Зарисовки бродячих псов

      — О боже… О боже… — бормотал тихо Сигма между гулкими ударами, заставляющими чувствовать леденящую душу вибрацию под каблуками.       По спине пробежал который круг холодок. Он чувствовал… Был уверен в личности того, кто к ним направляется.       Рука, держащая пистолет, откровенно дрожала. Фёдор же смотрел с отчуждением на проём, в котором должен вот-вот объявиться его — лишь на время — верный пёсик.       И вот — грохот стал слышнее, совсем рядом. Грохот от подошв ботинок, что с нескрываемой злостью вдавливали в пол под действием гравитации, вызывая из глубин сознания первобытный ужас.       Истинное зло этого мира пробудилось от крепкого «сна», желая возмездия.       Чуя Накахара.       — Ну привет, дерьма кусок, — Чуя закончил своё показательное представление и прекратил оставлять кратеры в полу. Но был всё ещё объят красной кромкой способности.       — Здравствуйте, Чуя-сан, — Достоевский приветливо улыбнулся, но в глазах продолжало отражаться злорадство, выбешивая Чую ещё сильнее. Скотина, будучи раненная и в бедственном положении, продолжает строить из себя победителя. Псевдокороль, вовсю игнорирующий «шах» и «мат» в этой комнате.       Сигма, пытаясь унять предательскую дрожь, не двигался с места и не поворачивал головы, когда Чуя подошёл вплотную и положил одну руку в кожаной перчатке на ствол.       — Ну же, опусти. Можешь не переживать: ни тебе, ни мне эта крыса канавная ничего сделать не сможет, — Чуя сплюнул слюну в сторону, словно при упоминании Фёдора она наполнилась ядом.       Медленно повернув голову, Сигма с неверием покосился на источающего силу эспера, который продолжал жутко светиться угрожающим красным. Чуя скептически поднял бровь.       — Ну и ну… — он усмехнулся. — Добился такого и теперь трясёшься передо мной так, словно я сейчас от тебя и мокрого места, — Чуя весело пришлёпнул округлую ягодицу, на которую налипли мокрые брюки, — не оставлю? Хорош, бинтованная падаль сказала тебя не трогать. И даже по возможности защищать.       — А… — Сигма неловко замер под чужой рукой.       — Ага… Так что расслабь булки, — Чуя уже откровенно огладил его зад, чуть задержался на ложбинке пальцами. А после перебрался ладонью на поясницу, начав поглаживать напряжённые мышцы. — И вот это местечко тоже расслабляй.       Достоевский наблюдал за этой сценкой с неприкрытым интересом. Особенно было забавно смотреть в Сигмины глаза, которые тот нервно отводил. А щёки-то залились краской.       Когда желанная реакция была достигнута и раскрасневшийся Сигма успокоился, то Чуя переключил своё внимание обратно на Достоевского:       — Ну что? — пинок в живот с размаху. Фёдор перетёк из сидячего положения в лежачее с хрипом. — Что выбираешь: сдохнуть сразу или пытки?       — Как вам угодно… — тот сплюнул кровь. — Чуя-сан.       Сигма же был далёк от происходящего. На ягодице всё ещё чувствовалось тепло чужой ладони.