Прелесть разбитого времени

      Как условились, я ждала в «большой комнате» — или общем зале.       Никто не подозревал нас, а если и подозревал, то разрешал.       Ночной город дорисовать не успела. Сначала были таблетки, а потом обед. Ближе к вечеру тем, кому не надо было на терапию, обычно занимались спортом или смотрели телевизор.       У Лолы в голове чип перенапрягся. За обедом она начала всем доказывать, что волосы мешают думать. Поэтому тут все ненормальные. Без волос нам бы жилось лучше, и мы бы выгнали все негативные мысли и смогли бы выздороветь. Иначе волосы захватят все. В первую очередь стол.       Состричь волосы ей не дали, да и ножниц не было, в итоге её увели — успокаивать, и нам приказали её не беспокоить. По-моему, она не принимала таблетки. Или ей придётся пить новые.       Чтобы её утешить, я сделала набросок её портрета. Волосы на нем изобразить не решалась. Оставила на потом.       Я долго сидела спиной к её двери, пытаясь что-то услышать. Оттуда доносились вздохи, но не всхлипывания. Мне должно было стать от этого легче, но мне все равно хотелось состричь себе волосы — хоть чуть-чуть.       Марк пришёл вовремя. Он уже был одет в куртку и свитер и, увидев меня, улыбнулся. Приветливо, радостно — особенно радостно. Я тоже улыбнулась в ответ — несмотря на то, что все ещё испытывала жалость или сочувствие к Лоле.       — Пойдём?       Он взял меня за руку, и я вмиг почувствовала себя очень спокойно. Его ладонь была большой и сухой.       Мы вышли через чёрный ход, хоть, как оказалось, в этом не было необходимости. Мы смогли пройти мимо охранника, немногочисленных пациентов во дворе и даже двух курящих врачей — нас никто не замечал, словно мы стали невидимками.       Мы сели на автобус, не заплатив, но мук совести я не испытывала: у нас хватало денег только на еду. Марк не отпускал мою руку. Мы сели сзади. На переднем сиденье было написано корректором: «Живем только от страха».       Марк молчал. Мы оба глядели в окно. Небо темнело. Хоть я знала, что нас не видят, мне казалось, что каждый прохожий — одинокий или в компании, каждый ждущий — одинокий, или просто молчаливый, глядел мне в лицо. Я подумала, что мне не хватает музыки. Тогда бы, возможно, я бы даже придумала, о чем могли думать люди. Мне казалось, что люди хотят, чтобы я их прочитала. Но я не успевала прочесть ни одного — слишком быстро двигался автобус. Все одинокие люди были задумчивы. И наверняка, если они не были творческими, они думали о своих целях.       — Тебе нравится наблюдать за людьми? Или ты думаешь о своём? — спросила я.       — Нравится? Ещё бы!       — Чем тебе так нравится?       — Тем же, что и тебе. Они часто хотят чему-то соответствовать, — произнес он уверено, словно этот вопрос ему задали не впервые. — Они живут, многие не думают ни о будущем, ни о прошлом. Я им завидую.       — Почему?       — Потому что они не знают о дикости космоса, — он поглядел на дорогу. — Для них все ограничено небом над головой. Те, кто путешествуют, — для них все в новинку. Их голова не полна всякой хренью. Никогда не узнаешь, кто из них мне поверит. Я предсказуем, а они — нет. Я наконец-то чувствую себя любознательным, почти ребёнком, потому что не знаю их реакции, и потому могу бояться…       — Бояться?       — Бояться.       — Мне нравится твоя предсказуемость.       — Я знаю.       — Это интересно — быть среди них, — продолжила я.       — Для них страдаю херней я, для меня страдают херней — они, — Марк водил пальцем по стеклу. — Для меня они — непредсказуемые, для них — я. Как будто кто-то из нас до сих пор в космосе и наблюдает, как крутится их планета, а другой — только узнал, почему солнце садится.       — Для тебя все открыто, да?       — Открыто? Да ну. Они бесконечно думают об одной и той же херне, — Марк оперся затылком о спинку сиденья. — Думают о работе, о саде. И думают бесконечно, не замечая, как стареют деревья вокруг… Как телевизор показывает события столетней давности или то, что произойдёт, как они это называют, завтра. Я все это проверил. Я общался с ними, понял — они понятия не имеют. У них всегда есть завтра, есть вчера. Они дали названия, придумали слова — «завтра», «вчера» и научили этому меня. Хотя давным-давно это просто фигня, слова потеряли смысл.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты разве — одна из них?       — Нет, но я понятия не имею, о чем ты говоришь.       — Догадаешься. Раз ты — не они, то догадаешься быстрее их.       — Не знаю, догадаюсь ли, — мой голос звучал обеспокоенно. — Я думаю о другом. Правда ли я являюсь не одной из них? Я вижу, как все те, кто вокруг меня, — страдают. Не меньше меня.       — Они страдают временно.       — То, что я плохо помню прошлое, меня беспокоит. Иногда не знаю, кому верить. Себе или другим. Вдруг у меня шизофрения, как у Лолы?       — Будь у тебя шизофрения, ты бы давным-давно знала об этом.       — А ты знаешь свой недуг?       Марк вмиг помрачнел.       — Знаю, — ответил он.       — Почему же мне не скажешь?       — А чего говорить? — спросил он. — Он же от этого не пройдёт.       Ему было стыдно, но фотоаппарата рядом не было, чтобы он смог как-то намекнуть или полностью мне отказать.       — Не пройдёт, но разве есть польза от того, что держишь это от меня в секрете? — я нахмурилась.       — Этого я не держу в секрете, — помолчав, он добавил: — Сама подумай.       Я умолкла.       — Тебе стыдно сказать все в открытую, потому что тогда ты станешь слишком сильно похожим на них? — спросила я, когда мне наскучило считать фонари.       — Нет. Я действительно очень сильно похож на них.       Остаток дороги мы провели в полном молчании. Я много хотела сказать: о себе, о своих чувствах, но понимала, что было не время.       Выйдя из автобуса, я почувствовала, как меня охватила привычная радость. Марк был рядом, и потому город терял для меня всякую опасность. Люди не обращали на нас никакого внимания. Мы спешили — не хотели опоздать на премьеру. Из-за торопливости я не успела толком разглядеть, было ли небо голубым или уже темно-синим.       Я оказалась в кинотеатре и была счастлива узнать знакомые мне запахи. Пахло попкорном, тканью, пылью и вентилятором.       Мы сели посередине. За место мы не заплатили, народу было много, нас обходили, точно тени. А смотрели мы фильм, про который я вспоминала ранее. Когда началась сцена с More Than This, я не выдержала и взглянула на Марка. Он был сосредоточен — человеческие фильмы помогали понять людей больше, чем наблюдения за ними. Я не решилась задержать на нем взгляд, хоть хотела смотреть так же долго, как героиня фильма.       И зря. Не особо думая, я оглядела других присутствующих.       Среди зрителей оказался высокий человек с грустными маленькими глазами — тот, кто меня вырастил. Рядом с ним находилась его жена. Я знала, что они не заметят меня, и прочесть я их не могла — слишком они были далеко. С трудом мне удалось отвести взгляд, пытаясь успокоиться, и я случайно наткнулась на ещё одну знакомую фигуру.       Это был человек, сидящий недалеко от нас. Он был тонкий, яркий. При бледном свете экрана трудно было разглядеть его лицо, но я знала его и могла бы узнать среди тысячи. Я крепче сжала руку Марка. Я сразу вспомнила его имя, но не смогла определить, сержусь ли я, боюсь или ему благодарна, или все сразу. Но имя его произнести не решалась даже в мыслях.       Но я могла злиться на него точно — из-за него я не смогла дальше сосредоточиться на фильме. Я не боялась и не грустила от встречи с моими приемными родителями, я сидела от них далеко и слишком много думала о них в одиночестве. При находке […] я не могла понять, что именно за волнение я чувствую. Из-за этого я впала в настоящее бешенство и потому все оставшееся представление могла только негодовать, сопеть и надеяться, как бы Марк этого не заметил.       Улица. Вечер закончился. Всюду горел желтым цветом, город не стал менее шумным. Я вцепилась в руку Марка, но […] мне на глаза больше не попался. Зато я сумела посмотреть вслед моим родителям. Они оба молчали.       — Тебе понравился фильм? — услышала я вопрос.       Но я забыла ответить.       Кафе, в которое мы пришли, было маленьким, с дешевыми столиками и местом для танцев. Мы оба твёрдо решили заказать картошку фри. Кресла были красные и скользкие. Я не отвечала за своё выражение лица.       Грустной я была часто. Он улыбнулся, стараясь хоть как-нибудь меня утешить. Я убрала волосы за ухо. В моей голове из тумана выскакивали не самые приятные догадки.       — У меня нет настоящих родителей, — сказала я. — Но ты это и так давно знаешь. А то, что я сумела вспомнить, меня лишает сил. Чуть-чуть.       Марк молча ждал, пока я продолжу.       — Ты помнишь свою планету? — спросила я.       — Помню.       — Ну да, ты говорил. Я помню: ты говорил, что с тобой плохо обращались. У меня дела хуже. Я плохо обращалась. В итоге закончила в дурке. И постоянно мы друг друга утешаем. И все вокруг утешают. Признайся: ты более хрупок, чем люди, да?       Марк пожал плечами. Это могло означать «да».       — Чем ты не похож на них? — спросила я.       — Тем же, чем любой иноземец.       — Чем отличалась твоя планета от этой?       Марк вздохнул.       — Воздухом. Например, воздухом, — сказал он через паузу. — А ты помнишь свою планету?       — Немного. Обрывками. Почти не помню. Мы где встретились — у меня или здесь?       — Здесь.       — Значит, совсем не помню. Я вспомнила только некоторые события. А каким там было небо — не знаю. Я и Землю плохо помню на самом деле.       Нам принесли еду. Я вспомнила о своём обещании Джейку и невольно обратила внимание на тонкие кисти рук Марка.       — У меня на планете было голубое небо, — сказал он. — Из-за другого воздуха у него был другой оттенок голубого.       — Я похожа на людей в первую очередь сочувствием. Как оказалось — сочувствием. Люди везде одинаковы. Даже на других планетах. И то бывают те, кто не умеет его испытывать. Или приручает, или вовсе контролирует — сочувствие, — я провела рукой по волосам. — Когда Лола стала говорить о том, как её пугают волосы, только мне захотелось состричь свои. А всем остальным было смешно.       — Люди отличают сочувствие от жалости, — произнес он. — При сочувствии надо уметь сохранять и свои мозги. Зачем поддерживать чей-то бред?       — Я знаю, её это не спасёт, но она перестанет чувствовать себя такой одинокой.       — У нас с тобой та же херня. Мы тоже глубоко одиноки. Она среди своих.       — Психи не могут быть среди своих.       — Потому им нужно сочувствие, — пожал Марк плечами. — Вся жизнь, которую люди называют хорошей, вся доброта строится на одном сочувствии. Но потакание…       — Жаль, что ты не понимаешь. Ты же старше меня. Тебе должно быть просто понятно.       — Вот именно. Я старше тебя, вижу, насколько твоя затея…              — Иногда сочувствие подталкивает к глупостям.       — Жалость, а не сочувствие.       — Я её люблю. Любовь толкает на глупости.       — Я не уверен, что ты её любишь.       — Это ещё с чего ты взял?!       — Я наблюдал за тобой.       — Наблюдал?!       — А что мне ещё остаётся делать? Все время жаловаться? Так и скучно становится. Я люблю наблюдать.       — Марк.       Наступила небольшая пауза. Подумав, Марк сказал:       — Если серьезно, ты мало с ней разговариваешь.       — Я, между прочим, в одной с ней комнате нахожусь, — возмутилась я. — Я говорю с ней. Я что, тебя в комнату обязана приглашать?!       — Если бы ты её любила, ты бы успокоила её. А не потакала её страху и мучениям. Но не волнуйся. Ты на самом деле очень славная, Муза.       — То я славная, то потакаю страху и мучениям! — я отвернулась.       — Ты славная, потому что стараешься.       — Стараюсь?       — Сочувствовать.       Я помолчала.       — На твоей планете не сочувствовали?       — Нет.       — Как же ты сочувствуешь?       — Потому что я не психопат. У меня другая болезнь.       — А на твоей планете — все психопаты?       — Тоже нет.       — Как же тогда…       — Ну, вот так. Сама подумай.       — Потому ты здесь оказался? Тебе нравилось сочувствовать?       — Да. Мне нравилось сочувствовать. А теперь цыц. Ни слова о моей планете.       Я обиделась.       — Будь у тебя фотоаппарат, — сказала я. — Небось узнала бы больше.       — Или меньше. Но фотоаппарат я не взял.       — Вечно ты так. Чуть что — сразу отмалчиваться!       — Это значит — «отмалчиваться»? Что тогда «не отмалчиваться»?       — Прикрываешься фотоаппаратом и картинками.       — Я не прикрываюсь, — произнёс Марк серьезно.              — А мне кажется — боишься. Своих чувств или что. Думаешь, что будешь слабым. Или не знаю, что ты там думаешь. Не понимаю. Но прикрываешься. То передо мной, то перед врачами. Я тебе это сотый раз говорю, раз сотый — то это правда.       — Я не прикрываюсь, — лицо Марка помрачнело. — И я не обязан перед тобой оправдываться.       — Ну да, ты никому ничего не обязан! — воскликнула я.       — Ну вот, ты абсолютно права, — он улыбнулся, хоть глаза оставались мрачными, и взял картошку.       Помолиться у меня толком не вышло — мысли путались.       — Извини, — смутилась я, по взгляду поняв, что я его задела. — Ты делаешь все, что можешь.       Он ещё не ел, глядел в сторону, думая о том, чего я боялась понять.       — Да, мы оба делаем все, что можем. Пытаемся убедить себя, что мы — полнейшие психи.       Я вздохнула. Он не обратил на меня внимания.       — Я своих приемных видела, — перевела я тему. — С нами кино смотрели.       — Поэтому тебе стало грустно?       — Нет. Я не сержусь на них. И я люблю их. Они имеют право смотреть кино. Они не виноваты.       — Мозги набекрень.       — Да, это все неправильные химикаты в мозгах. Как говорит доктор Лоуренс.       — Ешь картошку.       — Ты тоже ешь. Меня Джейк попросил следить за тобой.       — Это ещё к чему?       — Говорит, ты мало ешь.       — Да ну его. И тебе он нравится? — Марк был крайне возмущён. — Я ведь не человек.       — Не знаю, все равно послежу, чтобы все съел.       Марк хоть пытался прикинуться веселым, по глазам опять было видно, что его это задело.       Я засмеялась.       — Ты похож на ребёнка.       — Может, это ты слишком взрослая?       Задело настолько, что он не сразу продолжил есть. Поулыбался, похихикал, спросил, не стоит ли попросить подогреть, оглянулся, но понял, что исчезнуть не выйдет — иначе оставит меня одну, и Джейк ему не только меня, но и медсестёр подставит. Продолжил есть с меньшим энтузиазмом. Если энтузиазм хоть какой-то был. Хотел заказать пива, но в последний момент заказал безалкогольное.       — Мне однажды говорили, что, если мешать таблетки с алкоголем, могут возникнуть галлюцинации, — сказала я. — Лола испытывает галлюцинации. Ничего на самом деле интересного, как она говорит. А мне все равно хотелось бы попробовать.       — Мне тоже, — признался Марк. — Но никогда не знаешь, достанутся тебе галлюцинации или что-нибудь другое.       — Мне пару раз хотелось попробовать что-то, чтобы сбежать от реальности.       — Мне тоже, — произнёс Марк. — И не то чтобы хотелось… Понимаешь?..       Но дальше он не продолжил. Я подумала, что его худоба и короткая стрижка могут свидетельствовать о бывшем пристрастии, но знала, что если спрошу, он ни за что не ответит.       — Музыка мне помогает сбежать от реальности, — сказала я. — Человеческая музыка тоже построена на сочувствии.       — Эмпатии.       — Да. Или танцах. Ты умеешь танцевать?       — Немного. Но я редко танцую.       — Не ожидала.       — Чего? — он смутился.       — Что умеешь танцевать.       — Тогда зачем спросила?       — Для повода.       — Какого?       — Потанцевать.       Он улыбнулся.       — Я помню некоторые движения.       — Тогда покажи мне их.       — Без музыки?              — Когда заиграет. У тебя были друзья?       — У всех есть или были друзья. К чему вопрос?       — Ты не женат. Если бы ты был совсем одинок… Трудно быть совсем одиноким.       — Я говорил, что у меня нет жены и детей. Но я… Был или буду женат.       — Вот как. А почему «был»?       Марк пожал плечами, а потом махнул рукой.       — Долго объяснять.       Я почувствовала приступ ревности, но сдержалась от дальнейших расспросов. Потому что разозлилась.       Я молча доедала свою порцию, а Марк (не доев) наблюдал за мной с ухмылкой.       — Ешь, — скомандовала я ему. — А то расскажу всем, что у тебя анорексия.       — Нет у меня анорексии.       — Тогда ешь.       Немного подумав, я стала рассказывать:       — Знаешь, как в фильмах и книжках: у человека с амнезией находится какой-нибудь дневник, и он что-то вспоминает. Я, как ни пыталась вести дневники, — не выходит. А что там писать было? Как проходят школьные дни? Кто и чем мне нравится? Мне это всегда казалось бессмысленным. Ты себя обязываешь ради чего-то непонятного. Но сейчас, конечно, жалко, что у меня нет дневников. Что-то вспоминается иногда, и мне помогли мои приемные вспомнить некоторое. Так вот, я одна не была. Насчёт друзей — их было не особо, но в школе надо мной многие потешались, или я всех специально отталкивала. Но я тебе говорила — я плохо обращалась с людьми. Но был один пацан. Он никогда надо мной не смеялся. Он пытался меня понять. И он был очень симпатичный.       — Такой симпатичный, что даже при амнезии не забыла? — спросил он насмешливо.       — Во-первых, у меня есть его фотографии. А во-вторых, у меня не настолько все плохо. Если бы меня ударили по голове, мне бы пришлось ходить к неврологу, а не к психологу. У меня, видимо, все взаимосвязано.       — Это хорошо, что был тот, кто тебя понимал в трудное время, — его голос звучал так же насмешливо.       — А какая была твоя жена? И какая будет?       — Будет надо — расскажу.       — А, значит, не надо?       — Молодец.       — Как хочешь.       Я помолчала. Осознала, что начинаю беситься.       — Мне интересно, — сказала я. — Очень. Ты, оказывается, не свободен. А я-то думала…       — Я свободен, — он улыбнулся. — Всему свое время.       — Но так звучит — «была».       — Я это обсуждать не хочу, Муза. Подумай о другом. Скоро начнётся музыка, а?       — У тебя тип, невеста есть, да? Девушка? — не отставала я.       — У меня никого нет. У меня есть ты. Вот и все.       — Я?       — Да, — он ласково улыбнулся и взял мою руку. — Тебе легче теперь?       Заиграла музыка. Я перестала беситься и, как только она заиграла, тут же вскочила.       — Давай, — я протянула руку.       — Что «давай»?       — Показывай движения.       Музыка играла медленная.       Я всегда чувствовала себя в безопасности, будь он близко. Нас никто не замечал, мы могли вертеться вокруг столов, сколько нам влезет. И, когда мы танцевали, — медленно, я крепко держала его за руку, а он держал меня аккуратно. И я могла смотреть на его лицо, в свете кафе оно было красным. Я могла его разглядеть и, как в том фильме, понять, что он искренен. Он улыбался, веселился, но когда сосредотачивался на шагах, он менялся, и мне казалось, что я смотрю не на него, а на его фотографии.       Мы оставили деньги на столе и вышли из кафе, держась за руки. Он не хотел, чтобы нас замечали. Город показался мне очень шумным, но маленьким.       Возвращаясь на метро, мы молчали. Больше не говорили. Говорили взглядами. Держась за поручень, мы оба не боялись прикасаться к друг другу ладонями. Держаться за руки было естественным. Прикасаться, держась за поручень, — нет. Поэтому я захотела поцеловать Марка.       Я быстро поцеловала его у входа в его комнату. Так быстро, что он не сразу понял, что я сделала. Мы ведь молчали. Я все прекрасно понимала, знала и, не дожидаясь, пока он опомнится, побежала. Я знала, что сделала глупость. Мне хотелось немного побыть как в фильмах.