меня он глядел всегда ласково, и я осознала, что мы до сих пор друг к другу подходим. Потому Марк и показал мне ЕГО фотографии. Поэтому и пригласил меня гулять с ним, потому я узнала все, что мне надо о непримечательной постоялице метро.
Получив шоколадного медведя, я отправилась к Марку. В его палате никого не было, даже аутист гулял во дворе. День был солнечный, я тоже была обязана выходить на улицу, но из-за ежеутренних прогулок мое отсутствие прощали.
Я любила хозяйничать в его комнате. Меня это успокаивало. Я застилала его постель, раскладывала провода отдельно, складывала карандаши в пенал. Я повесила на стену его картины, пыталась разузнать его любимую группу.
Доктору не очень нравилось, что я трачу пособие на него, будто Марк не тратит свое на меня. Он вообще что-то говорил о странной природе наших отношений. Я ответила, что никакой природы в наших отношениях нет. Вся природа сводится к мозаике цветов на станции метро.
Я отправилась в его любимое место, у стены. Марк говорит, что нам удобно вместе, потому что мы предсказуемы.
Я улыбнулась, он не посмотрел на меня. Я села рядом и протянула шоколад.
— Раздели, — говорю. — Мне все равно, голову или ноги.
Он разделил, мне дал голову. Внутри медведь был сплошным. Обычно фигурки пустые.
Я ела шоколад медленно. Марк глядел в стену напротив.
— Что там?
— Телевизор, — ответил Марк.
Я прищурилась и смогла разглядеть пляшущие тени на стене. Но голосов я не слышала.
— Это немой телевизор?
— Нет.
Я прислушалась. Даже заткнула уши. Услышала ветер и птиц. Поняла, что если засуну пальцы в ушные раковины поглубже, то я узнаю, что это музыка и разговоры.
Я запустила руку в его жесткие волосы и стала гладить. Они были короткие, колючие. Он был пострижен, будто собирался в армию, из-за этого в глаза бросались его смешные уши.
Я размышляла о двух вещах. Первое: Марк добрый. Он тощий, острый, бывает хмурый, стрижен коротко, как бандит, но с первого взгляда ощущается, что добрый.
Второе: он всю жизнь выглядел одинаково.
— Ты очень красивый, — сказала я.
— Правда? — ответил он насмешливо. — У тебя точно хорошее зрение?
— Да. Тебе кто-то говорил об этом?
Марк пожал плечами. Это означало «нет».
— Все знают, что ты красивый, но не могут понять это, — сказала я. — Потому молчат.
Я подумала третью вещь: он чересчур естественный. Все мнения о нем, вопросы тоже естественные.
Четвёртое: если я его нарисую, сфотографирую, никто не подумает, что он красив. Я представила, мне скажут: он похож на рыбу, и он, должно быть, анорексик.
— Мы — семья, — сказала я ему. — Только семья может смотреть телевизор вместе и совсем его не слушать.
— Я вроде пытаюсь слушать.
— Зря. Я ведь думаю о тебе. И знаешь, мне всегда хотелось знать, что случилось.
— А что… Случилось? — он повернулся ко мне, и мне пришлось убрать руку.
— С тобой. Ты ведь как-то здесь оказался.
Марк опустил глаза, как будто задумался. Затем он отвернулся, сложил руки на груди, нахмурился и уставился в стену.
Наверное, его когда-то предали, раз он не хотел говорить.
Но я не решилась уточнять. Я тоже стала смотреть в стену. Вела языком по небу, вспоминая вкус шоколада. В свету плясали тени. Там была погоня.
