На крыльях дислалии

      На следующее утро Леви убедился, что половые губы были кошерными, — ведь всё было с ними в порядке. Мужчина об этом знал сызмальства, когда его дядя, будучи раввином, показывал ему картинки кошерных пёзд.       «Что-то мне подсказывает, что она еврейка», — подумал про себя Леви. Он встал у зеркала голым и принялся гордиться совершённой мицвой.       Киттинямка проснулась и поняла, что за окном был шаббат. На столе так и остались лежать нетронутыми угощения.       Она подошла к столу и обнаружила, что среди яств стояли куриный суп, чеснок и варёная свёкла. Это был слишком простой стол для богача; вестимо, все деньги истратил на её дом в Польше.       — Что это?       — Это кошерные еврейские афродизиаки. — Леви показал ей строчки из «Мишны Талмуда», подтверждающие его мысль.       Киттинямка съела чеснок, и они занялись вновь сексом.       Так они прозанимались все двадцать пять часов до исхода шаббата.       После того как Леви кончил в восемнадцатый раз, как завещали каббалисты, он сел на кровать и тихо заплакал.       — Что случилось? — спросила Киттинямка.       — Ты не еврейка. Я не могу с тобой быть, хоть и очень хочу.       — Разве твой член не сделает меня кошерной? — Её голос был плаксив и жалостен.       — Надо что-то делать… — Он утёр скупую мужскую слезу и подошёл к окну. — Будем делать гиюр.       — А потом что?       — Мы пойдём за париком.       Киттинямка начала размышлять: вот тебе и позанималась с дислаликом… Но чего только ни сделаешь ради дома на Майями и промо для «Орудия».       Они пошли в квадратное здание. Киттинямка поздоровалась с батюшкой и возмутилась: зачем ей в церковь? Это оказался раввин, и он сказал ей лезть в какой-то колодец.       — Это миква, — представил Леви. — Туда ты будешь ходить после семи чистых дней.       — Да я вроде и так каждый день купаюсь, — возразила панночка.       Раввин отказался крестить в иудаизме Киттинямку, но Леви заплатил — опять же за счёт «Яхада».       Еврейский батюшка окунул Киттинямку в колодец, и она стала еврейкой.       Киттинямка пришла домой совершенно другой: в платке, в юбке до пят, в вороте, застёгнутом по подбородок. Она принялась писать Жекедримкэтчер:       — Женечка, ты щас умрёшь.       — Что такое? — поинтересовалась Жекадримкэтчер.       — Я уехала жить в Америку и стала еврейкой.       — А я Наполеоном. А теперь в палату. — И заблокировала её.       «А завидовать нехорошо!» — не успела дописать сообщение Киттинямка. Пот её прошиб — из-под платка всё лилось седьмым градом.             Они вернулись в Цюрих. Киттинямка стала самой богатой украинкой мира. С ней стали связываться Форбс, но она никому не давала интервью из-за правил цниюта. Она была послушной женой: готовила по шаббатам, исполняла мицвы, была покрыта и скромна. Естественно, из-за правил скромности она перестала писать фанфики.       Потом ей надоело, и она решила доказать всему миру, что она прежде всего украинка, и уехала в Украину собирать документы наследницы Запорожской Сечи.       Каково было её удивление, что её пра-пра-пра-прабабушка по непрерывной материнской линии была еврейкой, соответственно, она была кошерной с самого начала.       Но она не хотела ходить в парике!.. И есть мацу — тоже. Она хотела писать фанфики, гневные комментарии и делать мемы для телеграмма, а не всё это!       Она хотела покончить со всем этим, но обнаружила две полоски…