часть первая. клетка из стен
22 октября 2022 г., 16:50
Больно.
Олег открывает глаза, но поначалу не видит ничего, только чёрную пустоту. Понемногу зрение возвращается — мутными бликами, цветными пятнами; цветов, правда, мало, будто всё вокруг серо-белое. Проступает зеленоватое, похожее на дешевую серо-зелёную краску, почти как та, которой были выкрашены стены в детдоме. Олег понимает, что лежит, чувствует под собой жёсткий матрас. Тело не слушается, пусть он и старается заставить себя встать, вскочить, броситься… нет, он даже не знает, где он. Нужно понять. На тюрьму не похоже, больница больше…
Тело налито свинцом, даже веки тяжёлые, и у него едва получается побороть соблазн снова уснуть. Звенящая тишина, — если и вправду она значит, что никого в комнате больше нет, а не что он ничего не слышит, — у него сейчас есть шанс убраться отсюда подальше. И не из таких переделок выбирался в одиночку.
Вместо того, чтобы подняться на ноги, он скатывается с постели на пол, больно ударившись о железные поручни; успевает только увидеть кожаные ремни, прикреплённые к ним, и эта находка его не радует. Зато с удивлением замечает, что вдруг снова не чувствует боли; по крайней мере, не там, где ударился, пусть и наверняка синяк появится. Зато он слышит странный тихий звук, вроде поскуливания, и с удивлением понимает, что это его собственный голос. Стискивает зубы, напрягает горло, заставляет себя проглотить ком. Кажется, выходит немного овладеть своим телом и избавиться от этого непроизвольного звука.
Непослушные ладони прижаты к кафельному полу, но холод не ощущается. Зато он краем глаза замечает, что в сгиб руки воткнута игла капельницы, завалившейся на пол у кровати. Непослушными пальцами возится с ней, пытается выдернуть. На кончиках пальцев покалывает, где-то в животе нарастает волна тошнотворной паники. Он ненавидел таблетки, лекарства, они напоминали о…
— Живой?
Мутный олегов взгляд шарит по стене в поиске источника звука. Нет, это не его голос, точно не его. Отчего-то кажется смутно знакомым: с хрипотцой, усталый, но, в общем-то, почти дружелюбный. Первым порывом — позвать на помощь, но тут же с неожиданной предусмотрительностью одёргивает себя: он ведь понятия не имеет, кто это. Может, как раз один из тех, кто запер его здесь.
Получается повернуть голову, уткнуться подбородком в пол. Он ждёт продолжения; и не ошибается.
— Через пару дней будет легче. Привыкнешь. Так всё равно лучше, чем…
В чужом голосе что-то странное, скрытое, но Олегу сейчас не до него, совсем не до него. Взглядом пытается нашарить окна, дверь — хоть что-то, чтобы уйти отсюда. Что бы ни делали здесь — повторения не хотелось. Замечает окно. Решётка, навесного замка нет, просто приварена. Сорвать не выйдет. Нужно искать другой путь.
Он приподнимает голову, и в затылке странное ощущение невесомости. Замечает дверь, тоже с железными прутьями, но с внутренней стороны; не спешит отвечать голосу, настороженно вжимает голову в плечи, пытается напрячь руки, чтобы защититься. Почему-то кажется, что сейчас в комнату войдут, а он лежит, беспомощный, едва ли способный руку поднять. Где его хвалёная удача?
Медленно выдыхает, успокаивая бьющееся глухо в груди сердце. Ладонями старается упереться в пол, найти опору и хотя бы неловко — хотя бы как-то! — подняться на ноги, но непослушные колени подгибаются, будто все кости и суставы из них вытащили. Он непонимающе смотрит на ладони, такие чужие теперь, и потому замечает, как на тёмную плитку рядом откуда-то капает вода. На щеках будто тоже.
— Ты там в порядке?..
Олег оглядывается, пытается определить, откуда слышится чужой голос; звон в ушах мешает. Вообще всему мешает — ничего отчётливого, словно сквозь пелену. Даже воздух кажется каким-то неподатливым, будто нужно приложить усилия, чтобы сдвинуть его. С трудом сглатывает.
— Где ты?.. — собственный голос сиплый, вырывается из пересохшего горла каким-то сдавленным хрипом. Почти не слышно, но в пустой комнате всё разлетается услужливым эхом.
— За стенкой, — поясняют. Олег моргает, упирается взглядом в стену по левую руку от себя. — Там вентиляция. Не видно, зато слышно.
Старается приподняться, кое-как заваливается набок, почти садится. Ещё усилие — и снова расслабляется, почувствовав за спиной опору в виде ножки кровати. Облегчённо выдыхает: лучше, чем ничего. Если бы ещё туман из головы пропал.
Касается открытого участка кожи на запястье и обжигает сам себя. Кожа наощупь кажется нестерпимо горячей, а мозг вместо бесчувствия теперь отказывается сгладить обычные ощущения, делает их слишком яркими, невыносимыми. С шипением отдёргивает руку, хмурится. Наверное, хмурится: едва ли понимает, как сейчас работают лицевые мышцы. Работают ли вообще.
— Ты без смирительной рубашки? — уточняет собеседник. — Даже не пристёгнут ведь?
Олег непонимающе опускает взгляд. Просторная больничная одежда, только футболка и клетчатые мягкие брюки. Они ему немного коротки, виднеются худые, но крепкие лодыжки с тёмными следами от краёв ремней; эти короткие брюки не по размеру тоже напоминают о детдоме. Там были бы рады и такой одежде, разве что повезёт иногда, останется из прошлой жизни пара добротных брюк, или в дар оставят, или выделят изредка деньги на что-то поновее. Не такое хорошее, конечно, как фиолетовый серёжин свитер с совами, — может, дело только в том, что он ему так шёл, — но тоже неплохо. Должно быть, сейчас система была получше, но этого Олег не знает, да и вряд ли ещё выпадет случай узнать.
Приятно осознавать, что он ещё что-то помнит и понимает. Эти воспоминания вселили немного уверенности в себе, и Олег почти чувствует себя прежним, разве что только очень вялым и неуклюжим. Нескоро ещё получится снова отлично драться, такими-то темпами.
— Без, — медленно, на пробу, пытается покрутить руками, размять запястья. Судя по ощущениям, по одеревеневшим суставам — действительно долго зафиксированными оставались.
— Поэтому такая тяжёлая голова, — вздыхают в ответ. — Видимо, больше препарата дали. Ты и не должен был очнуться. Не должен двигаться и думать. Только слушать.
Олегу не слишком хочется слушать. Нет, он не был против голоса за стеной, от него даже становится чуточку спокойнее; но ему не нравится осознание, что он в чужих руках, и эти руки могут делать всё, что им взбредёт в голову.
Да и голос этот… Олег предпочёл бы видеть своего собеседника.
Он бросает взгляд на решётку вентиляции под потолком, но тут же отгоняет едва появившуюся идею: нет, слишком высоко, никак не добраться, даже если как-то подкатить кровать поближе к стене.
— Это… больница? — уточняет Олег. Голос уже чуть больше похож на его обычный.
По ту сторону молчат недолго. Олег слышит отдалённый шум и угадывает в нём шаркающие шаги. Сосед делает круг по палате и, судя по противному скрипу, усаживается на такую же полуразбитую кровать.
— Да. Снежневского.
Название тоже кажется знакомым, но связанные с ним воспоминания неуловимы, ускользают из пальцев. Словно что-то заставляет выбросить из сознания всё, что навевает неприятное; старые воспоминания кажутся ближе, чем они есть на самом деле. Там, в детстве, счастья было, наверное, больше, чем позже, с перестрелками, заказами, преследованием. В груди снова заболело.
Чтобы отвлечься, он разминает пальцы, сжимая-разжимая кулак. Тонкие белые прожилки старых шрамов сейчас не так выделяются: кожа заметно побледнела. И сколько он тут? Невольно тянется к лицу, проводит кончиками пальцев по щекам, линии челюсти. Щетины вроде и нет, почти не колется. Кто-то позаботился. От мысли, что рядом с горлом чужая рука проходилась бритвой, внутри снова всё переворачивается.
— Кто-то идёт, — негромко окликнул сосед.
Олег понимает всё без объяснений. Поспешно, насколько только может, он залезает обратно на койку, переваливается, оцарапывая кожу на животе, через поручни. Нельзя, чтобы пришедшие знали, что он уже почти пришёл в себя; если опять потянутся с иголками — есть шанс, что получится застать их врасплох.
Взглядом зацепляет что-то. Капельница. Чёрт.
Прежде, чем ему удаётся заставить себя смириться с мыслью, что нужно поднять капельницу и снова воткнуть иглу себе в руку, дверь распахивается, и на пороге появляется незнакомая девушка в белом халате. Следом она отпирает и железную решётку, а вытянувшийся на койке Олег только беспомощно смотрит на неё. Даже не сообразил зажмуриться и хоть притвориться спящим.
— О, вы уже очнулись? — успокаивающе воркует медсестра, но Олег прояснившимся взглядом видит, что глаза у неё испуганные. Явно не ожидала застать его в сознании.
Пока что он лежит смирно, но пристально следит за её руками. Они дрожат, когда она поднимает с пола стойку капельницы, меняет её. Ей страшно. Успеет ли позвать на помощь, если прямо сейчас сбить её с ног и броситься прочь? Но кто знает, что там, за двумя замками. Да и он сам может оказаться не таким ловким, как раньше.
— Сейчас назначен визит к доктору, на терапию. Вот так, всё хорошо…
Его реакция слишком заторможенная, и потому он не успевает увидеть, как она, приблизившись и будто бы потянувшись, чтобы поправить сползший в сторону матрас, втыкает в плечо шприц. Онемение мгновенно разливается сначала по правой руке, потом быстро растекается до рёбер, живота, кончиков пальцев. Олег старается приподняться, выбить из её рук шприц, но ничего не может. Сейчас был бы к месту тот успокаивающий голос, но сосед благоразумно молчит: их несчастный способ переговариваться могут забрать, если поймут, что он существует.
Медсестра проворно затягивает на его запястьях ремни, повторяет то же с лодыжками, ещё одним широким ремнём перехватывает торс. Не церемонится, чтобы проверить, не слишком ли давит; знает, что он всё равно вряд ли почувствует. Главное, чтобы ей самой было спокойнее, и теперь ей действительно уже лучше. Руки совсем не дрожат. Может, она только притворялась, чтобы усыпить его бдительность?
Она толкает кровать, и та с неожиданной лёгкостью поддаётся. Для продавленной развалюхи койка катится неожиданно шустро, и вскоре привязанного Олега выталкивают из палаты.
По пути к «доктору» Олег старается держать глаза открытыми, хотя веки ужасно тяжелеют, а всё вдруг смешивается в большое бледное пятно и мутнеет. Ему нужно запомнить, как расположены коридоры. Цепко выхватывает и отмечает для себя окна; проверяет — вдруг где-то на окнах есть подвесной замок, вдруг у него выйдет его вскрыть. Даже если под рукой нет ничего, кроме собственных пальцев. Когда-то у него неплохо получалось…
Но коридоров слишком много, они похожи друг на друга, а он едва может оставаться в сознании. Налево, прямо, первый поворот направо… Бесполезно, что кругами ходить. Может, медсестра действительно сделала круг — он замечает, как во второй раз мимо проплывает открытая дверь в его одиночную палату. Ещё впереди мелькает что-то — другая медсестра поспешно заводит другого «пациента» в его палату, а тот всё бубнит что-то себе под нос, напевает. Кричит.
Это немного напоминает Серого. Олег старается мысленно отмахнуться от этих ассоциаций; не хочется думать о том, что он болен. Не сейчас. Отвлекает. Нужно сосредоточиться.
Ещё один коридор, на этот раз оканчивающийся дверью. Олег пытается шевельнуть пальцами, но так и не понимает, вышло ли у него; бросает взгляд в сторону рук, но из горизонтального положения ничего не видно. Покрепче сжать зубы тоже не выходит, и он только, кажется, прикусывает язык. Во рту становится солоно.
Он зажмуривается, когда полутьма коридора сменяется резким освещением новой комнаты. Ею оказывается кабинет; не слишком вычурный, кажется таким же бедноватым, как скучные коридоры больницы. Тот же тошнотворный серо-зелёный цвет, пара дешёвых шкафов, часы и несколько грамот в пластиковых рамках на стене, не слишком широкий стол, за которым и сидит он.
— Вениамин Самуилович Рубинштейн, — представляется он со сдержанной улыбкой.
Пазл складывается, все кусочки встают ровно на свои места. Тот самый Рубинштейн, лечивший Серёжу. В голове словно что-то щёлкает, и ему почти удаётся добраться до какого-то воспоминания — очень важного — но Олег словно оступается и возвращается к началу.
— Думаю, что у вас появилось много вопросов. Но сейчас я введу вас в курс дела, и вы поймёте, почему здесь оказались.
Олег замечает рядом с собой ещё одну медсестру. Вдвоём они разбираются с его койкой, зажимают какие-то рычаги или чёрт знает что ещё, и та неожиданно оказывается в вертикальном положении. Так смотреть немного легче, и он встречается взглядом с Рубинштейном. По загривку бегут мурашки. Если только он может это чувствовать.
— То, что происходило с вашим другом… Сергеем — это из ряда вон выходящее явление. И мы имеем основания полагать, что это нечто оставило свой отпечаток
и на вас, и это наконец-то даст возможность… довести всё до конца.
Его мутит. Он старается не смотреть в глаза; его что-то настораживает в
Рубинштейне, он чувствует, что нужно поскорее уходить, но ничего не может
поделать. До сознания доносятся только обрывки фраз, он, кажется, на несколько секунд отключается.
— Вы… особенный. И без должного надзора можете быть опасны для общества.
Несмотря на все вколотые седативные, Олег внутренне смеётся. Почти истерически. Оставаться с Рубинштейном гораздо легче, чем быть наедине с самим собой: ему можно сопротивляться, сказать всё, что только в голову взбредёт. За себя не страшно, ведь догадывается уже, что его вряд ли кто-то отсюда выпустит, если только Серый не подсуетится. А ему… нужно ли ему это? Он вообще вспомнит о нём?
Снова думает о его взгляде тогда, о менявших цвет глазах. Думал, что только кажется, свет не так падает; но он был другим. Не его Серёжей. Не Серёжей вовсе.
— Мы сможем помочь вам, но для этого нужно взаимное доверие, Олег. Вы преданный человек, и если бы эту вашу преданность нашему общему делу…
Олегу хочется плюнуть ему в лицо, но мышцы челюсти онемели, и он едва ворочает языком. Даже сказать ничего в ответ не может, едва держит глаза открытыми. За это борется: отчего-то кажется, что стоит закрыть глаза — и вкрадчивый голос проберётся в голову, вытолкнет его, Олега, мысли. Олег хочет бороться за себя. Должен.
— Нам с вами нужно побороться… с вашим внутренним зверем, скажем так. Всё, что копилось негативного в вашей жизни, сейчас работает против вас, и вы победите это, но нужно… встретиться с ним лицом к лицу.
Наконец-то замечает шприц в руках медсестры. Нет. Он больше туда не вернётся, ни за что. Цветными осколками перед глазами проносятся обрывки воспоминаний, чёрное в душе, перья, оскаленные клыки, рычание…
Он пытается вырваться, и у него даже выходит дёрнуться, насколько позволяли широкие ремни на запястьях и лодыжках. У самого из горла рвётся грозным предупреждающим рычанием, и наконец-то в руки вновь приливает силой, ещё одно мгновение — и у него выйдет разорвать оковы, размахнуться и заехать кулаком…
— Вы поможете этим Сергею, Олег. Подумайте о нём и о многих других…
Он не успел бы подумать о нём и не стал бы думать о многих других, но упоминание Серого заставляет его вздрогнуть и на мгновение остановиться.
Тонкая игла впивается в налившуюся кровью кожу на шее.
— Ещё седативных, Софочка, поскорее, — бросает Рубинштейн и отходит, устраивается за столом. Почти как врачи, прячущиеся от радиации облучения в той комнатке. Вот только ничего хорошего он не замышляет — об этом интуитивно будто кричит каждая клеточка олегова тела. Пока он ещё тут и понимает, что происходит.
Всё тускнеет.
А потом становится и вовсе ослепительно темно.
Олег приходит в себя в этой темноте, щурится поначалу. Поводит плечами и понимает, что больше не привязан; на нём та же больничная одежда, но никакой койки и никаких ремней. Вокруг тоже никого и вообще ничего. Только абсолютная темнота, ни стен, ни потолка, ни пола. Олег глядит себе под ноги, пытается осознать; нет, кажется, пол всё же есть, но босыми ступнями он не чувствует холода или тепла, только абсолютную пустоту.
— Эй?..
Его голос тонет в тишине. Олег хмурится — на этот раз чувствует это — и делает первый шаг. Теперь владеет каждой мышцей своего тела, и с наслаждением потягивается, разминая плечи. Ему не страшно: просто очередная западня, сложность, но он и из неё выберется. По крайней мере, тут не стреляют.
Он снова шагает, с удовольствием отмечая, как и руки налились привычной силой, как он перестаёт быть беззащитным. Интересно только, куда делась лечебница? Или она ему только приснилась?
Напряжённо прислушивается, надеясь услышать хоть какой-то звук, и глядит себе под ноги, пытаясь понять, земля ли это. Неожиданно неосязаемое нечто и вправду становится землёй: ступни чуть холодит, вслепую натыкается на пучки травы. Но ему приятно ощущать хоть что-то, выйти из того странного вакуума. Он снова зовёт, вначале хрипло, тихо; потом, набираясь храбрости, громче.
— Серый? Ты тут?
Никто не отвечает, и вокруг прежняя темнота. Олег дёргает уголком рта, останавливается и задирает голову, абсолютно уверенный, что наткнётся взглядом на маленький красный огонёк видеокамеры. Почему-то думает, что это Серый над ним решил какой-то опыт поставить, но сейчас засмеётся в динамик, скажет… по крайней мере, что-то. Каким бы ни был он в данный момент, — улыбчивым, как в детстве, или жестоким, как в Венеции — Олегу точно не хочется сейчас быть одному. Ему почти страшно.
Тогда он и срывается на бег. Не смог бы объяснить, почему; может, воспоминания о выстрелах, о боли, об операционном столе, о встрече после становятся последней каплей. Когда-то давно, в детстве, боялся темноты. Потом убедил себя, что всё в порядке, она не навредит; нужно было быть сильным рядом с Серёжей, успокаивать после его кошмаров и болтать, как ни в чем ни бывало. Не мог позволить себе бояться.
Сейчас он снова боится темноты. Она душит, она гонится за ним тысячей бесплотных существ; никогда не знаешь, что она скрывает. Давным-давно думал, что там пропали его близкие. Тьма хотела забрать и Серого, но он попытался отбить его у неё. Не получалось. Ничего не получалось.
Он оступается, падает, но боли не чувствует. Не может вспомнить, о чём это говорит; ничего не может вспомнить. Он не хочет оставаться один. Это кажется смертельным, ещё смертоноснее пуль. Поэтому он вернулся тогда. Всё лучше, чем одному. Но если здесь пропадёт, никто и не…
Олег вздрагивает, услышав позади себя рычание. Неожиданно он понимает, что та темнота была не такой уж и тёмной: волки оказались ещё темнее. Они ступают медленно, не сводя с него горящих чернотой глаз, чуть пригнув головы. Их очертания почти неразличимы, но Олег знает, что каждая мышца у них напряжена, как если бы они готовились к прыжку. Они и готовятся.
В темноте блестят тенью их ощеренные клыки. Олег, не чувствуя под собой ног, отступает, чуть пригибается, зная: чем выше их — тем большую агрессию этим вызовет. Вот, всё хорошо, он такой же волк, как они. Он видит, как за первым выступает второй, третий… пять. Стая, его стая, всё в порядке.
И они бросаются на него.
В крови бурлит адреналин, ему одновременно сладко и страшно. Олег снова бежит, и, пусть боли нет, он чувствует на щиколотках горячее дыхание своих преследователей. Они щёлкают своими чёрными клыками за его спиной, их шерсть вздыблена, они жаждут чёрной крови. Но он быстрее. У него есть удача. Ему на несколько мгновений-часов даже кажется, что у него выйдет оторваться от них, но внезапно вместо комковатой земли под ногами оказывается что-то вязкое и мягкое. Он не может вытащить из этого ступни, пытается схватиться за относительно прочную землю руками, но она тоже становится зыбучей.
Он запрокидывает голову, надеясь увидеть красный огонёк видеокамеры. Но вместо того, вместо хотя бы луны видит широкие чёрные крылья — ворон падает на его лицо, обжигая перьями, и рядом слышится рычание подоспевших волков.
Их чёрные клыки впиваются в его тело и рвут на части.
Когда он снова открывает глаза, над головой вновь висит серо-зелёный потолок в трещинах. Он почему-то думает, что, если бы трещины пошли глубже и потолок рухнул, стало бы легче. По крайней мере, не нужно было бы идти на поводу у инстинкта самосохранения. Он ничего не смог бы сделать.
Кожу жжёт. Больше всего — на запястьях. Ему уже не нужно поднимать голову, чтобы понять, что на этот раз его крепко привязали.
Поворачивает голову, утыкается носом в небрежно оправленный край простыни. Морщит нос, пытается чуть сдвинуть-смять её подбородком, чтобы увидеть стену. Конечно, не лицо его собеседника, но лучше, чем ничего.
— Ты здесь?
— Куда мне ещё деться, — вздыхает сосед.
— Меня возили к Рубинштейну, — сообщает Олег. Он смотрит в потолок, тщетно стараясь вызвать в себе ярость или хоть какие-то эмоции, но всё глухо. Очередной побочный эффект того, чем их тут пичкают?
— Я понял, — отзываются за стеной.
— У тебя тоже… он? — осторожно спрашивает Олег.
— Да.
— Странный он. Не доверяю.
Олег молчит, дожидается ответа, но в воздухе висит тяжёлое молчание. Очевидно, собеседник сомневается, ещё не определился с тем, каким ему самому кажется Рубинштейн. Но не было бы сомнений — не помедлил бы так перед ответом, как сейчас.
— Понимаешь… я поначалу не верил ему, называл это всё хренью… но от таблеток они уходят.
— Кто — они?..
— Видения. Голоса, — снова молчание. Олег слышит, как сосед поднимается с кровати и снова начинает мерять шагами палату. — У тебя… ничего такого?..
Олег шумно сглатывает, снова зачем-то всматривается в потолок. Нет. Это не видения. Не как у Серёжи. Всё в порядке. Они просто накололи ему чёрт знает чего, вызвав галлюцинации, а может, всего-навсего усыпили, а измождённый мозг услужливо подсунул какие-то мрачные фантазии. Это был просто кошмар, ни больше, ни меньше.
У Серёжи всё тоже начиналось с кошмаров.
— Нет, ничего такого.
Голос подводит. Но сосед навряд ли уловит эту дрожь, всё-таки эхо может искажать?..
— Эта больница… она не для того, чтобы защитить здоровых людей от нас, — говорит он негромко. — А чтобы защитить нас самих.
— Это не безопасность.
Олегу неуютно, ведь он и сам не уверен в том, что говорит, но за долгие годы научился доверять хотя бы своей интуиции, не раз вытаскивавшей его из самых запутанных переплётов. Вот только сейчас, кажется, клетка была не только снаружи, но и внутри. Он не знает наверняка, подстроено ли происходящее с ним, настоящие ли все эти ощущения — и вместе с тем боится. Нет, не того, что его ждёт; просто всегда был в себе уверен, чувствовал себя оплотом спокойствия и стабильности, человеком, на которого можно положиться. А сейчас? Стал бы доверять самому себе?
— Думаю, со временем тебя тоже будут отпускать на прогулки. Увидимся лично, — кажется, его стараются приободрить. Олег скептически хмыкает. Или ему кажется. — Только привлекай меньше внимания. Они не любят… буйных.
Олег смотрит на ремни на своих руках.
Ну да. Буйных.
***
Дни сменяются неспешно, и каждая минута кажется целым часом. Теперь присмиревшего немного Олега привязывают реже. Нет, он не смирился; просто взял на вооружение совет соседа. Тот, кстати, и вправду теперь всё чаще пропадает на прогулках; Олег просил уже его рассказать расположение коридоров, и тот, хоть и сопротивлялся поначалу, теперь неохотно пересказывает всё, что видел. Олег с удивлением отмечает, что память у него отменная. Правда, до конца ещё не доверяет — вдруг подставное лицо? До сих пор ощущение чего-то нереального. Желает и одновременно с тем желает того, чтобы всё происходящее было реальностью; желает — потому что тогда будет уверен, что это не странная выдумка Серого, боится — потому что тогда он сам будет как Серёжа. И ничем не сможет помочь. — Голова болит. Каждый день, очень, — медленно начинает говорить голос за стеной. — Если выпить таблетки, ещё можно жить. Все дни… одинаковые. — Я знаю, — кивает Олег. Смотрит отрешённо на свои запястья со следами от ремней и думает о чём-то другом. — Но всё лучше, чем без сознания. Я это ненавижу. Это напоминает о том, как долго валялся после пуль. Тело до сих пор даёт знать о случившемся — не так легко двигаться, полный вдох не сделать, от неосторожного движения пронзает болью сразу в нескольких местах; и всё же он приловчился. Вот только к седативным не приловчишься. — Стены давят. Мне кажется, что они… сжимаются. Душат. Я будто в гробу, — негромко признаётся сосед. Олег не понимает этого, но и не пытается его утешить. Его не мучает то, что его не выпускают из палаты — ещё в детдоме предпочитал быть домоседом. Одиночество тоже не мучает: сосед, когда не уходит на прогулку, всегда отвечает. Он тоже не особенно болтлив, и Олегу это нравится. У него даже иногда выходит забыться. Только бы не думать о будущем. О том, что никто не поможет, если только он сам не попытается выбраться. Иногда ему даже кажется, что всё не так уж и плохо, если он не выйдет. Иногда — что здесь ему смерть. Было бы здорово снова увидеть его напоследок. Олега забирают во второй раз, и на этот раз в палате он отсутствует несколько дней. Никто, кроме сотрудников, не знает, сколько именно; легко понять — вот солнце пробилось через железные оконные прутья, вот исчезло — но посчитать, сколько раз это успевает произойти, никто и не надеется. Иногда кажется, что это всего-навсего один и тот же день, только повторяющийся из раза в раз. Олега возвращают бесчувственным, и он ещё долгое время бьётся в кошмаре. На этот раз всё ещё хуже; ему приходится бороться с теми волками, кусать их, пытаться добраться до уязвимой шеи, но они ненастоящие, неживые, сотканные из самой тьмы. Их не убить. Он тоже волк. Вот только его убить можно. На этот раз он рассказывает о волках соседу. Тот молчит недолго, наверное, задумавшись. Или подбирая слова. Олег не знает. Он внутри опустошён. Выпотрошен. Пытается как-то уцепиться за воспоминания о собственных мыслях; ему что-то нравилось, чего-то хотелось… Должен был что-то сделать. Ничто не отзывается. Понимает, что за всё это время так и не узнал имени соседа. Как-то… всё равно. Не смотрит на руки. Кажутся чужими. Собственные отгрызли волки. Волки. Он умер. Ещё давно. Интересно, зачем они поновили краску на стенах. — Подойдёшь? — Не могу. Олег молчит. Экономит силы — кажется, что есть только несколько слов в запасе, прежде чем снова потеряет сознание. Слушать легче. Говорить — нет. Дрожь напоминает о страхе одиночества. Приходится заставить себя: — Привязали опять. Странная эта больница. Вновь становится тихо. На душе неспокойно — роятся обрывки мыслей: почему ремни, кто он, зачем, почему не помнит, ничего не помнит, кто не помнит, что помнит, ремни — для кого? Олег сжимает зубы, мотает головой, прогоняя их, как надоедливую мошкару. Состояние хуже, чем в первый день осознанного пребывания в больнице. — Вчера… — собеседник медлит, колеблется. — Я слышал звуки. В твоей камере что-то происходило. Внутренне напрягшись, Олег поднимает взгляд. Смотрит в сторону крепкой решетки на окне, возвращается к стене. Пытается представить своего соседа — какой он? Высокий, крепкий — или, напротив, худой и изможденный? Сидит на кровати, склонившись и сцепив пальцы? Тоже смотрит на стену? Кто он? Он жив? — Не помню. За стеной молчат. — Я ни в чём не уверен. Понимаешь, эти видения… я не знаю, что из этого мне кажется и что — настоящее. Здесь это понимают. Олегу страшно признать, что он понимает, о чём речь. Здесь это понимают, наверное все — причиной тому препараты Рубинштейна или, наоборот, это и есть причина того, что они оказались здесь. — Если… если после следующего раза… то же самое… Слова даются тяжело. Олег чувствует, что вот-вот снова соскользнёт в небытие, но отчаянно борется, стискивает в пальцах края простыни. — …то это не видения. Сосед не ходит на прогулки ещё несколько дней. Олегу это странно; с армии привык к строгому распорядку. Спрашивает даже — но в ответ сосед только отмахивается: да что я там не видел. Он словно чувствует, что Олегу сейчас нужна хотя бы его невесёлая компания. Олег почти ни на что не реагирует, иногда вяло по-совиному угукает; соседу приходится говорить за двоих, пусть даже он и не вполне осознаёт, зачем так старается ради Олега. Просто Олегу это нужно. Просто это будет правильно. А он поступает только правильно. По крайней мере, всегда пытался. Иногда в палату Олега наведываются медсёстры и только они. Питание через капельницу — иначе его выворачивает всякий раз, как они пихают ему больничную еду. Он слаб, но ему очень медленно становится легче; правда, отвязывают всё реже, и ему это не нравится. Может, сосед проболтался о том, что он сбежать хочет? Несмотря на всю подозрительность, Олег невольно забывается, когда слышит чужой голос. Ему нравится слушать — даже если рассказы рваные, странные, даже если предложения то и дело обрываются. Олег знает, что соседу тяжело вспоминать. Знает, что от воспоминаний видения соседа появляются всё чаще. Но не может заставить себя уговорить его больше не пытаться вспоминать, своё спасение… дороже. — …у меня однажды телефон пытались украсть, — продолжается рассказ, — но не думай, что у них вышло. — И не подумаю, — фыркает Олег. Он почти улыбается. Они ведут себя как ни в чём не бывало, прирученные, привыкшие к своим клеткам. В происходящем есть определённое… спокойствие. Единственная опасность для них — это они сами и их видения, а от них уже вряд ли что-то спасёт. — Вырвал я у какого-то паренька мотоцикл и сразу за преступниками, кричу только: «Стой, полиция!»… Олег замирает. Всё внутри холодеет. — Они, конечно, не остановились, но так-то я их быстро догнал. Каждому очень доступно объяснил, что так делать не нужно. Неправильно. А потом он стал убийцей. Убил нескольких, но выдумал, что всё это не он делал. Так ведь легче — перевесить вину на кого-то другого. Поэтому ему здесь самое место, здесь, где он ни до кого не дотянется своими окровавленными руками. Уже не получится свалить вину на кого-то другого, эфемерного, н е с у щ е с т в у ю щ е г о. Олегу нужно спросить, была ли это просто присказка или сосед и правда из полиции. Нужно, но он не спрашивает. Не хочет знать ответа. Не хочет перерубать единственную ниточку, связывающую его с реальностью. И не знает Олег, что его сосед сидит, обхватив широкими ладонями голову, и пытается справиться с нахлынувшими воспоминаниями, вернувшимися вместе с полупрозрачными силуэтами умерших.***
— Тебе наконец-то дали прозвище. У медсестёр узнал, — в чужом голосе слышится улыбка. Впервые за долгое время сосед побывал на прогулке. Вернулся будто бы посвежевшим, успокоившимся; но Олега этим не обманешь. Он знает — слышит, — как тот глухо-несильно бьётся головой о стенку в последние несколько дней. Хотел бы об этом спросить, но стена есть не только между их палатами. — Зверь. Кажется на мгновение, будто перед внутренним зрением мелькает обрывок воспоминания; Олег облизывает губы, словно пробуя его на вкус, но — в голове пусто. Только показалось. — Почему? — осторожно спрашивает он. За стеной на несколько мгновений тишина. Олег тоже думает — словно бы медленнее обычного, но и тут спешить некуда. — Может, из-за тех звуков? Олег кивает, но, поняв, что сосед этого не видит, хрипло подтверждает: — Может быть. Взгляд снова упирается в поновлённые стены. Олег поднимается с кровати и нетвердым шагом приближается к стене, разделявшей их с соседом. Прижимает к ней ладонь, словно через пелену ощущает прохладу. Ведёт из стороны в сторону, чувствуя, как царапаются огрехи краски; медленно, осторожно поддевает ногтем один из них. Тот поддаётся легко — в комнате влажно, краска ещё не до конца просохла. Олег отделяет кусочки застывшей краски один за другим, увлечённый настолько, что забывает об оборвавшемся разговоре с соседом. Когда бледноватое пятно облупленного места становится уже больше его широкой ладони, удаётся справиться и со штукатуркой. Под её тонким слоем Олег находит глубокие следы когтей. Он не может пошевелиться. Смотрит прямо перед собой, но не видит; всё тело сковано, как после очередного укола в кабинете Рубинштейна. Каждая отметина в ширину больше двух его пальцев, уходит довольно глубоко в стену; заделана неаккуратно, наспех. Кто бы ни оставил её — когти были очень велики… — Они тут. Сосед, напряжённо прислушивавшийся к тому, что происходит за стеной, вскакивает. Отчего-то сердце бьётся, как бешеное, и теней вокруг значительно больше обычного, но сейчас он не думает об этом. Все мысли — по ту сторону стены. — Кто?.. — негромко переспрашивает он. — Волки. Те самые, которых Олег видел после сеансов «терапии» у Рубинштейна. Сотканные из тени, с чёрными клыками, пригнувшие широкие морды к полу, напрягшиеся каждой стальной мышцей, готовящиеся к прыжку. Они охотились на него. И в этот раз — не во сне. Они его нашли. Сосед ударяет по стене кулаками, снова и снова, пытаясь привлечь внимание Олега, увести от волков. За других он боится больше, чем за себя. — Они ничего не могут тебе сделать! Не бойся! Это только ты видишь, — кричит он, забыв о том, что им лучше не выдавать себя. — Эй, ты тут? Эй! Он отчетливо слышит рычание. Опускается на колени, прижавшись ухом к стене, пытаясь разобрать, что там происходит. Он ведь не должен слышать, это чужие видения. Вот только пока даже со своими справиться не может. А следом — крик. Пронзительный, душераздирающий. Такой, будто и вправду заживо рвут на куски; глухой стук тела о стену — ту самую, которая разделяла их. По звуку невозможно понять, ударили Олега или он просто упал. Но крик прекратился, и вместо него в воздухе висит только низкое рычание. — Их нет! Очнись! Их не существует! Очнись! Отчаявшись, бросается к двери, барабанит в неё кулаками, зовёт на помощь, надеясь, что хоть кто-то их услышит. Страшно даже не за себя, не за то, что видения могли вдруг оказаться реальностью — он мог бы броситься, защитить другого от волков, даже ценой собственной жизни. Может, от этого стало бы легче. Может, он заслужил бы прощения тех, кому не смог помочь. Может, тени бы наконец ушли. Голос Олега — слабый, хриплый, как из-под толщи воды. Они здесь. Они не боятся, потому что он тут один. Поэтому бежал. Лучше вместе с кошмаром. Рядом с чужим кошмаром свой не страшен. Один. Их много. Его много. Прочь, вырваться, один, много, прочь, красный… Дверь распахивается — сосед отчётливо слышит это. Он напряжённо всматривается в стену, вжимаясь в неё ладонями, будто надеясь преодолеть её. Он слышит, как медсёстры за стеной переговариваются, что-то о крови. Впивается пальцами в стену с грубыми зазубринами краски, не чувствуя боли. Хорошо, что между ними стена. Так не навредит. Не убьёт. Больше никого. Олег тянет руку, не видя блестящей в лихорадочном свете больницы крови на пальцах, и зовёт кого-то на помощь. А потом они возвращают его в абсолютную тьму, в клетку с волками. Олег не слышит ничего. Не только потому, что плотно обхватывает голову руками, прячась от бегающих по стенам волчьих теней; сегодня его сосед пропал. Он всегда предупреждал своим уютным голосом: держись, брат, скоро вернусь. Расскажу, как там. Олег и живёт от одного обещания к другому; но сегодня его единственный друг здесь, голос незнакомого человека, неожиданно исчез. Олег слышал, как его койку выкатили, слышал лязг колёсиков об пол. Он остался один. Наедине со своими демонами. Он закрывает уши ладонями так сильно, как только может, боясь снова услышать волчий рык. Без чужого голоса он не сможет справиться. Если что-то случится, он будет один. В палате ничего не происходит. Никогда не происходит. Где-то в стороне стоит поднос с едой. Ему будто больше не нужна еда; удивляется этому, глядя на свои ставшие вдруг тонкими запястья, завороженно касаясь истончившейся кожи. Может, Олег даже втайне надеется, что так у него получится исчезнуть отсюда — просто исчезнуть. Он старается отвлечься от беспокойства. Сосед говорил, что, с тех пор, как Олег появился в лечебнице, его самого стали забирать к Рубинштейну гораздо реже. Потому это так странно ощущается — одиночество. Слишком долго. Что-то произошло. Ладони так тесно прижаты к ушам, что он не слышит шагов вернувшегося соседа и уж точно не может различить его сбитое дыхание за дверью, лихорадочный звон ключей. Что-то произошло. В измазанных чужой кровью руках скользят ключи. Он будто ещё чувствует, как тёмная кровь толчками хлещет из перерезанного горла медсестры, и потому всё никак не может подобрать нужный ключ. Дыхание рвётся из горла судорожными хрипами, он не рискует обернуться. Сейчас самое главное — освободить соседа. С убийцей медсестры разберётся потом. Если только тот ещё тут. Прояснившийся взгляд охватывает комнату с серо-зелёными стенами, койку со свисающими порванными ремнями, глубокие, вымазанные в крови следы когтей на стенах, и рядом никаких волков… — Волков?.. — переспрашивает Игорь. Они видят друг друга впервые. Впервые в этой жизни — но знают и о том, что связывало их в прошлой; боль предательства и ошибок, такая похожая и такая личная. Как отражение разбитого человека в разбитом зеркале. Пособник худшего из его кошмаров, один из тех, кто приставил дуло пистолета к виску его любимой. Жертва худшего из его кошмаров, один из тех, кто должен был остаться бездыханным в той комнате. Преданность, глупая, но безоглядная. Если бы он не пошёл на поводу у безумства Разумовского — многие могли б выжить. — Гром, — тихо выдыхает Олег. Он не знает, какие эмоции вызывает у него это имя. Гром, из-за которого Серый оказался в тюрьме. Гром, без которого Серый не остановился бы. Справедливость, безжалостная, но истинная. Без него многого плохого с Серёжей могло не случиться — и в то же время, без него всё могло бы стать ещё хуже. Они уже видели смерть друг друга. Игорь протягивает руку. — Пойдём, пока ещё можно спастись, — неуверенно предлагает он. Олег, немного помедлив, берётся за его ладонь. Гораздо теплее, чем собственная. Они бегут прочь вдвоём. Игорь, уже немного знавший расположение коридоров, впереди, пытаясь выбрать правильную дорогу; Олег, почти не чувствуя тела, старается поспевать за ним, но то и дело спотыкается, тянет назад. Их окровавленные пальцы скользят, и ему всё сложнее держаться за Игоря, но тот переплетается своими. Не отпустит. Хотя бы его. Коридоры сменяют друг друга, совершенно одинаковые, за исключением лавочек, появляющихся то по одну, то по другую сторону; Игорь босиком, у Олега на ногах тапочки, но он, боясь поскользнуться, сбрасывает их с ног. Им не страшно — опасность действует отрезвляюще. Сила привычки. Давно не чувствовали себя такими живыми. Свет гаснет, и вокруг неожиданно становится нестерпимо тихо. Остановившиеся Олег и Игорь слышат дыхание друг друга, пытаются оглядеться, но глаза привыкают к темноте гораздо медленнее, чем хотелось бы. Но Игорь неожиданно тянет за собой, и Олег послушно следует. Почему-то доверяет. Угадывает под собой лестницу; взбирается проворно, сконцентрированный на своём теле, чувствующий его до самых кончиков пальцев. Десять ступеней, одиннадцать. Двенадцать. Волки не гонятся. Они едва успевают остановиться, когда тишину верхнего этажа прорезает вой сирены и включается аварийный красный свет, озаряющий полный окровавленных трупов коридор и незнакомую фигуру посреди всего. Олегу на мгновение видятся до боли знакомые очертания, пусть он и знает откуда-то, что сейчас дело не в Разумовском. Он чувствует, как Игорь крепче сжимает его руку. Олег понимает, что и тот видит в жертвах не незнакомых сумасшедших. — Игорь, — зовёт Олег. Теперь сам тянет в сторону, спуститься обратно, попытаться найти выход. Они не видят, что происходит потом. Заполошно воет сирена, и они снова бегут, крепко вцепившись друг в друга. Лицо Игоря — каменная маска. Весь Олег — натянутая струна, готовая оборваться. Всё перед глазами то вспыхивает, то погасает, и они боятся обернуться, чтобы не увидеть, что тот, кто стоял на втором этаже, преследует и их. Он убил всех. Олег всё же поскальзывается, и Игорь проворно придерживает его под локоть; останавливаются всего на мгновение, чтобы дать Олегу понять, не болит ли ушибленная лодыжка. Игорь оглядывается в поисках спасения. Им нужно укрытие. От убийцы. Вдалеке Олег слышит другой звук, сжимает покрепче зубы. Их не существует. Им нужно укрытие. От волков. Увидев открытую дверь, Игорь бросается к ней. Не одна из палат — кабинет врача; может, и Рубинштейна — Олег сейчас мало что понимает. Зато Игорь успевает проворно захлопнуть за ними дверь и опускается на пол, прижавшись спиной к ней, пытаясь отдышаться. Олег оказывается рядом, крепко упирается пятками в пол, чтобы у того, кому бы ни пришло в голову попытаться открыть кабинет, ничего не вышло. Они ещё не знают, что делать, но им нужно было оказаться в закрытом пространстве. Теперь только оно ассоциируется с безопасностью. Заперты по собственной воле. Молчат. Олег чувствует, что сердце бьётся где-то в горле. Оглядывается вокруг: кабинет покидали в спешке, где-то виднеются капли крови, папки высыпаны из шкафа, стекло на некоторых грамотах на стене разбито. Кому-то очень нужно было спастись. Кому-то — что-то найти. Странная эта больница. — Меня дома собака ждёт. У моего напарника. Олег оборачивается. В бесцветном обычно голосе бывшего соседа слышится теплота, и от этого он становится… приятным. Да, Олегу определённо нравится слушать его, особенно таким, более живым. Он даже успевает поймать взгляд: не стеклянный, как ему представлялось. Сейчас, с лихорадочно зарумянившимся от бега лицом, Игорь кажется реальным. Олегу хочется верить, что он не… не как волки. — Как зовут? — спрашивает он, пытаясь разговорить немного. — Мухтар, — смеётся. Хрипловато, непривычно, но уютно как-то. — Тоже фильм любишь? — улыбается Олег. Совсем не замечает того, но ему впервые за долгое время спокойно. — У меня и книжка была, — чуть хвастливо подмигивает Игорь в ответ. Им обоим всё равно страшно. Олег, почти вплотную прижимаясь плечом к Игорю, чувствует, как его трясёт. Он знает, что Грому сейчас нужно бороться не только с тем, что видят они оба; знает, что у него перед глазами вся та кровь, и отчего-то на шее странное чувство тяжёлого ошейника. — Сейчас бы вернуться в детство, — задумчиво шепчет Олег. Игорь не уверен, что хотел бы вернуться. Не всё в его детстве было счастливым. Они снова молчат, прислушиваются к тому, что происходит за дверью. Сирена по-прежнему заходится, Олег почему-то чувствует запах горелого. Наверное, просто кажется. Или проводку сожгло?.. Гром поднимается, подходит к столу и пытается подтолкнуть его, пробуя силу. Тот медленно, но сдвигается. Олег подходит, помогает оттащить стол к двери, закрыться окончательно. Теперь ход только один — через зарешётченное окно с подвесным замком. Где-то должен быть ключ. Адреналин понемногу отступает, и думать становится всё сложнее. Думай, думай. Игорь подходит к шкафу, а Олегу кивает на стол — там ящиков поменьше, управиться будет легче. В первом ящике пусто, во втором тоже. Всё, что в них лежало, вывалено на пол, и Олег, убедившись, что и в последнем ящике ничего нет, опускается на колени, принимаясь шарить по полу, отбрасывая в сторону папки и какие-то документы, марая белые листы кровью. По телу всё ещё гуляет остаточное онемение пополам с ноющей болью у старых шрамов, но он только досадливо передёргивает плечами, отмахиваясь от них. Сейчас не время. Находит электронный ключ, прячет в кармане. Какие-то фотографии — в сторону. Карандаши, ручки, визитки — прочь. Замечает, что руки крупно дрожат. До пуль так никогда не было. Неважно. Кто-то наседает на дверь, бьёт в неё кулаками, пытается высадить. Олег и Игорь одновременно оборачиваются к ней; переглядываются. Ключ найти уже не успеют. — Мы выберемся, Игорь. Просто поверь. Вновь раздаётся грохот, дверные петли протяжно скрипят, но выдерживают. Олег поднимается с колен, отходит от двери, вновь оказываясь плечом к плечу с бывшим соседом. — Тоже чуйка? — вяло улыбается Гром в ответ. Олег удивлённо приподнимает брови, и Игорь торопливо поясняет: — Ну, интуиция… неужели не слышал никогда? Может, и слышал. Олег не очень-то помнит — или просто не о том сейчас думает. Они оба смотрят на забарикадированную дверь, вжимаясь спиной в шкаф и боясь дышать, будто за ними пришли хищники, которые почувствуют страх. Они думали, что здесь выйдет спрятаться от всего, но выходит наоборот — они заперли себя наедине с собой. А сейчас нет ничего страшнее. Рычание. Олег слышит его — отовсюду и ниоткуда. По побледневшему лицу Игоря понимает: и его признаки вернулись. Наверное, нужно подбодрить, и у него, кажется, почти получается, но слова в горле комкаются, почему-то превращаются в гортанный рык-хрип. Игорь не слышит. Игорь видит. Он глядит на скрипящую под ударами снаружи дверь, но видит только то, что самые страшные воспоминания бесплотными тенями уже проникли в комнату. Олег же не видит их. Зато слышит, как когти стучат по полу. Всё происходит мгновенно. Дверь наконец распахивается, и Игорь, позабыв о мучивших его призраках, бросается на вошедшего, толкнув в сторону стол; в воздухе только мелькает окровавленный нож. Олег рвёт на себя дверцы оконных решёток. Всё перед глазами иное — цвета блеклые, выцветшие, но очертания всего вдруг резкие, такие, будто от прикосновения порежешься. Он видит чужими глазами. Видит чужие когти, видит, как они мощным ударом срывают замок, как он с лязгом падает на пол. Он только наблюдает — волки оказываются гораздо ближе, чем он думал. Но почему-то не трогают его самого. Он оборачивается, чувствуя густой, тяжёлый запах крови, раньше казавшийся смрадом. Видит, как чужая кровь — отчего-то серо-жёлтая, но он знает, что это она — брызгает на одежду Игоря, и запоздало замечает, что нож в руках у самого убийцы. Вспарывает себе живот. Тот что-то говорит. Олег не понимает. Не различает. Чужой язык. Его оглушают запахи. Оглушают звуки. Прочь. Запах жжёного бьёт по обонянию, приводит в действие инстинкты, и Олег чувствует, как мышцы послушно напрягаются, готовые помочь ему броситься, прыгнуть. Он больше не Олег. В глазах Игоря отрезвляющий испуг, но он не подаёт вида. Опускает голову, чуть пригибаясь, смотря куда-то вниз, не бросая вызов взглядом. У него дрожат руки, а в ушах всё стоит крик сумасшедшего, слова о бабочках. Бабочек привлекает трупный запах. Нет. Думай. Думать о другом. Другому сейчас помощь нужнее. Даже ему нужно помочь. Даже ему. Гром отшатывается, всё глядя на тело у своих ног; кое-как заставляет себя поднять голову. В коридор — нельзя: там огонь, красный аварийный свет, разве что только сирена больше не воет — или он не слышит. Взгляд прикован к окну. Решётчатые дверцы распахнуты. Они выберутся. Он склоняется к Олегу, протягивает к нему руки, не боясь оцарапаться, успокаивая улыбкой. Почти искренней. Говорит негромко, но твёрдо: — Пойдём, Волков. Это Олег понимает.
