Прелесть разбитого времени

      В конце концов, мы с Марком попали на человеческое кино. Я очень сильно скучала по кинотеатрам. Я не знала, откуда я их помню и знаю.       На экране — подробность, в паузах — тишина. Голоса — воображения.       Совсем не то, что в муравейниках. Совсем не то, что испытывала я, когда Марк где-то пропадал, а Лола не хотела быть любимой.       Марк подошел ко мне в комнате отдыха. Я наблюдала, как играют в пинг-понг, пыталась читать комикс.       — Тебе нравится Джейк?       Шарик пинг-понга — тук-так, тук-так.       Руки Марка упирались в стол.       — В каком смысле? — спросила я. — Как врач?       — А, значит, врач, — повторил Марк чуть слышно.       Картинки в комиксе были сложными.       Дурочку сыграть не вышло. Пауза затянулась. Я вздохнула, отложила комикс.       — Ревнуешь? — спросила я.       — Я не ревную.       — Он врач, я пациентка. Я люблю представлять, что было бы, люби я его. Но все-таки, почему ты спрашиваешь?       Марк опустился на стул, вытянул ноги. Поглядел на меня. Я разглядывала его губы.       — Потому что он врач, а ты пациентка.       — Я это прекрасно понимаю.       — Люди могут быть жестоки, он должен это понимать. Он должен понимать вашу разницу. Ты иногда смотришь слишком часто.       — Ты боишься, что он начнёт ко мне приставать?       Марк попробовал поймать мой взгляд. Но я опустила голову.       — Он не очень похож на человека, который приставал бы, — улыбнулась я, а затем добавила осторожно: — К тому же, у меня есть ты.       — Есть я, — произнёс он немного задумчиво, точно эхо, а затем добавил через паузу. — Да, он не похож, но что ждать? От них, от людей?       — Я люблю людей. Мне нравится человеческое.       — Да…       — А тебе нравится человеческое?       Марк пожал плечами.       — Я думаю, тут нет большой разницы, — произнёс он. — Особенно индивидуально, в деталях, нету.       — Твоя планета…       — Планета, дом, фотографии… — перебил он меня. — Это одно и то же, видишь? Это все близко, одно и то же. Меня пытаются разгадать, а я не хочу. Я что-то пережил, что пережили все, я не могу сам это все обрисовать, чтобы было ясно. У них хреново получается. А если я начну им все объяснять, очень четко, очень понятно, то будет ещё хуже, ещё хреновей, чем есть. Понимаешь? — он снова пытался взглянуть на меня, знала: хотел понимания.       — Я понимаю, — сказала я.       — А тебе?       — Что мне?       — Почему нравится человеческое?       — Наверное, потому что они похожи на меня, — призналась я. — Вот и все.       Марк помолчал, о чем-то думая. Я сделала вид, что читаю комикс, а сама дальше рассматривала лицо Марка.       — Все одинаковые, — произнёс он.       — Не знаю, может, они считают нас психами, потому что мы другие, — ответила я.       — А мы разве не психи?       — Я — псих, про тебя не уверена.       — Почему ты так думаешь?       — Что думаю? — я подняла голову.       — Что ты псих.       — Мне не нравится, как я себя чувствую, — когда мне приходилось так говорить о себе, я не сдерживалась и ковыряла пальцы. — Мне это мешает, перестать я не могу и все время так чувствую. Это лечится. Значит, я лечусь от чего-то. От болезни. Болезни душевной. Я псих.       — Мне кажется, что я так должен себя чувствовать, — произнёс Марк.       Когда он грустил, его лицо становилось каменным — я это поняла.       — Ты говоришь, что «кажется», значит, ты не уверен, раз не уверен, то должно быть по-другому, а значит, ты тоже псих, — рассудила я.       Мне стало немного грустно. Мне не нравилось признавать себе, что я в психушке. Сто раз убеждалась, понимала, а притворялась, что каждый человек хоть раз бывал в психушке. Притворялась и верила в это притворство.       Марк достал фотоаппарат. Щелкнул ножку стула. С жужжанием вылезла карточка, он мне показал. Там была пролита вода, он так сфотографировал, что теперь это были слёзы.       — Кстати, насчёт человеческого. Я очень люблю фильмы. За тебя что-то уже представили, изобразили — и ты наблюдаешь за чьей-то жизнью, — произнесла я, откладывая карточку.       Марк, видимо, продолжал думать о психах.       — Я всего лишь псих, и это очень удобно, — изрёк он.       — Почему?       — Есть ощущение, что это закончится. Но для нас это не закончится, потому что мы другие.       — Нет ничего плохого, чтобы быть другим, — заметила я. — Но лучше быть другим и здоровым, чем другим и психом.       — Некоторые тут живут десятки лет и становятся такими же законными, как мебель. Принадлежат одним и тем же местам.       — Как ты, например?       Марк промолчал.       — Я пытался говорить с теми, кто здесь очень давно и кто здесь состарился, — продолжил он.       — Я не помню, когда видела в последний раз здесь старика…       — Они здешние. Все здешние.       — Значит, тем более у нас все закончится, — я потёрла костяшки пальцев друг об друга. — Раз не старые старики по-настоящему провалившееся дело. Помогут нам таблеточки.       — Ага, только таблетки делают нас нормальными. Сковывают, — Марк глядел в пол. — Мешают думать, потому что не умеем нормально думать.       — Не нормальными, а настоящими. Хоть они нам не так уж и помогают, раз мы здесь.       — А ты сбежать не хочешь? — спросил внезапно Марк.       Я даже опешила на секунду.       — Хочу. В кино, — ответила я.       — Прекрасно.       — Когда? — я обрадовалась. — Утром?       — Нет, сегодня вечером. Тут есть чёрный ход.       — По-настоящему сбежим, значит… А мне это нравится, — я улыбнулась Марку, но он на меня не смотрел.       Он глядел в окно, где украдкой синий вечер захватывал небо. Я решила продолжить:       — Тебе не кажется, что мы здесь навсегда?       Марк ответил, не поворачивая головы:       — Мне ничего не кажется. Но ты разве не веришь?       — Во что?       — Что нам все поможет?       — Мне трудно верить, потому что я ничему не верю, — я вела пальцем по краю стула. — Не верю, что я другая, не верю, что обычная, не верю, что я нахожусь здесь по несправедливости, но и не верю, что справедливо. Потому я могу тут навсегда остаться. Могу никогда не выйти. И стану мебелью.       — Люди везде мебель, — сказал Марк. — Везде. Всего лишь мебель.       Он встал. Я подумала, что мы сбежим в девять часов. Марк обернулся, прежде чем закрыть за собой двери, и мы договорились. Так же, на девять.       А пока у меня было время, я решила сходить за красками.       Я стала размышлять, на какой фильм мы пойдём. Я надеялась, что на премьеру — я люблю, когда какое-то событие только-только начинается.       В одном фильме женщина поняла, что влюбилась, когда мужчина спел More Than This в караоке. До этого они просто дружили. А после пяти минут уже были влюблены. Возможно, все пели шутя, а он был искренним. Может, она раньше никогда его не рассматривала, а только смотрела. А тогда под голубым светом под меланхоличную песню, спетую непрофессионально, но красиво, она и смогла его увидеть, какой он есть, и поняла, что жизнь из-за него стала приятнее. Он ещё был намного старше её — может, спев эту песню, он показал, что они одинаковые.       Я сегодня смогла разглядеть Марка чуть-чуть. Я радовалась, что мы сбежим вечером — когда все вокруг тоже будет синим. Возможно, мы ещё больше поймём, что мы одинаковые — ещё больше, чем понимаем сейчас.       Во время кино я не буду на него смотреть. Кино интереснее.       Я зашла в комнату арт-терапии, которая также служила ещё одной, «творческой» комнатой отдыха. В углу за столом стоял Джейк, перебирая свои записи. Увидев меня, он улыбнулся. Я подумала, какие у него длинные ресницы. Я не смогла не улыбнуться в ответ.       — Я хочу взять краски, — сказала я. — Порисовать.       — Это всегда хорошо, — произнёс он серьезно. — Не секрет, что ты хочешь нарисовать, дорогуша?       — Нет, не секрет. Потому что я не знаю пока, что.       Подошла к шкафу, стала перебирать бутылочки. Мне хотелось одновременно и чего-то темного, и что-то яркое.       — Постараюсь нарисовать ночной город, — сказала я. — Я очень люблю ночные города. Так что вам будет нечего анализировать.       — Все равно пообещай, что покажешь. Мне далеко не всегда нравится анализировать.       — Правда? — удивилась я. — Я думала, так только интереснее.       — Мне интересно, если я что-то не знаю. Ты можешь всегда брать краски, дорогуша. В любое время.       — А если я их выпью? — улыбнулась я.       — Но ты этого не сделаешь?       — Вы настолько мне доверяете, да?       — А чего тебе не доверять?       — А если я захочу ночью порисовать?       — Возьмёшь к себе краски.       — Я уже надеялась, что ключи дадите.       В ответ Джейк засмеялся. Одновременно неуверенно и по-доброму.       Проходя мимо, он потрепал меня по волосам. Я подумала: наверное, если и возникает между нами дружба, то такая. Папа-дочка. Многих он так трепал по волосам. Даже взрослых мужчин-пациентов.       Джейк был единственным, кто мог прикасаться к аутисту. Джейк притрагивался к аутисту очень аккуратно, с осторожностью и уважением.       Я не выдержала, спросила:       — Почему вы так добры ко мне?       Джейк обернулся в дверях.       — А разве можно по-другому? — спросил он.       — Не знаю, — ответила я. — К другим пациентам вы как будто бы нейтральнее относитесь.       — Почему ты так решила?       — Ну, я-то людей чувствую.       Джейк помолчал.       — Я же человек. Кто-то нравится мне больше, кто-то меньше. Кто-то относится ко мне добрее, к таким легко симпатизировать. Тебе что-то не нравится?       — Очень нра… То есть, все нравится, конечно.       Джейк взглянул на меня. Его глаза улыбались.       — Давай, — он мотнул головой. — Не задерживай меня.       Жаль. Я хотела посмотреть на его зад.       Я сгребла краски и вышла. Джейк кивнул мне, чуть улыбавшись. Щеки запылали.       — Сделай мне одолжение, —вдруг произнёс он. — Сделаешь?       — Какое?              — Последи за Марком для меня, пожалуйста. Очень важно, чтобы он ел и не пропускал лекарства.       — Хорошо, — удивилась я. — Так заметно, что мы все время вместе?       — И ещё я тебе доверяю.       Мне пришлось спрятаться немного за диваном, чтобы глядеть на него со спины, иначе он сразу бы заметил, как я на него пялюсь.       При воспоминании о Марке мне стало жарко. Далеко я зашла в своей игре.