он(и)зверь

      Парадная в доме Игоря замызганная, грязная; но Олегу, честно говоря, уже всё равно. Он почти не смотрит вокруг себя, полностью концентрируясь на том, чтобы хоть как-то переставлять ноги. Всё его естество против того, чтобы идти за Громом, доверять ему — не после всего, что случилось тогда. Но после долгих разговоров в больнице он кажется немного ближе. Понятнее.       — Прости, лифта у нас нет. Придётся пешком.       Олег не отвечает, только молча надеется, что Игорь живёт не очень высоко. Плетётся следом, изредка поднимая взгляд. Гром не оборачивается, но то и дело оглядывается по сторонам, будто одновременно узнавая и не узнавая всё окружающее. Останавливается только на почти последнем этаже — Олег не уверен в этом, может, лестница вверх ведёт только на крышу — и останавливается у неприметной двери, совершенно такой же, как и все остальные.       Поднявшись на ступеньку выше, Игорь тянется к электрощитку; нащупывает что-то над дверцами, спускается обратно с ключом в руках.       — Не очень-то надёжное место для хранения ключей, — скептически замечает Олег.       — Поверь, воровать у меня нечего, — пожимает плечами Игорь.       Он отпирает дверь и распахивает её перед Олегом, гостеприимно позволяя шагнуть внутрь первым. Тот сомневается мгновение; решает, что сил искать себе другое пристанище уже нет, и всё-таки входит в квартиру.       Их встречает полутьма. Игорь нащупывает выключатель, но из трех лампочек под потолком не перегорела только одна. В прихожей только два крючка, один из которых занят старой курткой; напротив небольшой шкаф с книгами. Олег отмечает, что корешки потрёпанные, больше классики. Замечает и одинокий красный поводок, аккуратно сложенный на тумбочке.       Следуя примеру Игоря, Олег разувается, оставляет обувь, несчастные больничные тапочки, под тумбой. Одёргивает рубашку, смотрится мельком в зеркало — почти не узнаёт себя. Тёмные круги под глазами, впалые щёки, отросшие волосы. Запускает пальцы в спутанные вихры, оттягивает назад — теперь похож немного больше. На плечах болтается клетчатая рубашка не по размеру — всё, что Игорю удалось достать, пока он давал первые показания, а Олег прятался где-то неподалёку. С лёгкой руки — звонка — Дубина Грома быстро отпустили, взяв с него слово, что он ничего не попытается предпринимать самостоятельно, особенно — расследовать. Игорь после разговора с бывшими коллегами вернулся раздражённым, но быстро оттаял.       Бросив ещё один взгляд на своё-чужое отражение в зеркале, Олег со вздохом возвращается в коридор.       Игорь предоставляет его самому себе, словно Олег тут не впервые. От этого комфортно; можно спокойно поглазеть вокруг. В ванной — живой осталась только лампочка над раковиной, а жёлтая плитка даже нравится. Вещей очень мало, но квартира не производит впечатления аккуратно убранной: всё только для удобства. Пусть не на своём месте, зато под рукой.       Хозяин оказывается на кухне, возится с проводом, пытаясь зарядить раздобытый где-то в спальне телефон. Внимание Олега тут же привлекает поставленный на плиту чайник; неожиданно — после долгих недель добровольной голодовки — понимает, что продал бы душу за чашку кофе. Игорь кивком приглашает сесть на диван, сам устраивается напротив, на стуле.       Олег тяжело опускается на диван и закрывает глаза. Знает наверняка, что сейчас Гром разберётся с телефоном и позвонит в полицию. Олега арестовать будет несложно. Только если он прямо сейчас не вскочит и не побежит прочь, так быстро, как умел до больницы. Тогда есть шанс. Хотя бы небольшой. Если бы только у него были силы хотя бы подняться на ноги. Зачем только вообще согласился прийти.       — Кофе будешь?       Оказывается, теперь Гром стоит чуть поодаль, держа в руках не телефон, а чайник. Олег непонимающе глядит на него.       — Ну, кофе, чёрный такой. Или чай?       — Кофе, — отвечает Олег, едва отлепив язык от нёба в пересохшем рту.       В ответ — одобрительный кивок.       Перед ним оказывается большая кружка с надписью «Лучшему напарнику», и он, усмехнувшись, обнимает её ладонями, стараясь согреться. Узловатые, натруженные и вместе с тем таким беспомощные теперь разбитые в кровь пальцы выглядят на фоне белой керамики особенно неестественно.       За кружкой удобно прятать взгляд. На кухне повисает тишина, и Олег не знает, комфортно ли ему в ней. Игорь не приглашает к разговору, не смотрит волком — хотя мог бы; он кажется почти расслабленным, разве что настороженным. Всё поглядывает на дверь, будто боясь, что кто-то придёт. Это понятно. Оба не могут поверить в то, что наконец-то получилось выбраться из больницы, и свобода ощущается… странно. Как что-то, чего они по сути не так уж и хотели.       — Ты можешь остаться здесь, пока не… пока не станет полегче, — нарушает тишину Игорь, и Олег удивлённо и недоверчиво смотрит на него. — Думаю, я понимаю, каково это.       Такого объяснения пока достаточно, хотя Олег знает, что сам понятия не имеет, каково ему. Вроде не злится. Пока что — не боится. Не счастлив и не расстроен. Ему никак. По крайней мере, пока не возвращаются видения.       Отпивая глоток горького, отдающего чем-то терпким кофе, он украдкой бросает взгляд на Игоря. Тот задумчиво улыбается, глядя в окно; в руках похожая кружка, разве что ладони забинтованы, а на костяшках проступают мелкие тёмные пятнышки. Интересно, когда успел разбить? Так и тянет спросить, не задел ли его тот, настоящий, в день пожара, но Олег почему-то говорит не то.       — Спасибо.       Получается как-то неловко, слишком запоздало. Игорь в ответ только кивает; зато отвлекается от мыслей, замечает пустой стол и, извиняясь, вздыхает:       — Прости, что так вот, голый кофе пьём. В магазин схожу.       Олег только отмахивается — как будто ему вообще сейчас есть дело до еды! Прежде — успокоиться, осознать, что больше никуда спешить не надо. Пока что опасность миновала. По крайней мере, если всё-таки довериться Грому.       Больше не говорят, оба погруженные в свои мысли; где-то за окном слышится чириканье воробьев на чьём-то балконе, солнечный луч медленно крадётся по стене. Молчание приятное, уютное. Они позволяют друг другу немного прийти в себя, выдохнуть, привыкая к новой-старой жизни. Игорю нужно вспомнить, каково это — быть дома, а Олегу... просто немного успокоиться. Позволить жизни идти так, как захочется ей самой.       Он уже и забыл, как приятно просто спокойно принять душ, не искать на коже новые следы от уколов, чтобы хотя бы пытаться следить за своим состоянием. Олег даже застывает на какое-то время так, подставив лицо под струйки воды; это так странно — никуда не спешить.       На стиралке лежит почти аккуратная стопка чистой домашней одежды. Олег невольно останавливается, глядя на неё; ощущение странное — то, что о нём заботятся, а не наоборот. И то, что одежда совершенно обычная, не пахнет белизной и больничными стенами. Трудно поверить, что тот ночной кошмар и правда закончился; может, осознает, когда окажется уже рядом с Серым?       Проворно натянув чужую пижаму — рубашка велика, рукава свисают, хотя сам Олег не так уж мельче Грома, — он отворяет дверь, выпускает пар из согретой ванной в коридор. Он собирается уже шагнуть за порог, но цепляется взглядом за собственные мокрые босые ступни и невольно замирает. Немного переждёт, чтобы не наследить, и…       — Не против спать на диване? — спрашивает неожиданно возникший на пороге спальни Игорь. — Он немного старый и не слишком удобный, но…       — Конечно, не против! — перебивает Олег.       Игорь приносит одеяло и подушку; собирается помочь расстелить простыню, но Олег отмахивается, мол, сам справлюсь. Правда, умудряется запутаться и в простыне — слава богу, что хотя бы в пододеяльник ничего вправлять не надо, такое и наёмникам не под силу. Но всё же справляется и растягивается на диване, наконец-то блаженно расслабляется.       — Сойдёт? — интересуется откуда-то из спальни Игорь.       — Главное — привязывать не будут, — отзывается Олег.       Он переворачивается на спину, смотрит в потолок. Вместо серо-зелёного — белый. Уже не совсем белый, правда, в трещинах, но не стерильно-лечебный, не пустой. Здесь Олег чувствует себя почти в безопасности — если бы Игорю хотелось его сдать, он бы уже давно сделал это, ещё когда едва выбрались из лечебницы. Здесь ему не будут вкалывать непонятно что, и запирать…       Он смотрит куда-то наверх, где окно, но как-то почти сразу отмахивается от этой мысли. Нет, конечно, Игорь позволит ему уйти. Он сам ещё не просил, вот и всё. А вообще — забавно, как они пытаются вести себя так, будто ничего не произошло. Будто не убегали от убийцы в пожаре. Будто радушный хозяин и непривередливый гость.       Игорь, пытаясь скомкать шуршащий пакет, вновь появляется на кухне, быстро смотрит на растянувшегося на диване Олега и тут же отходит к раковине, суёт под неё, в шкафчик, пакет — ко всем остальным.       — Пройдёмся завтра? Или послезавтра, — бодро предлагает Игорь. — Вроде солнце обещают. По паре дел заскочу только, если не против.       Будто мысли читает. Олег вместо ответа кивает и провожает Игоря взглядом. Тот, уходя, тушит свет, и единственная яркая полоска теперь прорезается из-под двери в спальню. Ещё недолго слышатся шаги, а потом всё и вовсе стихает. Вся квартира погружена в темноту.       Весь день казалось, что достаточно только прилечь — и тут же выйдет уснуть, но теперь сон не идёт. Все впечатления дня накрывают полной волной, врываются в сознание оглушительными звуками, яркими картинками, языками пламени и сотнями запахов — лекарств, хлорки, крови, горелого, старых бумаг и свежего воздуха… а потом — запах сигарет. Запах спокойствия.       Руки понемногу теплеют, и он уже почти не зябнет. Переворачивается на спину, смотрит в потолок, думая о том, что теперь делать. Может, пару дней ещё можно провести здесь, но не больше. Нужно как-то вернуться к Серому. Наверное, нужно. Олег сейчас мало в чём уверен, но быть с Серёжей хотя бы привычно.       Телефон. Ему нужен телефон. Иначе не вернуться. Один, мобильный, — с Игорем, второй видел в коридоре… с какого будет сложнее отследить звонок?       Мысли путаются, но он знает — чует, — что идея плохая. Во всех смыслах. Но иначе не поверит. Иначе не уснёт. Вместо сна придут видения, а Олег может с ними уже не справиться. Игорь может уже не помочь. Теперь, когда он знает, что голос принадлежит ему, это может уже не сработать, как прежде.       Получается встать, но Олега качает, всё перед глазами плывёт, так что приходится схватиться за подлокотник дивана, чтобы не упасть. Ничего. Просто слишком резко встал. Такое бывает. Чаще — после пуль. Ничего. Сейчас, шаг за шагом.       Босые ступни неприятно холодит кафель, но зато выходит двигаться почти совсем бесшумно. Олег застывает в дверях кухни, напряжённо соображая, стараясь разогнать туман из головы. Два телефона. Мобильный — наверняка в спальне, где-нибудь на тумбочке у кровати. Игорь наверняка проснётся: таблетки уже не делают сон крепким. Не вариант. Второй — обычный, стационарный. Глупо как-то. Он помнит номер наизусть. Не ответят ведь. Ничего. Главное — добраться.       Он крадётся мимо приоткрытой двери в спальню, различает в темноте заветный поблёскивающий телефон. Подрагивающая рука тянется к нему, сама собой снимает пластмассовую трубку. Олег прижимает её к уху, слышит гудки; молчит. Пальцы замерли над кнопками. Он ведь знает номер.       Не знает.       Должен ли он возвращаться? Почему он так уверен в этом? А его вообще ждут — или найдут кого-то ещё, кто не хуже справится с его работой?       Но и тут он не нужен — не в Питере и не Игорю. Может, это и его дом, но где его место в нём?       Олег возвращает телефон на место. Нет, он не доверяет Грому. Просто так звонить небезопасно, даже не напрямую, через надёжного посредника. Может, они ловят Разумовского на живца — тогда точно нельзя давать Серому знать, где он сам. Сначала обеспечить безопасность. Это ведь его обязанность?       Приходится отойти, крадучись, и вернуться на кухню. Стоять на кафеле холодно, но Олег почему-то не спешит устроиться обратно на диване. Что-то не так. Он знает. Что-то не так. Движение. Чернота. Близко.       Он резко оборачивается и видит скользящую по стене тень. Она хотела подкрасться незаметно, напасть со спины; по кафелю стучат когти. Олег крупно вздрагивает, но отступить не может. Поздно. У тени на стене когти. У его тени.       Когда он это осознаёт, всё тело прознаёт болью; она скапливается у шрамов от пуль, разбегается по рукам и ногам, чтобы в конце концов собраться в висках. Ноги подкашиваются. Он их не чувствует. Падает, но, к счастью, на мягкое; всё внутри сжимается в комок, и он подтягивает колени к подбородку, будто надеясь, что от этого полегчает. Легче не становится. Кусает губы. Чтобы не стонать. Не помогает. Больно. Очень больно.       Олег скулит, уткнувшись лбом в спинку дивана, жмурясь, отчаянно желая, чтобы боль поскорее ушла. Он знает, кто её привёл.       — Я здесь, — различает он заспанный голос Игоря. — Всё в порядке, тут никого нет больше. Сейчас пройдёт.       Он чувствует, как тот усаживается рядом на диване. Кое-как поворачивает голову, видит краем глаза всклокоченные после подушки волосы, щетину. У самого, наверное, тоже. Игорь рядом. Всё нормально. Если бы были волки, он бы уже сказал. Стискивает покрепче зубы. Заставляет себя отвлечься. Впивается пальцами в виски, чтобы оттянуть боль туда, где приносит её сам. Всё хорошо. Игорь сказал, всё в порядке. Ему можно верить.       Тупая боль отступает, исчезает вместе с остатками сил. Руки вдруг слабеют, и кажется, что так держаться за голову уже не получится; Олег опускает их. В голове стучит спасительная мысль о том, что волков больше нет — они боятся чужого присутствия. Если только Игорь останется, до утра дотянуть будет легче, он… с ним ничего не будет. Он их прогонит. Он единственный знает.       Олег неожиданно — для них обоих — тянется к Игорю, чтобы, кажется, взять его за руку. Но едва касается игоревых пальцев, как тот инстинктивно отдёргивает руку.       Неловкое чувство. На языке вертятся извинения, но Олег знает, что их будет недостаточно. От него уже отказывались так — но тогда он предлагал помощь, а теперь просил её. Жаль, что у того, кто меньше всего…       — Прости. Мне нужно время.       Игорь опускает руку ему на колено. Так, наверное, немного легче — не в больнице, когда нужно было ориентироваться быстро, ведь от этого, возможно, зависели их жизни, касаться окроплённых кровью рук было бы сложнее. Правда, трудно было сказать, чьи руки замараны больше.       — В палате… — Олег оглядывается на окно. То, что решётки нет, почему-то придаёт сил. — Всё было понятно. По словам. Этого может быть достаточно.       Он смотрит на чужую ладонь, застывшую на колене. Когда-то сам так поддерживал. Теперь самому требуется помощь. Почему, как, зачем, кто, они ведь… они — кто из них? Кого видит рядом?       Игорь не поднимает взгляда, и Олег совершенно не знает, что у него на уме, пусть и думал тогда, что для этого достаточно увидеть лицо. Нет — с ним тяжелее. Голос не соврёт.       — Я знаю, — негромко бросает Игорь и поднимается. — Позови, если что-то ещё понадобится.       Всё, что остаётся Олегу — беспомощно проводить его взглядом. Он чувствует, как с каждым шагом уходящего в спальню Игоря волки становятся ближе.

***

      Голова болит.       Нехотя открыв глаза, Олег оборачивается на шум, видит под столом колени, моргает. Кое-как заставляет себя подняться, сесть; напротив сидит Гром. В руках — кружка с кофе, рядом стоит ещё одна, но, наверное, уже порядком остывшая. Олег морщится. Движение запоздало отозвалось болью.       — Доброе утро, — здоровается Игорь и тактично отводит взгляд от ещё не пришедшего в себя Олега. — Прости, если разбудил.       — Не разбудил, — отзывается Олег.       Зачем-то берёт в руки кружку, отпивает, хотя пить совсем не хочется. Кофе на вкус неприятный. Голова болит. Внутри как-то гадко.       — Мне нужно съездить в отдел, дать подробные показания. И Мухтара заберу. Оставайся здесь.       — А меня…       Гром отрицательно качает головой.       — Не думаю, что ты был там легально. Наверняка записали под чужим именем — мне кажется, что Рубинштейну не нужны проблемы… с таким.       Спорить нет сил, да и желания тоже. Возможно, Грому с его работой виднее; Олегу хочется, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог снова свернуться клубком на диване, закрыть глаза. Почти как в детстве. Хотя наверняка заснуть не выйдет.       Они не говорят о том, что будет дальше. То, что Олег находится в этой квартире, кажется каким-то неправильным, неестественным; он и сам догадывается, что Грому вряд ли захочется долго оставлять его тут. Но пока он потерян и не слишком хорошо соображает, чтобы придумать новый план действий.       — Мобильный только один. Если понадоблюсь — мой номер записан у домашнего, — Игорь не говорит о том, что имеет в виду приступ, но они оба это понимают.       Когда Игорь уходит, он запирает за собой дверь. Понимает: если Олегу захочется уйти — найдёт способ сделать это и без ключа. Может, сейчас, после долгих недель заточения, ему будет комфортнее всего оставаться запертым.       Олег по-прежнему сидит на диване, прислушиваясь. Ключ провернули в замке, где-то вдалеке застучали глухо шаги по лестнице. Пока что он не двигается, выжидает; теперь повсюду тихо. Он поднимается, ещё раз обходит всю квартиру, словно ища что-то, подсказку, как ему дальше быть. По стенам не расклеены детали преступлений, фото подозреваемых, ровным счётом ничего такого, что показывали в голливудских детективах. Даже изрезанных на маленькие клочки фото Разумовского. Квартира Игоря ничем не выдавала профессию своего хозяина.       В спальне на полу — заботливо расстеленный плед, наверное, для Мухтара. Под потолком простая люстра на три рожка, если включить свет — горят только два из них. За занавесками — балконная дверь, рядом стол с ноутбуком. Олег неловко останавливается на пороге комнаты, оглядывает её оттуда, не решаясь войти. Игорь наверняка не узнает, что он тут был, но почему-то…       Он замечает фотокарточку в рамке, стоящую на прикроватной тумбочке, и всё-таки перешагивает порог. Подходит отчего-то крадучись, как вор, и, не прикасаясь к рамке, склоняется, чтобы рассмотреть фото.       На нём красивая девушка в зелёном платье, но не том, которое помнит Олег. Он отлично знает, что это и есть… и была возлюбленная Игоря. Фотокарточка повёрнута так, что удобно было бы смотреть на неё только лёжа на кровати. Ему всё ещё её не хватает. Если, конечно, он когда-нибудь вообще оправится.       Олег отходит и плотнее укутывается в свою большую рубашку. Ещё не успев покинуть комнату, на мгновение останавливается у тумбы с телевизором — стареньким, с маленьким экраном, но, наверное, хотя бы цветным. Он немного напоминает Олегу детство. Когда-то такой же поставили в детдоме в общей комнате, но скоро, когда дети уже пристрастились к вечернему присмотру кино, телевизор бесследно исчез, чтобы потом появиться в комнате воспитательниц.       Больше в чужой комнате оставаться не хочется, и Олег, бросив задумчивый взгляд на ноутбук, возвращается на кухню, устраивается на своём диване, нахохлившись, как воробей. По утрам всё ещё немного прохладно — летняя жара разгорается только к двенадцати. На кухне тишина — только где-то, кажется, тикают часы. Может, Олег их не заметил. Может, это у соседей. Может — ему только кажется.       Он устало прикрывает глаза, утыкается лбом в согнутые колени. Немного хочется спать, но он боится, что во снах придут волки. Интересно, сколько времени успело пройти, пока он бродил по квартире. Полчаса? Час? Может, даже полдня. Солнце неизменно-неистово светит в окно, так что и не понять.       От нечего делать он даже исследует маленькую домашнюю библиотеку Грома. От Достоевского невольно морщит нос, а над задвинутым подальше "Айвенго" задумывается и в конце концов забирается с ним обратно на диван, принимается за чтение. Он всегда быстро читал, но в последние годы свободного времени было не так уж много, так что он и позабыл, как это приятно.       Углубившись в приключения Лишённого Наследства, Олег и не замечает, как летит время. Бренчание ключа в замке застаёт его на похищении Ревекки, и он даже не может заставить себя отложить книгу — ещё страничка, ещё абзац...       Едва заметив краем глаза чёрно-рыжий вихрь шерсти, Олег инстинктивно убирает книгу; опускается на колени и протягивает руки, словно предлагая вернувшемуся другу обняться. Пёс, радостно пританцовывавший у притворно ворчащего на всяких лоботрясов Игоря, тут же отвлекается на движение, подскакивает к Олегу, деликатно обнюхивает его чуть издалека, не рискуя приблизиться. Умные чёрные глаза вопросительно блестят: ты кто? Друг? И Игорь, понимая его без слов, ободряюще взъерошивает ему шерсть у холки: друг он, друг.       — Привет, Мухтар, — почти что мурчит Олег. — Привет, славный.       Влажный кожаный нос любопытно тыкается в большую ладонь незнакомца, ища угощения; не найдя ничего, пёс не расстраивается и, признав хозяйского друга, милостиво позволяет обнять себя.       — Вот это ты красавец, — с заметной гордостью улыбается Олег, зарываясь пальцами в густую собачью шерсть.       Даже утыкается носом в макушку, прикрывает глаза. Мухтар позволяет немного посидеть так, но всё-таки не выдерживает и, извернувшись, длинно лижет Олега в колючую щеку. В ответ — смех, и Олег жмурится от щекочущего прикосновения шершавого собачьего языка, делает вид, будто старается увернуться, но на деле всё вовсе не так. Мухтар, играясь, легонько прикусывает воротник олеговой рубашки и обиженно скулит: ну, погладь ещё, я так это люблю.       — Эх ты, быстро хозяина променял, — фыркает весело Игорь, вешая куртку на крючок. — Вот тебе и служебный пёс!       Но он совсем не злится. Только делает вид, что ужасно занят своими нехитрыми домашними делами, а сам поглядывает то и дело на возящегося с псом Олега, и улыбка сама собой появляется на губах. Видеть Олега настолько расслабленным и счастливым почему-то доставляет удовольствие.       — Всё в порядке? — на всякий случай уточняет Игорь.       Олег только кивает. Никаких волков не было. В ответ смотрит вопросительно, и Игорь поспешно подтверждает:       — Да, всё хорошо, про тебя никто и не говорил. Их больше волнует тот, кто устроил резню, но судить пациентов психбольницы, ещё и мёртвых — не самое продуктивное занятие. А сам Рубинштейн пропал.       — В его духе, — мрачно качает головой Олег.       Постояв немного молча, они обмениваются неловкими взглядами: обоим не хочется продолжать разговор, но оборвать его будет странно. Олег делает неопределённый жест, мол, ему куда-то надо, и Игорь поспешно кивает и отворачивается к чайнику, слыша только, что Олег выскользнул из кухни. Чай. Если заварить чай, можно и молчать — с чаем разговор не нужен.              Когда вода в чайнике наконец-то закипает, Игорь отправляется на поиски ушедшего куда-то Олега. Он идет к ванной, но та оказывается не заперта и пуста; проверяет на всякий случай входную дверь, но замечает олеговы кроссовки на коврике и качает головой: дома. Остаётся одно место.       Олег и правда оказывается в спальне. Сидит на пледе Мухтара в обнимку с самим псом, чешет его за ухом и наверняка рассказывает ему, какой тот хороший мальчик. Игорь, остановившись в шаге от притворенной двери, невольно напрягает слух.       — …он хороший. Будешь заботиться, как я уйду? Будь рядом. Ему это нужно.       Если теперь зайти, будет неловко. Поэтому Игорь отступает и, делая вид, что только теперь с кухни идёт, громко шуршит тапочками, нарочно привлекая внимание.       — Пойдём чай пить, пока не остыл, — окликает его с порога Игорь, и Олег тут же замолкает и вскидывает голову, кивает с улыбкой и поспешно поднимается с пола.       На тарелке на столе — рассыпчатое песочное печенье и пара конфет в шуршащей обёртке. Олег забирается на диван с ногами и тут же угощает умилительно машущего хвостом Мухтара кусочком печенья, но укоризненный взгляд Игоря упрямо игнорирует — да, обсуждали уже, что со стола лучше не угощать, но псу отказать трудно.       Разговор снова завязывается, и они забывают обо всём больничном.

***

      Его будит бренчание ключа в замке. Олег сонно вскидывает голову, зевает; в теле приятная истома после сна, и запястья в кои-то веки не болят. Он почти что дома.       — Доброе утро, — улыбается с порога кухни Игорь. — Снилось что-то хорошее?       Он приносит с собой вкусный запах сигарет и булочек с корицей. Ставит бумажный свёрток из пекарни на стол перед Олегом, стягивает с головы кепку и снова исчезает в дверях, наполняя утреннюю тишину квартиры приятной деловитостью, шорохом куртки, каким-то уютным мотивчиком, который он мурчит себе под нос.       Олег живёт в квартире Игоря уже почти две недели. По ночам иногда будят друг друга, сидят подолгу на кухне, заварив чай, и дожидаются, когда кошмары уйдут. Помогает. Достаточно услышать игорев голос — и Олегу уже немного легче. Они даже счастливы, но почти бессимптомно.       — Опять стреляли, — отзывается Олег.       В ответ тактичное молчание. Перевести тему так было бы слишком заметно, продолжить о том же — слишком больно. Игорь вообще избегает всего, что напоминает об их прошлых жизнях, хотя от Олега не может укрыться, что привычки остаются прежними — на прогулках Игорь цепко вглядывается в лица прохожих, с чужими о себе говорит скупо, вечно витает в своих мыслях. Кажется, он снова принимает седативные, но Олег не рискует спросить напрямик. Не его это дело.       По новой привычке в тишине занимаются утренними монотонными делами. Игорь заваривает кофе, Олег разворачивает покупки из пекарни; про себя невольно отмечает, что выпечку можно было бы делать вкуснее, но только вздыхает — не до кулинарии сейчас. Сам бы, наверное, лучше испёк. Не наверное — наверняка.       Олег приучил Игоря есть булочки и рассыпчатое печенье над тарелкой. Подходящие в квартире Грома едва нашлись — кажется, посуду здесь не жаловали. Над самой привычкой Игорь теперь часто насмехается, но всё-таки соглашается, что так удобнее — крошки собирать не надо.       Совсем позабыв о кофе, Олег с наслаждением впивается зубами в мягкую булку с сахаром. Такое утро приносит почти что блаженство, и его даже не раздражает то, как Игорь стучит ложкой о стенки кружки, размешивая сахар. Каждое совместное утро ощущается немного иначе — и теперь Олег почти уверен, что завтрашнее будет ещё чуточку лучше, а кофе — ещё чуточку вкуснее.       Убедившись, что кофе остался только гущей на самом донышке, Олег с приятным теплом внутри отставляет кружку в сторону и облизывает губы. Он поднимает глаза: Игорь, кажется, не замечает его взгляда и выглядит каким-то... потерянным. Безжизненным. Всё внутри вмиг холодеет, и Олег понимает, что опять забывается. Игорь действительно дома, в отличие от него; он слишком вежлив. Слишком добр. Не осознаёт, что такому гостю тут не место. Олег, шумно сглотнув, выпаливает:       — Я всё вспомнил. Наконец-то всё.       Игорь смотрит удивлённо, но не торопит; сам знает, как тяжело возвращаться в прошлое.       — Ему становилось хуже… от таблеток, — он рвано выдыхает. Не уточняет, кого имеет в виду; они оба знают, что имя Разумовского заново выстроит между ними стену, ещё выше. — И я решил, что надо узнать лично от Рубинштейна, что за таблетки он ему давал. Но что-то пошло не так. Ему кто-то сказал, что я приду. Наверное. Не знаю. Всё должно было пройти хорошо.       — Теперь… разве это всё имеет значение?       Олег вскидывает взгляд. Игорь смотрит открыто, честно — сам так не умеет. В этом взгляде нет ни упрёка, ни сомнения; действительно ли у Игоря получилось забыть о произошедшем или нет, Олег не знает.       — Пройдёмся сегодня? Немного развеешься, — предлагает Игорь.       Конечно, Олег совсем не против. Свежий воздух наверняка поможет привести себя и свои мысли в порядок. Закрытые пространства всегда действовали на него угнетающе. По крайней мере, в последние годы.       Собираются быстро — на улице жарко, так что долго выбирать одежду не приходится: чем легче, тем лучше. Олег долго глядит на себя в зеркале. То, что он видит, ему не особенно нравится. Слишком бледный, с запавшими глазами. На улице будет привлекать внимание, но лучше всё же надеяться, что здесь его никто в лицо не знает.       — На, надень. Спрячь круги под глазами.       Игорь протягивает большие солнечные очки. Олег, конечно, нехотя, но берёт их; знает, что будет выглядеть ужасно глупо и наверняка привлечёт ещё больше внимания. «Маскировка не хуже серёжиной», — усмехается он про себя, нацепляя на нос свои дурацкие очки. Поворачивает голову, показываясь Игорю — а тот от хмурого выражения лица Олега и нелепых очков в пол-лица сам едва не смеётся. Что ж, главная цель достигнута — ни на какого наёмника или преступника он не похож. Они бы такое не надели.       На улице уже жарковато. Они вдвоём бродят по улицам, никуда конкретно не направляясь и позволяя дороге самой вывести их туда, где они были бы хоть немного нужны. Им всё ещё немного неловко оставаться наедине, хотя по Игорю этого и не скажешь. Зато Олег знает, что в этот раз в каком-то смысле его собственная судьба не была в его собственных руках.       Он думает об этом слишком долго и слишком усердно, поэтому понимает, что его окликают, только на второй или третий раз. Игорь указывает на какое-то кафе с почему-то перевёрнутой R на вывеске.       — Давай зайдём? При всём уважении к пакетированному «Якобсу», я бы не отказался от кружки нормального кофе.       Конечно, Олег не против. После больницы большого аппетита нет, зато кофе кажется вкуснее обычного — он не помнил, чтобы раньше так сильно его любил. От настоящего, наверное, будет ещё лучше.       — …ведь здесь делают лучший кофе в городе!       Олег неловко морщится. Ему не нравятся громкие звуки, голоса. Он оглядывается и замечает за стойкой улыбающуюся рыжеволосую девушку в милых больших очках, но улыбнуться в ответ отчего-то не получается. Как-то не привык.       — Доброе утро, — здоровается за них обоих Игорь и кивком указывает на столик у окна, подальше от стойки. Олег благодарно кивает и устраивается за столиком. Поколебавшись всего мгновение, стягивает очки и кладёт их с краю. Всё-таки в них он будет скорее привлекать внимание.       — Что тебе взять?       Взгляд выцепляет несколько строк на лежавшем на столе меню. Олег собирается уже попросить что-то привычное, чтобы не утруждать Грома сложными названиями, но вместо этого негромко говорит:       — Гляссе.       Игорь шевелит губами, беззвучно повторяя про себя незнакомое слово, и кивает. Не задаёт вопросы и не дразнится — Олег не знает, почему, но ждёт этого.       Оставшись один, Олег смотрит в окно. Ему не хочется смотреть в сторону стойки: почему-то уверен, что поймает взгляд рыжей девушки, а он ему неприятен, кажется слишком проницательным. Словно она что-то знает, но никому не говорит.       Он даже не замечает, как принимается наводить порядок на столе. Несколько рекламных листовок отправляются в аккуратную стопочку на углу, сложенные конвертиком салфетки разнимаются, чтобы торчать из салфетницы на ровном отдалении друг от друга; преодолев неожиданную брезгливость, смахивает забытые крошки на пол. Дело привычки. Всё расставлять на свои места. Пахнет кофе.       Услышав неприятное мелкое дребезжание стекла, Олег оборачивается. Игорь, от усердия прикусив губу, пытается балансировать большой кружкой в одной руке и чашкой с креманкой в другой. Олег спешит помочь, перехватывает свой кофе с мороженым и усаживается обратно. От чашек вьётся пар, разнося действительно вкусный аромат кофе, и Олег невольно останавливается, прежде чем перевернуть креманку с шариком ванильного в несчастный кофе. Это кажется как-то неправильно, святотатственно даже. Олег вздыхает — и делает своё грязное дело.       — Любишь сладкое? — усмехается Игорь, отхлёбывая из своей кружки.       В ответ Олег пожимает плечами.       — Не то чтобы, если честно. Просто… не доводилось.       Кажется, когда-то давно и правда был тем ещё сладкоежкой. Потом встретился с Серёжей, привык отдавать ему все шоколадки, которые удавалось достать — чаще на Новый год или какие-нибудь ещё праздники. На день рождения в детдоме редко угощали сладким, но Олег всегда умудрялся где-нибудь раздобыть конфет, чтобы с гордостью вручить сияющему от радости Серёже подарок.       Олег медленно — даже опасливо — погружает чайную ложечку в кофе, примеряется размешивать мороженое, стремительно тающее в не слишком аппетитную белую взвесь вместо пенки. Как-то не привык к такой… церемониальности. Отвык — да и не привыкал никогда — пить кофе для удовольствия, нерасторопно, а не вливать в себя поскорее для придания бодрости, чтобы бежать дальше по делам. Ощущение, оказывается, приятное. Да и в кафе давно не был; не особенно по этому скучал, но есть что-то особенное в таких посиделках.       Под любопытным взглядом Игоря Олег бережно поднимает чашку и делает первый глоток. На вкус гляссе оказывается гораздо приятнее, чем на вид; приходится даже замереть и прикрыть глаза, чтобы посмаковать разлившийся после кофейной горечи сладкий ванильный привкус.       — Дашь тоже попробовать? — улыбается Игорь. — Так вкусно пьёшь.       Конечно, Олег фыркает, мол, как можно вкусно пить? Но чашку всё-таки протягивает, и Игорь прямо так, чуть придержав её на весу, отпивает немного. Когда он снова поднимает голову с задумчивым видом знатока, разбирающегося во всех сортах кофе, у него на губах остаётся белая пенка от мороженого. Олегу смешно, но он старается делать серьёзное лицо, чтобы ничем себя не выдать.       — А что, вполне неплохо. Сам бы я такое, конечно, не заказал, но для этого есть ты… — Игорь подозрительно прищуривается. — В чём дело, Волков?       Плечи Олега трясутся от еле сдерживаемого смеха. Игорь пытается нахмуриться, но как-то не очень выходит; делая обиженный вид, отпускает чужую кружку, облизывает губы — левый ус из пенки пропадает.       — Ещё с другой стороны, — всё-таки помогает Олег, указывает кивком.       Вздохнув притворно-сокрушённо, Игорь берёт одну из салфеток на столе и небрежно утирает губы. Теперь никаких усов, но Олег точно запомнит, как забавно он смотрелся с ними. Игорь только фыркает.       — Знаешь, было бы забавно, если бы ты в полицию пошёл вместо этого, — звучно смеётся. Олег невольно отвлекается, тоже улыбается — правда, только самыми уголками губ.       — Познакомился бы с Димой. Ну, то напарник мой… бывший.       — Мы в некотором роде уже знакомы, — качает головой Олег, и горечь хлещет по щекам горячечным румянцем. Он ещё помнит — отлично помнит, — каким испуганным был Дубин, как приятно-привычно было размахиваться и ударять, снова и снова, отвлекаясь от мыслей.       Наверное, Игорь улавливает его изменившееся настроение. Отвлекает, указывая на стекло: на другой стороне улицы девушка ведёт на поводке щенка овчарки; тот смешно прядает ушами, пытается укусить противный поводок, путается в лапах и всё норовит подняться, упереться лапами в ноги девушки, выпрашивая взять на руки. Девушка хмурится, но злиться, наверное, тоже не может.       — Похож на моего Мухтара щенком. Слишком дружелюбный для службы оказался, — улыбается Игорь.       Олегу хочется сказать, что этим он похож на своего хозяина, но он удерживается. Вот только Игорю не удалось отвлечь от мыслей о том, что было бы, если б... всё произошло иначе. Может, он не пошёл бы служить. Универ — навряд ли, зато...       — Если бы не… я хотел бы свой ресторан. Наверное.       — Я бы попробовал. То, что ты готовишь.       В ответ Олег только фыркает. Это так странно ощущается — говорить вот так, просто, не думая о прошлом и о том, что между ними лежит целая пропасть. Говорить так, как будто у них есть шанс изменить своё будущее, выбрать его.       Только подняв чашку, Олег наконец-то замечает, что она уже опустела, и только на самом дне пенится остаток растаявшего мороженого. Ничего не поделать. Олег отставляет кружку обратно в сторону, и Игорь указывает взглядом:       — У тебя всё?       Кивок. Больше в кафе оставаться не хочется — почему-то кажется, что на улице, без посторонних ушей, разговаривать будет легче. И всё равно, что они и на улице не особенно многословны; всегда так — как будто где-то там лучше, а где — неясно.       Они быстро собираются, Олег суёт очки в карман; оглядываются, проверяя, не забыли ли чего.       — Прощайте, — бросает через плечо напоследок Игорь.       — До свидания, — улыбается хозяйка кафе, подперев острый подбородок кулачком, провожая взглядом странную парочку.       — Думаешь, ещё вернутся?       — Не сомневаюсь, Карл Иванович. И не раз.       На улице теперь почему-то немного прохладно, но выпитый кофе приятно согревает изнутри. Выбравшись из кафе, они вдвоём, бок о бок, идут по какой-то улице, название которой Олег давно забыл, если и помнил вообще: провёл в Питере не так много времени, как хотелось бы. Зато теперь есть время наверстать упущенное.       — У тебя есть какое-то место, куда хотелось бы сходить? Раз уж пока в городе, — спрашивает Игорь, зябко пряча руки в карманах пальто.       Олег задумывается. Эрмитаж? Из них с Серым поклонником картин был не он. Невский с Дворцовой — увольте. Куда-то поесть? Опять захочется ворчать на виртуозность поваров. В музеях душно, зоопарки с первой поездки с другими детдомовцами неистово ненавидел.       — Ботанический, — неожиданно для самого себя признаётся.       В ответ — задумчивый взгляд. Игорь не лезет с расспросами — только медленно кивает. Какое ему дело до того, почему именно туда?       На Большом проспекте Петроградки не особенно людно. Может, это и к лучшему; не приходится перекрикивать чужие голоса, чтобы услышать друг друга. Шум машин доносится как будто из-под пелены воды; когда они останавливаются на красный — вокруг повисает благословенная тишина, нарушаемая издалека только чьим-то радио.       Они сворачивают в улочку поуже, оставляя нервно рокочущие в пробке машины позади, и вмиг вокруг становится тише. Олег почему-то знает, что где-то неподалеку узкая Карповка; он пытается сориентироваться, но все названия улиц смешиваются, не хотят ровно лежать на воображаемой карте в его голове.       Зато и низкие здания Ботанического вырисовываются перед ними так же неожиданно. Они ныряют в тенёк, и Игорь покупает на кассе билеты; по-моему, охраннику даже лень их проверять, и он пропускает их через металлическую "вертушку" и так. Вокруг вдруг становится ужасно зелено, и Олег чувствует себя так, будто после долгих дней в пустыне ему дали напиться родниковой воды.       Они были здесь с Серёжей. Давным-давно, когда им от силы стукнуло лет десять и их взяли на экскурсию. Тогда ещё не продавалось ничего, да и в оранжерею не пускали — почётный круг вокруг розовых кустов, нескольких клумб, каких-то там горок и в парк, к обыкновенным деревьям. Только они вдвоём пробрались в незапертую дверь и бродили по застеклённой оранжерее, задрав голову и позабыв закрыть рот о восхищения. А когда услышали шаги — спрятались под каким-то тропическим растением, прижавшись друг к дружке и забыв, как дышать. Потом, как опасность минует — засмеются, примутся дурачиться, аккуратно становясь под растениями так, чтобы какой-нибудь большой листок играл роль шляпы; Серёжа по памяти прочтёт какой-нибудь красивый стих, Олег постесняется единственного не забытого, матерного, и просто восхищённо помолчит.       Но Игорю об этом знать не надо. Олег изо всех сил старается сделать вид, что он здесь впервые: вертит головой, говорит чересчур много и оживлённо, сверяется с указателями слишком уж тщательно. Наверное, Игорь это замечает — не может не заметить, — но иначе не получается.       Солнце припекает, и воздух кажется разреженным, совершенно неощутимым. Пахнет нагретой древесиной дорожек под ногами, высокой степной травой; лёгкий сладкий аромат каких-то цветов смешивается с густым запахом сосен. Где-то вдалеке галдят взрослые и канючат дети, но слов не разобрать. Олег знает, что если дотронуться до табличек, то и дело выглядывающих между колышущихся цветов, то пальцам будет горячо, а наощупь на пластмассовых досках с надписями найдутся неглубокие царапинки. Ему всегда было интересно, откуда они там появляются, если оставить их не так уж просто.       А Игорь смотрит на него. Сам не понимает, что спрашивает вслух:       — Ты не думал вернуться? К нему.       — Я уже другой. О нём… позаботятся. Он был не один. Когда я уехал.       Игорь, кажется, медлит с ещё одним вопросом. Смотрит вниз, на песок под ногами, перемешанный с мелкой галькой, и рассеянно пинает какой-то камушек, оказавшийся под подошвой. Решается:       — Такого больше…       — Нет, — поспешно мотает головой Олег.       Не нужно продолжать, чтобы знать, о чём спрашивает Игорь. Нет —того больше не повторится. Серый должен навсегда исчезнуть из его жизни после всего произошедшего — и, если это будет нужно, Олег тоже исчезнет.       Если волки до него доберутся, он точно исчезнет.       Волки.       Они впервые приходят вот так, при свете дня; крадутся, пригнув голову. Окружают. С клыков падает пенящаяся слюна. Рычание. Предостерегающее. Пока что. Почему теперь вокруг никого? Где Игорь?       Сердце стучит бешено, будто желая выбраться из грудной клетки, и к горлу подступает тошнота. Олег не понимает, почему вокруг стало темно. Почему он снова один. Почему волки охотятся только на него.       Он бежит. Пока ещё можно спастись. Пусть его сейчас кто-нибудь найдёт, протянет руку; где-то слышится вой и шорох крыльев. Олег не тратит времени на то, чтобы поднять голову и найти взглядом ворона; знает, что он там. Ждёт, когда можно будет опуститься и склевать то, что от него останется, вымазав клюв в ещё тёплой крови. Кровь. Олег не понимает, откуда она; он натыкается на какую-то невидимую преграду и что есть силы бьёт по ней кулаком, но удар приходится на ребро ладони. Там и болит. Там — кровь.       Это что-то. Такого не было в видениях, оставленных Рубинштейном; нет боли, нет этой привычной боли, сковывающей тело там, где его прорезали пули. Нет крови. Он жив. Оказывается, он жив.       Он и не замечает, как оказывается в оранжерее. Вокруг — разлапистые ветви-листья пальм, смотрящиеся совсем чужаками под питерским небом за стеклом. Они словно тянутся к нему, как чьи-то руки, умоляюще, безнадёжно. Олег не может им помочь, как и не мог помочь всем остальным. Даже не пытался. Мог отговорить — но легче было следовать приказам.       Он тяжело опускается на пол, задевая листья пальм. Теперь они — его терновый венец, скрывают его, прячут под своими ветвями, как в тёмной волчьей норе. Так безопасно для него и для других; во тьме самое место. Ещё сильнее вжаться спиной в кадку, придвинуть к себе ноги, окончательно укрываясь от чужих взглядов. Пусть даже Игорь не найдёт.       Олег сидит, обхватив крепко колени руками, уткнувшись в них лицом. Ему хочется спрятаться от мыслей, от звуков, от звона в ушах, назойливой мухой кружащего над головой. Ещё никогда так отчаянно не скучал по детству, где всё было легко, где было достаточно взяться с Серёжей за руки, чтобы всё плохое попросту исчезло.       От мыслей о Серёже ещё хуже. Легко было слепо верить ему, не спрашивать, только исполнять. А сейчас так не получится; вроде как, ответственен за него, но не знает теперь, хочет ли этого. Теперь, когда не принимает таблетки, ему должно становиться лучше. Олегу даже не обязательно предупреждать его. Вновь исчезнет, как после детдома — и Серёжа не хватится.       — Хочешь мороженое?       Он поднимает голову на голос. Игорь нависает, загораживая от лампочки и пряча в своей тени, и лицо у него спокойное. Волков не было?       — Я даже не пытался его остановить, — тихо роняет Олег. — Хотя, может, и была такая возможность.       — Кто знает, — Игорь через силу улыбается, пытается сделать вид, что воспоминания о Венеции уже не приносят ему такую боль. Снова перед глазами мелькает произошедшее, и горло перехватывает. Он молчит, пытается отдышаться. Повторяет привычно:       — Всё в порядке. Пойдём, я видел… — хмурится. — Это кровь?       Он перехватывает олегово запястье, покрытое красным и липким. Олег чувствует чужую дрожь, но Игорь пересиливает себя и не убирает руку, осторожно изучает взглядом рваную рану на ребре ладони. Не очень глубокая, хотя выглядит страшно; где только успел разбить стекло?       — Пойдём, я куплю пластырь.       Олег почему-то идёт за ним. Может, надеется, что как тогда, в больнице, выведет куда-то. Из мыслей. Из стен вокруг и внутри. Обычно Игорю это удаётся.       В аптеку сам Олег не заходит, ждёт снаружи; голова почему-то кружится, и поэтому он хочет остаться на свежем воздухе — так точно будет лучше. Он нервно оборачивается всякий раз, когда хлопают двери аптеки, но это снова и снова не Игорь. Наверное, очередь.       Когда Игорь наконец появляется в дверях, Олег замечает капли крови на асфальте и зачем-то наступает на них, пряча. Он поднимает пораненную руку, пока Игорь аккуратно снимает обёртку с пластыря, сосредоточенно нахмурившись, примеривается и прижимает пластырь к порезу, загибает края, приклеивая покрепче. Берётся за второй.       — Прости.       — Ты не виноват. Тебе досталось больше той дряни в больнице.       Даже трёх пластырей, конечно, мало, но теперь всё выглядит не так уж страшно. Только теперь, когда Игорь отстраняется, Олег замечает, что пластыри детские, со смешными собачками.       — Какие были! В следующий раз режься где-нибудь поближе к большим аптекам, — фыркает Игорь в ответ на красноречивый взгляд.       Гулять уже не хочется. Они вместе бредут куда-то в сторону дома, не заботясь о том, чтобы укрыться в теньке от палящего солнца. Олег неловко поджимает руку, не то стараясь спрятать её, не то пытаясь уберечь от случайного прикосновения. Он рассеянно думает о том, что для наёмника получить шрам от собственноручно разбитого стекла как минимум странно. Он как будто сам не свой. Если бы только не волки...       — Тебе точно не нужно в больницу? — осторожно спрашивает Игорь.       Олег только качает головой. На нём и не такое заживало — и меньше всего хотелось бы теперь по своей воле пойти в больницу, даже если рука очень болит. Сам виноват.       Игорь ведёт незнакомыми сквозными дворами. В арках прохладно, под солнцем в "колодцах" — жарко. Они, не сговариваясь, стараются идти быстрее, когда попадают в квадраты света, и медленнее, когда оказываются в полосках тени. Во дворах непривычно тихо, зато гул мотора в них звучит громче обычного; деревьев почти нет, и взгляд Олега блуждает только по фасадам домов, выцепляя глубокие трещины тут и там. Забавно. Кажется, что такие дома и дня не смогут выстоять — а сохраняются в почти первозданном виде целыми веками.       Неожиданно двор сменяется знакомым — Олег тут же находит взглядом дверь в парадную Игоря. Там — спасение, прохлада; они поднимаются по лестнице медленно, наслаждаясь этим. Теперь Олег невольно надеется, что он обсчитался и впереди ещё несколько пролётов, но... но на следующей лестничной клетке узнаёт их квартиру, и приютную прохладцу парадной приходится покинуть.       Они разуваются молча. Игорю уже не нужно напоминать Олегу, что он может чувствовать себя как дома; тот делает это сам, только спальни по-прежнему избегает — может, просто не хочет снова увидеть фото с чёрной лентой. Эта лента словно связывает руки.       Олегу приходится долго возиться в ванной — других пластырей нет, поэтому нужно ухитриться, чтобы не намочить эти. На полочке под зеркалом стоит перекись, но он так ею и не пользуется; смотрит на своё отражение, на руку, прежде чем выйти, а потом привычно забирается с ногами на свой диван на кухне и ждёт Игоря. Того почему-то долго нет, и Олег, помедлив, всё-таки отправляется за ним, мимоходом почесав почти задремавшего Мухтара за ухом.       В маленькой игоревой квартире не так уж много мест, где можно было бы спрятаться. Краем глаза Олег замечает за развевающимися белыми занавесками знакомую фигуру. Игорь часто курил на балконе и сейчас, кажется, тоже. Немного помедлив, Олег проходит через спальню и следом поднимается на балкон, неловко кивает на сухое игорево «привет».       Игорь достаёт сигарету, вспыхивает огоньком зажигалки. Олег кивает:       — Дай мне тоже.       Забирает вторую из протянутой руки, прикуривает от игоревой. Лицо Игоря близко, и Олег чувствует, как по спине пробегают мурашки. От Игоря пахнет кофе.       — Не знал, что ты куришь, — замечает Игорь.       — Я и не курю, — качает головой Олег.       Он делает глубокую затяжку, едва не закашливается. С непривычки, наверное. Давно не курил — может, ещё с юности, когда всем непременно было нужно перепробовать все «взрослые» вредные привычки.       Олег замечает вопросительный взгляд Игоря, отмахивается:       — Всё нормально. Такие ещё не курил, вот.       Да и не успел заметить, что за марка. Не разбирался совсем — просто какие-то были горчащими, какие-то сладковато-приторными, какие-то — обычными. Эти — особенные. Ими всегда пахнет от Игоря. Олегу, кажется, нравится этот запах, он успокаивает. Может, если будет курить те же, то и…       Он украдкой бросает взгляд на Игоря. Тот делает затяжку, медленно выпускает дым. Не получает от этого удовольствия, не смакует привкус, как Олег; курит только для того, чтобы хотя бы попытаться притупить биение мыслей. Рука саднит. Это отвлекает.       — Тебе не обязательно всегда молчать, — неожиданно выпаливает Олег. — Думаю, если ты поделишься, я… попытаюсь понять. Думаю, тебе тяжелее, но я могу по крайней мере попытаться.       Игорь смотрит удивлённо, приподняты брови. Но — взгляд теплеет, он мельком смотрит на недокуренную сигарету и тушит её о пепельницу.       — Спасибо, — одними губами шепчет он.       Конечно, надежда на то, что он сразу поделится всем, что у него на душе, вряд ли себя оправдает. Олег подавляет поднявшееся волной инструктивное желание уйти прочь — просто для того, чтобы не чувствовать это молчание так остро, молчание, звучащее отказом на его предложение помочь. Но он не уходит; делает ещё затяжку, глядя куда-то вдаль, поверх крыш. В голове сами собой всплывают воспоминания о том, как однажды забрались на питерские крыши. Как всегда, затеял всё Серёжа, а он только…       — Из всех, кто был там… я не заслужил выжить. Понимаешь? — Игорь вцепляется пальцами в перила. — Не после того, что случилось. Я каждый день борюсь с мыслью о том, что моё место — там, с ними.       Он оборачивается, и Олег видит, как в уголках игоревых серо-голубых глаз что-то блестит. Хочется что-то сказать, но голос — предатель, челюсть сводит судорогой.       — Прости, Олег. Мне кажется, в этот раз я… проиграю.       Олег знает эту пустоту в глазах. Он видел её каждый день в зеркале, когда оправился после ранений и заново учился ходить. Одиночество человека, который забыл, зачем жил. Он знает. Знает, как никто другой.       Он обхватывает лицо Игоря ладонями, заглядывает в глаза. Сам смотрит серьёзно, хмуро, впервые — настолько искренне, забыв обо всём прошедшем. Ещё в больнице знал, что и Игорю нужна помощь, но отчего-то сомневался, не хотел открыться перед ним. Как и Игорь, прятавший тяжёлые мысли за задумчивыми улыбками.       — Игорь, ты правда не понимаешь? У тебя есть жизнь, в которую можно вернуться. Ты нужен. Без тебя всё рухнет, Игорь.       — Я не хочу быть зверем. Не хочу преследовать, охотиться, выслеживать. Не хочу убивать. Я... мне кажется, убил всё-таки...       — Ты не зверь, — качает головой Олег. — И не убийца. Ты спасаешь. Даже я больше на зверя похож, понимаешь? Не чувствую, если делаю больно. Не боюсь убить. Не чувствую угрызений совести от этого. Мне всё равно.       Он смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. Игорь видит, что теперь Олег будто не с ним; они оба мыслями там, в том роковом дне, но поодиночке. Собственная ладонь невольно поднимается, накрывает олегову, прижимая ближе. Теперь Олег чувствует, как пальцы покалывает от чужой бороды, и будто приходит в себя, медленно, словно нехотя, убирает руки.       — Пообещай подумать об этом. Не ты был рядом с ним тогда.       Игорь улыбается. Через силу, конечно, но ему и правда немного легче; не столько от какого-то переосмысления, сколько от выражения, которое теперь у Олега в глазах. Он всё-таки сожалеет. У Игоря почти получается его простить — ему нужно ещё совсем немного.       — Обещаю. Спасибо, Волков.       Может, им стоит уйти. По спине Олега почему-то пробегают мурашки, когда он смотрит вниз, за перила балкона; нет, он не боится высоты, но сейчас быть здесь неприятно. Или дело вовсе не в балконе.       — Выйдем ненадолго? — предлагает Олег.       Собираются быстро; всё равно нужно чем-то занять время. Когда они втроём с радостно машущим хвостом Мухтаром выбираются из подъезда, солнце ещё стоит высоко в небе, а воздух будто дрожит от жары.       В полном молчании Олег и Игорь бок о бок бредут по тихим улочкам Петроградки. Не сговариваясь, всякий раз выбирают дорогу так, чтобы оставаться в теньке. Мимо проскальзывают призрачные силуэты прохожих, впереди маячит Мухтар, оттягивающий поводок в руках, едва заметив кошку или ещё что-нибудь такое, что интересно только собачьему обонянию. Игорь держит поводок крепко, но не прикрикивает, чтобы осадить пса; тот и так угадывает, если хозяин недоволен, и тогда пристыженно оглядывается и опускает уши.       Олег держится ближе к домам, оглядывается вокруг, задерживаясь даже на ничем не примечательных балкончиках и заборах, оплетённых виноградом. Он давно не был в Питере — кажется, будто вообще впервые. Сейчас всё ощущается иначе, и не только потому, что взрослым дома кажутся меньше и тусклее. В детстве город ему не принадлежал, как бы ни хотелось, и частью своей не считал — сейчас же Олег вернулся в старый дом, но был лишь гостем в нём.       Незаметно-инстинктивно они стремятся к набережной, к свежему ветру и шуму воды. С каждым шагом полотно неба впереди расширяется, пока они не выныривают на саму набережную, полную воздуха и света, неба и солнца. Позади остаётся тенистый покой, но они об этом не жалеют; в гудках машин и ярких бликах воды проще затеряться и забыть о себе.       Дорогу приходится перебежать на мигающий зелёный, и Олег даже не замечает, что спешка не отдаётся в старых шрамах болью. Теперь они уже спокойнее идут вдоль бортика набережной, провожая взглядом плывущие мимо вышки мачт.       — Тебе не хотелось быть моряком? — вопросительно смотрит Олег.       На голос отзывается Мухтар, оборачивается мельком, но тут же теряет интерес. Игорь задумывается над вопросом; наверное, ещё что-то из детства припоминает, но в конце концов качает головой:       — Моряком не хотелось.       Они отвлекаются. Смотрят вниз, на колышущиеся волны; вдох — вода отступает, лижет зеленоватый бок идущего мимо прогулочного катера. Выдох — бросается на каменную кладку под их ногами, выплёскивается на набережную. Вдох — Нева унесёт их мысли, заберёт с собой и опустит на дно, укутав в плотный кокон переливающихся водорослей, рядом с монетками от туристов и обломки старых мостов.       Какая-то неведомая сила тянет Олега к воде, и он спускается по каменной лестнице у Тучкова моста. Игорь — следом, увернувшись от группки китайских туристов; Мухтар с любопытством обнюхивает, смотрит непонимающе на Олега: что ему тут?       А Олег садится на край спуска, стягивает ботинки вместе с носками, закатывает штанины. Волны невозмутимо плещутся о камень.       — Не советую, если тебе ещё дороги твои ноги, — предостерегает Игорь.       — Потом холодно будет! Сейчас не успею — вообще…       Олег не договаривает, делает вид, что ужасно занят. Опускает ноги, опасливо заглядывая за бортик; касается беспокойной поверхности воды большим пальцем, хмурится: прохладная. От этого приятно, и солнце будто даже не так печёт голову, хотя Олег почти уверен, что макушка наощупь будет совершенно кипяток. Жаль, что кепка осталась дома.       Наверное, жара всё-таки пересиливает: Игорь разувается и опускается рядом, без всякой боязни погружает ноги в зеленоватую воду до щиколоток, а потом, чуть привыкнув, и ещё немного. Прикрывает глаза от удовольствия, и теперь Олег может, чуть повернув голову, без боязни рассмотреть его расслабленное лицо.       Морщинок с первой встречи стало гораздо больше; или, может, тогда и внимания не обратил. Между бровей пролегла складка; некогда гладко выбритое лицо теперь в щетине, но ему вроде даже идёт. Скулы будто успели заостриться, а щёки стали впалыми. Он весь как-то потускнел, все черты стали твёрдыми-решительными — ни следа от блеска в глазах, который Олег заметил тогда, когда пришёл на его день рождения, чтобы вручить подарок от Серёжи. Без приглашения. Всегда так.       Но Игорь открывает глаза, и Олег поспешно отводит взгляд, надеясь, что не выглядел странно, когда так его разглядывал.       — Не любишь зиму, Волков?       Олег качает головой, хотя не уверен в том, что именно любит. В детдоме была мода на анкеты — в школьной тетрадке или в блокноте записывали вопросы вроде «Твой любимый цвет? Покемон?» и давали друг другу заполнить. А сам Олег никогда не знал, как отвечать: разве что с музыкальными группами было легко, а остальное писал просто так, от балды. Как-то даже не задумывался — и до сих пор так и не знал.       — Мне нравится зима, — отзывается Олег. — Даже когда очень холодно.       Может, этой зимой ему не будет холодно, если он уедет куда подальше. Куда-нибудь, где не будет снега. Где всё будет иначе, и он забудет о том, кем был и кем должен быть; может, будет славно даже совсем исчезнуть, оставив Серёже короткую записку, чтобы тот не волновался. Олег устал отвечать за всё и за всех.       — Или ты просто давно не был в Питере зимой, — отзывается Игорь.       Поймав вопросительный взгляд Олега, добавляет со вздохом:       — Постоишь под зимним ветром на набережной — поймёшь. У нас в отделе вообще в прошлом году сосулей крышу машины пробило. Не джип, конечно, но тоже солидная тачка.       Сейчас, когда единственной прохладцей была вода Невы, в это поверить трудно, но Игорь и не старается переубедить, а Олег и не думает не верить. Они не такие уж и разные. Просто выбор у каждого получился свой.       Мухтар устраивается рядом, шумно дышит, высунув язык. Игорь сочувственно треплет его по холке.       — Чего, брат, жарко? Ничего. Осень вернётся — не успеешь оглянуться.       Олег молчит, только задумчиво смотрит на рассеянно бормочущего что-то Игоря. Ему всё кажется, будто он здесь один; Игорь мыслями где-то далеко, заперт в клетке, в которой закрылся сам. До него было бы здорово дотянуться. Видеть его глаза чаще — так ему сложнее спрятаться.       Не осознавая того, Олег протягивает руку и дотрагивается до края игоревой куртки. Тот, чувствуя это, оборачивается и смотрит вопросительно, и Олег наконец-то встречается с ним взглядом. Нехотя убирает руку.       Всё-таки он здесь не один.

***

      Олег усаживается на диван и протягивает тарелку с какими-то небольшими бутербродами, нанизанными на шпажки. Игорь хмурится, припоминая их название, но кроме «каратэ» в голову ничего не идёт.       — Спасибо.       В ответ только сдержанный кивок.       — В холодильнике негусто. Даже мне трудно сообразить из этого что-то особенное, но ты ведь хотел попробовать?..       Игорю смешно, но он прячет улыбку, берётся за ближайшую шпажку. Он знает, как Олегу неловко проявлять участие, но не скажет об этом: знает, что от этого станет только хуже. Как в больнице: были только голоса — было комфортно; некоторые слова имеют смысл только тогда, когда их не говорят.       Задумавшись над этим, Игорь машинально суёт в рот канапе, да так и замирает. Не то чтобы угощение выглядело не многообещающе — просто он плюс-минус знал, что было в холодильнике, и здраво оценивал все кулинарные вариации, которые можно было составить из имеющегося. Но Олегу даже из скудных продуктов, едва занимавших хоть одну полку в холодильнике, удалось составить нечто очень вкусное.       Олегу достаточно перехватить восхищённый взгляд Игоря, уже потянувшегося за добавкой, чтобы улыбнуться. По крайней мере, может, такое угощение хоть немного отвлечёт их обоих от дневного разговора на набережной. Олег привык так извиняться.       — Пойду покурить. Хочешь?       Довольно плотно поев, они устроились втроём с Мухтаром на диване. Тесновато, зато чем-то напоминает приют и то, как славно было вместе полежать на чьей-то кровати и до утра проболтать о каких-то пустяках. Они и сейчас болтали о пустяках — Игорь рассказывал о забавных преступлениях, а Олег о службе и о том, как учился стрелять. Впервые это не отдавалось болью там, где пули впились в тело.       Немного подумав, Олег соглашается. Теперь, когда солнце уже не выжигает воздух до марева, перспектива пройтись по вечернему Питеру и немного остудить голову кажется заманчивой.       Они бредут туда, куда ведёт их дорога. Не смотрят по сторонам — только перед собой; смотрят, но не видят. Потому не замечают, что уходят далеко от дома, и возвращаются в реальность лишь тогда, когда впереди начинает тускло мерцать знакомая вывеска Райдо. Им, пожалуй, даже не нужно раздумывать о том, стоит ли зайти; если именно это кафе появляется на их пути — это знак, что нужно зайти. Отчего-то они оба это знают.       — С возвращением, — улыбается рыжеволосая девушка за стойкой.       Они только кивают в ответ. Неловко потоптавшись у входа, Игорь и Олег устраиваются за прежним столиком, оглядываются вокруг.       — Вам как обычно? — окликает их девушка.       — Мы здесь всего второй раз, — замечает настороженно Игорь.       — Но не последний, — парирует она. Кажется, приняв молчание за согласие, она начинает готовить кофе.       Кофейня понемногу наполняется вкусным-горьким запахом кофе. Звенит колокольчик над дверью — незнакомый парень с выбритыми висками и небольшим пучком на затылке заказывает кофе с собой и, бросив любопытный взгляд на единственных других гостей, сидевших молча, тут же уходит.       В кафе приятно. Не холодно и не жарко, комфортно и относительно тихо — музыка играет где-то на фоне, и её мотив не кажется слишком уж навязчивым. Было бы славно ходить сюда чаще. Олегу кажется, что каждая новая маленькая традиция, которую они с Игорем незаметно даже для себя выдумывают, словно крепче привязывает его к жизни, по крайней мере, этой. В этой жизни нет уколов, а значит, и волков; в этой жизни он приятель Игоря. А Игорь... он выглядит вымотанным, но, может, он никого и не терял. В этой жизни плохого с ними почти не случалось, потому что они могли друг другу довериться.       Может, Олегу даже немного хочется рассказать всё это, всё, что он только что выдумал, но он не уверен, что Игорь поймёт. Он и сам не до конца понимает, просто хочет верить, что по тем или иным причинам опасность миновала. Когда Олег выныривает из размышлений, перед ними на столике стоят две кружки — и Игорь уже притянул к себе свою, осторожно отхлёбывая пенку. Чтобы снова завязать разговор, Олег начинает перебирать в памяти все места, в которых они ещё не успели побывать, чтобы предложить что-то на завтра.       — Не хочешь на Васильевский? Просто побродить... — начинает как-то неловко он.       Музыка, доносившаяся из динамиков где-то под потолком, внезапно обрывается. Вместе с ней гаснет свет, и единственными яркими пятнами почему-то остаются огоньки приборов — чайников, плиты, кофемашины…       — Карл Иванович, по-моему, там опять что-то замкнуло, — судя по голосу, девушка ушла в служебное помещение.       — Сейчас посмотрим, — откликаются устало в ответ.       Олег часто-часто моргает, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте. Свет фонарей с улицы тоже не особенно помогает, только чуть на потолке и на полу остаётся. Ему не привыкать к тьме.       В стороне вспыхивает огонёк.       — Извините за неудобства! Пока что можем предложить только ужин при свечах, — смеётся девушка, ставя подсвечник на их стол. Сразу становится светлее, и Олег чётко видит лицо Игоря и профиль девушки, склонившейся, чтобы утереть каплю воска со стола. — Если хотите, могу за счёт заведения подать блинчики, но они немного холодные.       Ни Олег, ни Игорь не против холодных блинчиков. Правда, им обоим в темноте как-то неловко; музыка теперь не прячет их разговоры от чужих ушей, и трудно будет увидеть, если кто-то бесшумно приблизится. Прищурившись, Игорь оглядывается, думая, чем скрыть наступившую тишину.       — Можно гитару взять? Я видел, у вас стояла где-то в углу, — спрашивает он куда-то в темноту, и хозяйка кафе тут же отзывается бодрым "да". Игорь осторожно пробирается к гитаре и нащупывает гриф, перехватывает одной рукой, стараясь не задеть струны, и возвращается на своё место.       Он включает фонарик на телефоне и переворачивает его экраном вниз, так что лампочка противно слепит глаза, но вокруг и правда уже не так темно.       Играет Игорь сначала немного неловко, примериваясь к гитаре и темноте; не поёт — но Олег отлично знает эту песню, её трудно не знать. Он сам сидит молча, повторяя про себе беззвучные слова, пока Игорь не доигрывает песню. 

Мы будем счастливы теперь

И навсегда.

      Пальцы Игоря рассеянно гуляют по струнам, хотя даже Олег знает, что мелодия уже закончилась. Игорю трудно отпустить что-то вместе с этой песней, будто это последняя ниточка, которую он упрямо держит в руке, крепко сжимая в кулаке.       — …и в телефонной трубке эти много лет спустя одни гудки… — подхватывает снова куплет Олег, и Игорь тут же ловит мелодию, наигрывает то же.       Теперь в два голоса. Игорь не поднимает глаз, старательно следит за своей игрой, так что Олег может смотреть прямо на него, не пряча взгляд. Они закончат песню вместе — поодиночке это было бы невыносимо. Каждое слово — в унисон, и Олег неожиданно замечает, что их голоса похожи. Они и сами похожи — просто не понимали этого раньше, особенно после того, как заново познакомились. Когда были голоса и только они, всё было легче. Гораздо легче.       — …мы будем счастливы теперь…       Взгляд у Игоря странный. Невидящий. Мыслями он далеко отсюда, может, даже не в Питере. Не с Олегом. Глупо было надеяться, что они смогут понять друг друга.       —…и навсегда, — заканчивает за него Олег.       Последняя нота звенит, пока струна не затихает. На кухне теперь совсем тихо; кажется, даже обычные звуки за окном исчезают, оставляя их наедине друг с другом. Олег знает, что нужно что-то сказать, но он не умеет утешать — да и не уверен, что это нужно сейчас, тем более от него.       Отпускает. Игорь чувствует, как нить прошлого, обхватившая горло, исчезает; теперь, когда можно вздохнуть полной грудью, он понимает, что внутри пусто. Боль была тем, что хоть как-то наполняло его жизнь. А сейчас…       Он смотрит, как Олег отставляет рассеянно кружку, думая о чём-то своём. Игорь не решается спросить, что у него на уме; сейчас ему кажется, что они могут понять друг друга и без слов. Может, всё дело в комфортной темноте вокруг.       Думается на улице чуть лучше. Дорога домой всегда оказывается короче, и потому Игорь спешит закурить сигарету из наполовину опустевшей пачки. На этот раз Олег не просит для себя одну; знает, что это не принесёт спокойствия.       Он рассеянно смотрит на облачко пара, вырвавшееся изо рта: первые осенние заморозки наступили так же неожиданно, как и летняя жара. Время летит быстрее, чем хотелось бы. Он может ничего не успеть.       — Как думаешь, если я… попрошу прощения у Дубина, — Олег бросает быстрый взгляд, чтобы поймать реакцию Игоря. Тот кажется невозмутимым. — Он… сможет?       Игорь молчит. Когда он снова подносит сигарету к губам, Олег замечает, что самый кончик немного зажёван — такая у Игоря привычка, все сигареты в пепельнице дома такие.       — Если не арестует — значит, простил. Ментовская романтика, она сурова, — будто бы мечтательно улыбается Игорь. Снова прикусывает кончик сигареты и забывает отнять от губ.       Похоже, он не удивлён, что Олег задаёт этот вопрос. Сам Олег чувствует себя глупо: это вовсе на него не похоже. Но если это поможет избавиться от видений, если волки приходят от затаённого где-то чувства вины — пускай будет так.

***

      — Где ты был?       Он только сейчас понимает, что снова в том же. Чёрный костюм, всё тот же кулон-волк. Всё — чёрное. Он — сгусток тени, шестой волк, готовящийся вонзить клыки в того, из-за кого всё и началось. Кто виноват. Он знает. Накажет. У него нет когтей. Ничего. Он справится иначе.       Олег поднимает руку, смотрит на пальцы. Будто чужие. Зажать безымянный и мизинец. Вытянуть указательный и средний, поднять большой. Пистолет. Снова он. Всегда он.       Он приставляет дуло к виску и нехотя поднимает глаза, ловит взгляд Игоря. Чувствует, как к горлу горьким комком подкатывает тошнота. Ему жаль, что всё так получается, но Игорь и сам знает, как тяжело порой бороться.       Курок не спущен. Игорь тянет руку, перехватывает запястье; мягко, но уверенно сжимает, отводит «пистолет» от головы Олега. Вместе опускают руки так, что теперь дуло упирается в грудь Игоря. Выстрелил бы — в упор. Выстрелил бы?       — Олег, — зовёт его бережно. — Олег.       Кажется, что пальцы сводит. Он знает, что не выстрелит. Он сам не смог бы. Потому умер сам. Волки…       Руки бессильно повисают вдоль тела, и Олег чувствует, что ноги подгибаются.       Игорь привлекает его к себе, обхватывает, обнимает крепко, сцепив за его спиной пальцы в замок. Ничто не заставит отпустить. Хотя бы его.       — Я держу тебя, Олег. Волков… нет?       Они оба не уверены в этом, но хотя бы на мгновение хотят забыть обо всём плохом, что случалось и может ещё случиться. У Игоря тёплые объятия, и обнимает он бережно, мягко гладит по лопаткам, успокаивая, как ребёнка.       Олег просыпается.

***

      — Мне нужно… я хочу выпить.       Игорь останавливается, зная, что Олег не пойдёт без него. Не ошибается: тот оборачивается, смотрит на него вопросительно. Сейчас он ничем не похож на опасного наёмника — самый обычный человек, кажется, немногим младше самого Грома. Разве что немного седины на висках проступило — как только раньше не заметил?..       — Не уверен, что это хорошая идея, — замечает скептически Игорь. — У меня есть все основания полагать, что таблетки ещё не…       Олегу всё равно. Сейчас в нём есть что-то от Серёжи; всё равно на завтрашний день, если вчерашний день испорчен — можно оторваться сегодня, так, чтобы даже наутро не было жалко. Утра вообще не существует — есть только тёмная ночь, которую нужно немного подсластить, чтобы не знать о том, что остаёшься наедине со своими страхами и воспоминаниями. Он не хочет, чтобы ему снова приснился тот сон, даже если в нём был Игорь. Он боится засыпать. Единственный выход — сделать так, чтобы он и не заметил, как уснул.       Они устраиваются за столиком, один напротив другого. Олег заказывает виски со льдом, Игорь — стакан содовой. Молчат. Может, потому что ждут заказа; может, Игорь просто ждёт объяснений. Он привык думать, прежде чем делать.       Когда заказ оказывается на столике, он всё ещё не помогает Олегу снова завязать разговор, так что тому со вздохом приходится начать самому.       — Мне всё равно, Игорь. Я хочу забыть обо всём и перестать… перестать держать всё в своих руках. Просто забыть. И если я это не сделаю — мне будет ещё хуже.       Они долго смотрят друг на друга, но молча, не путаясь, не пытаясь расставить ловушки из слов. Просто больше нет смысла переубеждать, заставлять менять мнение. Меняться поздно — можно лишь принять или отпустить. Переживаний всё равно не избежать.       Не дожидаясь реакции Игоря, Олег опускает взгляд и наливает себе коньяка. Поднимает стакан, смотрит на свет. Тёмно-янтарный, крепкий. В сочетании с таблетками от Рубинштейна — эликсир беспамятства. То, что нужно ему сейчас.       Он пьёт медленно, растягивая, прислушиваясь не то ко вкусу на языке, не то к песне, играющей в баре на фоне чужой болтовни. Лёгкое головокружение подступает так же медленно, так что Олег его даже почти не замечает. Потому даже не осознаёт, что впервые не скрываясь рассматривает сидящего напротив Грома. На долю секунды ему кажется, что он смотрится в зеркало, но первое беспамятство поспешно отступает; следующей — мысль о том, что волков в баре нет и не будет. Как он только раньше не догадался?       Он облизывает губы, следит, как Игорь вынимает из пачки сигарету, прикуривает от зажигалки. В этом свете он не похож на себя. Старше, сумрачнее; смотрит с еле скрываемым неодобрением, как старший брат на впервые загулявшего младшего.       От этого смешно. Олег чувствует, как алкоголь понемногу разливается по телу приятной теплотой и лёгкостью. Мысли бегут быстрее, но все какие-то безрассудные, глупые и чересчур яркие. Олег не привык к этому; к этим краскам в своём мире чёрно-белого кино.       — Я думал о том, что мы можем больше не бояться, — заговаривает Олег.       Слова срываются с языка быстрее, чем наливные яблоки с ветки. Ему сейчас легко-легко. На каждую мысль — странный образ, причудливое сравнение, всё пятинами, ярко, ярко, ярко. Он совсем не похож сам на себя. Слова будто не его, сыпятся из самой груди, лепестками вырываются, раздвигая рёбра. У него кружится голова, но он уже не может остановиться.       — Почему?       Опять Игорь хмурится. Олегу хочется стереть эти глупые морщины между его бровей, и он, кажется, даже тянется сделать это, но локоть-опора отчего-то соскальзывает с края стола, и он едва не впечатывается челюстью в стол. В голове приятная пустота и гул от неё.       — Потому что всё самое худшее с нами уже случилось! Понимаешь? — восклицает радостно Олег.       Ему нравится, что на мгновение Игорь задумывается. Он не отметает эту мысль сразу же, хотя сам Олег знает, что это ужасная глупость, что это просто его желание, которому не суждено сбыться. Он многое успел потерять в жизни — привык отпускать; но уйти из квартиры Грома будет тяжелее обычного. Впервые Олегу удалось почувствовать, что он понимает другого человека, тем более — такого. Настолько непохожего.       — Понимаю, — кивает Игорь. — Мне кажется, я понимаю.       С души будто камень снимают — значит, не показалось. От этого на губы так и просится улыбка; Игорь замечает. Он всегда всё замечает. И то, что, например, в этой полутьме у Олега поблёскивают глаза, будто и в них ещё в далёком детстве затаились искорки радости и беззаботности, но появлялись они лишь с теми, кому привык доверять. Игорь определённо один из таких людей. Он сам определённо рад это знать.       Голова от следующей рюмки становится какой-то лёгкой, и Олегу кажется, что он свалится со стула, если сам не встанет. Он и поднимается, больно стукнувшись коленкой о стол; протягивает подрагивающую, качающуюся руку Игорю, и тот поспешно берётся за неё, может, боясь только, что Олег упадёт, если он этого не сделает.       И Олег тянет за собой на улицу, на площадку между столиками летней веранды, под самый дождь, не боясь промокнуть. Легко подхватывает мотив, тихонько напевает себе под нос; ловит его, подхватывает — и, прикрыв глаза, отдаёт себя танцу. Лёгкий поворот, брызги из лужи из-под ботинок — он смеётся. Притоптывает — плеск дождя. Он сам — дождь, он — эта ночь, эта песня, этот ритм.       Касается мимолётом ладоней, запястий, трогает, задевает, убеждает: чувствую тебя. Я рядом. Они здесь, они настоящие, они пережили всё на свете, а что было раньше — то уже прошло. Теперь им ничего не страшно, и под дождём их не настигнут волки, никогда больше не найдут. Всё вокруг — тень, но тень молчаливая, не будет напоминать о прошлом горестными вздохами. Их страхи и видения умерли ещё тогда, в пожаре, а они двое, глупые, не поняли этого!       Игорь перехватывает его, придерживает за локоть, когда Олег оступается; они смеются, и лёгкий, совершенно невесомый ритм подхватывает их. Теперь — ближе, неловко задевая коленкой, шаг влево, шаг назад. Они будто вальсируют, но странно, стараясь только не наткнуться на столики. Словно бы снова нескладные, как подростки, но — беспамятно, очертя голову, крепко, навсегда. Взаимно.       Дождь прокладывает на посветлевшем от тени лице Игоря мокрые дорожки, и тёмные волосы от влажности вихрятся, с них капают мелкие капельки от каждого шага их вальса. Олег всё смотрит. Не может не смотреть, не может не подмечать морщинки у глаз, выцветающие пятна синяка на скуле, заметный след от перелома на переносице, треснувшие губы. У Игоря добрые глаза, совсем не как у зверя. У него хрипловатый низкий голос. У него много боли внутри, но он никогда ею не делится, и потому ему ещё больнее. Но он справится. Он никогда не был один — просто ещё не знает этого.       Шаг, ещё шаг. Олегу едва удаётся увернуться от стола и не запутаться в ногах. Он задирает на мгновение голову, подставив лицо дождю, позволяя смыть в темноту всё мучившее его. Больше никаких воспоминаний, никакой боли, никаких сомнений. Он свободен. Был предан прошлому и предан им, но теперь — ничего. Сейчас у него только тепло от игоревых ладоней, прижатых к собственным, и этот дождь.       И он шепчет горячечно, как самый важный секрет на свете:       — Мы живы, Игорь! Живы! Понимаешь?       И Игорь в ответ улыбается. Он понимает. Сейчас — как никогда.       Им давно не было так легко — друг с другом и с собой. Олег позволяет себе говорить больше, Игорь не вздрагивает, если его случайно касаются; белизна больницы где-то очень далеко, в совсем другой жизни. Они будто начинают свою историю заново — и в ней это и есть первая встреча, не было ничего до.       По дороге домой Олегу приходится опираться на плечо Игоря; тот поддерживает его, приобнимая. Из-за этого им приходится идти медленно, собирая осуждающие взгляды местных старушек. Уже давно промеж себя окрестили бывшего бравого полицейского безработным пьяницей — Игорь наверняка знает это, но упрямо игнорирует: по крайней мере, не наркоманом и не проституткой. Ему, честно говоря, совершенно плевать, кем его считают. Какое это теперь имеет значение, когда он почти счастлив?       Вдвоём они даже преодолевают тяжёлое испытание подъёма по лестнице. Правда, на третьем пролёте Игорь едва не роняет споткнувшегося о собственную ногу Олега, но всё-таки удерживает. Оказывается, Олег не такой уж и тяжёлый.       В квартире их встречает радушный лай и сам Мухтар, так и норовящий повалить едва стоящих на ногах хозяев и как следует облизать им лица. Игорь ворчит и отмахивается, прогоняет пса в спальню и закрывает за ним дверь; не хочет, чтобы только задремавший Олег проснулся. Он впервые за долгое время, кажется, обрёл спокойствие, и Игорю не хочется его нечаянно спугнуть.       Игорь помогает ему лечь на диван, подталкивает под взъерошенный затылок подушку. Стягивает обувь, относит в прихожую; возвращается, чтобы накрыть одеялом — не знает точно, зачем, но смутно помнит, что это поможет не простудиться.       Он оборачивается и замечает, что глаза Олега приоткрыты. Запрокинув голову, тот из-под длинных чёрных ресниц следит за ним.       — Думаю, я не хочу уходить.       Язык еле ворочается, картинка перед глазами плывёт, но Олег упрямо пытается сконцентрироваться. Даже если всё кажется ватным, неподатливым, искусственным — сейчас он натянутая струна. Важно знать, как Игорь воспримет то, что сказал, что давно хотел сказать; он должен знать.       Игорь молчит. Смотрит. Сейчас, в полутьме кухни, круги под глазами кажутся темнее обычного, а сами глаза совсем тусклыми, выцветшими.       — Можешь оставаться сколько угодно. Здесь тебе… я не против.       Тишина. Они обмениваются взглядами, и эти взгляды говорят больше, чем слова; но пока эти слова не произнесены — остаётся только дежурная вежливость и учтивое гостеприимство. Ему здесь не рады — ему здесь не против.       — Ты тоже… заслужил веселье, — негромко отвечает Олег невпопад. — Понимаешь? Не думаю, что она хотела бы, чтобы ты заживо себя хоронил. Она здесь.       Он тычет куда-то Игорю в рёбра, пусть даже это невероятно сложно, когда всё перед глазами крутится. Игорь терпелив. Не перебивает. Это придаёт духу закончить импровизированную речь.       — Я не хотел бы, чтобы меня хоронили каждый день. Так перестань. Это нечестно. По отношению к ней как твоей части.       Даже в полутьме он видит, как Игорь поджимает губы, и Олегу даже чудится, что глаза у того блестят.       — Доброй ночи, Олег.       — Доброй.       Ещё долго Олегу не удаётся уснуть.       И свет в спальне горит почти до самого утра.

***

      — Голова-а-а, — протяжно стонет Олег и закрывает лицо руками.       — Уже настало время «яжеговорил»? — со вздохом интересуется Игорь.       — Обычно это моя фраза.       Олега хватает только на то, чтобы приоткрыть один глаз и проверить, чем занимается Игорь. Тот колдует над какой-то кружкой, то всыпая в неё что-то, — растворимый кофе? — то заливая кипятком и рассолом из-под банки с огурцами. Олег искренне надеется, что смесь рванёт. Тогда гул в ушах прекратится.       Когда Игорь усаживается напротив и с гордым видом вручает ему кружку, Олег даже рискует заглянуть внутрь. Увиденное не радует. Хочется спросить, не легче ли было столкнуть его с шестого этажа — затрат меньше, кофе можно нормально выпить. По крайней мере, из мути в кружке на поверхность не всплыл чей-нибудь глаз.       Под пристальным взглядом Игоря он всё-таки делает ровно один малюсенький глоточек.       — Какая дрянь, — Олег с чувством произносит ещё несколько слов покрепче, но Игорь только смеётся.       — Помогло?       — Разве что только навсегда отказаться от алкоголя, — вздыхает Олег и картинно запрокидывает голову о подлокотник дивана, пряча лицо в сгибе руки. Поза серёжина — и оттого такая эффектная. Обычно вслед за этим следовали сетования на жизнь и тяжёлую судьбу, в определённый период перемешанные с жалобами на самодуров-преподавателей, но сейчас у него самого просто нет сил скулить.       Олег живёт в квартире Игоря уже больше полутора месяцев. Это будто стало естественным, совершенно обычным, и Игорь совсем не спрашивает о том, насколько тот задержится — даже не думает об этом.       Пока что работать Игорю негде, но он и не спешит с этим; звонки от Димы и его просьбы о совете по тем или иным делам помогают держаться в форме. В свободное время — прогулки. Всё почти как в больнице, только здесь они по своей воле, и никто не запретит идти туда, куда только захочется. Игорь хорошо знает город — так хорошо, что и не знает, куда ему хочется; Олег многое забыл, но с каждым воспоминанием из детства у него появляются идеи, которые становятся для них обоих новыми целями для небольших поездок. В приют, где жили они с Серёжей. Олег тогда вышел из автобуса у приюта, постоял недолго, сунув руки в карманы, и тут же предложил поехать обратно. В Петергоф — когда-то не смогли поехать с классом, с тех пор хотелось. Фонтаны уже не работали, но прогулка всё равно вышла неплохой. В зоопарк идти не стали — обоим были не по нраву клетки. В Летнем саду было вкусное мороженое, а после смотровой площадки Исаакия ужасно болели ноги; на Новой Голландии совсем не знали, куда себя деть, и в тот же день съездили в Кронштадт, погуляли вдоль обветшавших стен крепостного вала. Многое видели, и Игорь сам, почти как турист, заново узнавал свой город, вместе с Олегом. Боясь чего-то, дома не оставались ни дня. А ещё — пристрастились каждое утро выбираться на вкусный кофе в Райдо или полюбившемся кафе в гроте у Петропавловской, летние ночи иногда проводили в планетарии, чтобы с каждой упавшей звездой загадывать желание. Олег жмурился и смешно морщил нос, когда сосредотачивался на этих желаниях; а Игорь только смотрел и улыбался — его желание звёзды не исполнили бы.       Когда стало прохладнее, у них вошло в привычку подниматься на крыши. Весь свет от фонарей оставался внизу; на крышах было непривычно тихо и просторно, и только тут можно было совсем забыть о стенах. Сюда не могли добраться волки. Здесь Игоря не преследовали тени — как им появиться, если и света нет?       Они и сейчас на крышах. Ветер треплет волосы ничуть не ласково, порывами, покусывает за шею, предвещая скорое возвращение осени; но трудно не забыть о нём — если заметить, как далеко внизу земля, как высоко они сами теперь стоят. Сказать, что вокруг нет ни души, было бы преувеличением; на какой-то трубе воркуют голуби, из окна в доме напротив виднеется машущая пышным хвостом кошка, а где-то под ногами Игоря и Олега жильцы квартиры на верхнем этаже наверняка готовят себе ужин — их выдаёт приятный запах жареной картошки.       Они усаживаются рядом, не особенно заботясь об удобстве. Пейзаж крыш вокруг навевает воспоминания о детстве и шальной молодости; о том, как на спор прыгали с одной крыши на другую, а кто струсит — отдаст всё сладкое с обеда храбрецам. Игорь, наверное, тоже вспоминает о чём-то своём; вечно у него глаза становятся задумчивыми и отрешёнными, стоит только погрузиться в мысли.       — Я не смогу всегда жить так. На перепутье, не с ним и не…       Он не договаривает. Игорь никогда не говорил о том, что хочет, чтобы Олег остался. Глупо и думать о таком.       — Мы справимся.       Игорь протягивает руку. Когда Олег накрывает её своей — не отдёргивает.       — Сейчас тяжело. Тяжело представить, что мы достойны того, чтобы продолжать жизнь. Но ты сам говорил — однажды мы оба в это поверим, ведь так?       Олег кивает.       Может, они уже это понимают, чувствуют — просто не осознают. Им не нужно быть особенными, чтобы заслужить новый день, утро с кофе и булочками, улыбки, преданный взгляд Мухтара. Не нужно быть особенными, чтобы иметь право на счастье и друг на друга.       Где-то вдалеке звучит сирена — по звуку похоже на полицейскую. Это почему-то придаёт Олегу смелости, и он просит:       — Закрой глаза.       Немного помедлив, Игорь закрывает. Теперь всё вокруг исчезает — всё, кроме их дыхания, такого близкого, что почти смешивающегося. Он прислушивается, будто думая, что сможет услышать биения олегова сердца рядом, но это глупость. Такое только в книжках пишут — а Игорь даже не помнит, чтобы читал такие.       Олег чувствует запах сигарет, кофе, печенья, коньяка. Так пахнет только Игорь. Без серёжиного сладкого, без собственного горьковатого; запах спокойствия, дома. Олег видит Игоря совсем близко — впервые настолько доверяют; веки с тёмными ресницами подрагивают, но Игорь терпеливо ждёт, не спрашивая, что собирается сделать Олег. Он доверяет без оглядки, даже не переспрашивает, правильно ли понял; только старательно жмурится, будто собираясь вести в прятках.       Упереться рукой в скат крыши, приподняться чуть, чтобы... чтобы прижаться к потрескавшимся губам Игоря своими. Игорь, плотно зажмурившись, длинно выдыхает, сам склоняется, отвечая на поцелуй — сначала осторожно, нерешительно; потом вслепую поднимает руки, зарывается пальцами в короткие жёсткие волосы на затылке, бережно придерживает рядом. Олег прижимает ладонь к колючей игоревой щеке и закрывает глаза. Его окружает запах сигарет и мягкое тепло от прикосновения.       Если они оба не откроют глаза, будет казаться, что то был не только сон.

***

      — Ты в порядке?       Олег вскидывает голову, натыкается на внимательный взгляд Игоря. Ёжится. От Игоря ничего не может укрыться, но он не скажет, ничего.       — Всё хорошо. Просто не выспался.       Повисает неловкая, но выразительная пауза: Игорь ждёт объяснений, но Олег упрямо отмалчивается, глядя в сторону. Бесполезно пытаться у него что-то вызнать — по одному взгляду всё понятно, ничего не скажет.       Наверное, это неприятное чувство и называется стыдом, а может и неловкостью — Олег ещё не слишком в этом разбирался. Он просто и не думал раньше о таких вещах, как-то не доводилось. Смысла не было. Может, поэтому раньше и сны были другими...       Подумав о них, Олег внезапно чувствует, как у него краснеют щёки. Он надеется, что на смуглой коже это не очень заметно, и поспешно сдвигается к другому краю дивана, к окну, и пристально глядит на улицу за стеклом. Игорь, кажется, ничего не замечает; ужин получается закончить в молчании.       — Прости.       — За что? — спрашивает Игорь, бросая удивлённый взгляд через плечо.       — За… за то, что приходится со мной возиться. Сам понимаешь.       Олег ведёт себя странно, но Игорь старается не придавать этому значение. Игорю кажется, что всё дело во вчерашнем вечере. Если бы что-то было не так — Олег точно сказал бы. По крайней мере, Игорь в это верит — в то, что за время, проведённое вместе, он смог завоевать хоть немного чужого доверия; да и за свою откровенность привык получать то же.       Вечерние дела идут обычным чередом. Помыть посуду, — сегодня очередь Олега, — заварить чай, приготовить что-то несложное себе, подсыпать корм Мухтару. В этот вечер, правда, Олег непривычно рассеян, но Игорю кажется, что всё дело во вчерашнем. Или нет. Он думает об этом снова и снова. То и дело смотрит на Олега. Нужно понять. Он бы сказал. Он бы сказал?       Но Олег не произносит ни слова. Напряжённо думает о чём-то своём, уставившись в стену, рассеянно вертя в руках ложку.       — Завтра будет лучше, чем вчера, — нарушает тишину Игорь.       От звука его голоса Олег вздрагивает, испуганно оглядывается, будто проснулся от дрёмы; тут же оправляется, кивает. Он не отвечает — попросту не знает, что сказать. Ему интересно, откуда Игорь может знать это и почему он говорит об этом с такой уверенностью.       — Звучит оптимистичнее, чем "ведь хуже быть уже не может", да? — Игорь усаживается напротив и ставит две кружки на стол. — Но смысл примерно тот же. Всё худшее с нами уже случилось.       От последних слов Олег замирает невольно, думая о том, что теперь они звучат иначе — или всё дело в том, что говорит их другой человек.              На следующее утро Игорь просыпается непривычно поздно; мог бы, наверное, проспать ещё дольше, если бы не требовательное прикосновение влажного кожаного носа. Широкая собачья морда подныривает под лежащую на подушке ладонь, обнюхивает запястье, шумно выдыхает: не очень-то по вкусу запах сигарет. Игорь хмурится, зевает и, едва избавившись от дрёмы, гладит Мухтара по голове. Заставляет себя подняться, сесть в кровати; оглядывается. Ему кажется, что что-то не так.       — Олег?       Тишина. «Наверное, тоже ещё спит», — отмахивается Игорь и встаёт с постели. Заправлять кровать пока нет никакого желания, так что он только расшторивает окна и, стараясь не наступить на лапы путающемуся под ногами Мухтару, будто чем-то взволнованному, выбирается на кухню. Собирается поздороваться — но молчит. На диване никого нет, постельное бельё заботливо уложено в стороне поверх подушки. Олега нет.       Конечно, он проверяет всю квартиру, зачем-то даже заглядывает в шкаф, но Волкова нет нигде. Обувь тоже пропала. Игорь успокаивает себя тем, что Олег, наверное, просто не дождался его пробуждения и отправился в пекарню сам. Ничего страшного. Он вернётся. А пока можно заварить себе кофе и немного подождать, сидя за столом и то и дело глядя на входную дверь.       Так он проводит час, но к кофе так и не притрагивается. На столе лежит мобильник, и Игорю едва удаётся не включать экран каждые две минуты, чтобы проверить, не пропустил ли он какое-нибудь уведомление. Ничего. Телефон не разрядился. Просто никто и не собирался звонить.       Отмахиваясь от назойливой тревоги, Игорь собирается и уходит на улицу, взяв с собой Мухтара и не заперев дверь. Уговаривает пса взять след, и тот, кажется, понимает, ведёт куда-то в сторону от парадной; переводит через переход и трусит деловито по набережной, пригнув голову, тщательно принюхиваясь. У булочной, в которой Игорь покупал по утрам что-то к чаю, Мухтар останавливается, утыкается носом в дверь и ведёт носом, стараясь распутать клубок самых разных запахов. Стоящий поодаль Игорь зорко оглядывается, но за стеклом Олега не видно; всё равно заходит, чтобы спросить, не видели ли кого-то похожего, и возвращается ни с чем. Мухтар растерянно топчется на месте; рвётся то в одном, то в другом направлении, но у дороги всякий раз замирает. Запах бензина всё перебивает.       Не желая сдаваться, Игорь обшаривает все близлежащие улицы, напряжённо следя за реакцией Мухтара, но тот только озадаченно оглядывается по сторонам. Шурша красно-жёлтой листвой под ногами, они даже обследуют парк неподалёку, а Игорь решается расспросить у пары бабушек на лавочках насчёт Олега. Но они глядят на него, бородатого и взъерошенного, со съехавшей кепкой на голове и с бестолково виляющей хвостом собакой на поводке, с толикой недоверия и только отмахиваются: пусть ищет своих собутыльников где-нибудь ещё.       Домой он возвращается поздно ночью, когда уже на улице стемнело, и поиск потерял смысл. Отворяя дверь, Игорь невольно останавливается, надеясь услышать знакомый голос или уловить запах готовки; в квартире по-прежнему пусто. Мухтар, которому передаётся волнение хозяина, робко виляет хвостом, но не получает в ответ даже лёгкой улыбки и, понурив голову, уходит на своё место в спальне. Снова обойдя все комнаты, Игорь усаживается на кухне, опять кладёт перед собой телефон и, сцепив руки в замок, смотрит на экран.       Он кое-как подавляет желание позвонить Дубину. Что ему сказать? Признаться в том, что тот самый Волков несколько недель жил в его собственной квартире? Попросить объявить его в розыск? Посадить за решётку — но по крайней мере знать, что он в безопасности? А он имеет на что-либо из этого право?       Игорь вздрагивает, почувствовав чьё-то прикосновение к ноге; оказалось — Мухтар вернулся из комнаты, устроился рядом. Пытается помочь, как может.       Почему-то Игоря мутит от мысли, что Олег не вернётся, застрянет где-то на улице, с очередным приступом, и рядом не окажется никого, кто напомнит, что опасности нет. Он смотрит в умные глаза Мухтара, но тот ничем его поддержать не может — только привалиться к ноге тёплым боком, будто говоря: по крайней мере, я тут. Игорю это помогает мало. Но для Мухтара он пытается не терять присутствия духа — даже если его хрупкий, построенный из обломков воспоминаний мир разрушится, то для самого пса он всё ещё будет целым миром. Ради него нужно держаться.       Олег не появляется ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Думать о том, что с ним случилось, просто не получается, так что Игорь просто считает, что он ушёл. Как Юля. Просто исчез — и там он счастливее.       Так нужно.       Для того чтобы привыкнуть к новому порядку, нужно время.       Понемногу Игорь забывает; нет, не настолько, чтобы от пустоты в груди не было больно — но всё же понемногу свыкается с мыслью, что жить нужно, хотя бы ради Юли. Он оправляется, встаёт на ноги — и, едва сделав это, уже бросается навстречу очередным загадкам. Даже если его сняли с должности — он не прекратит бороться, пока может помочь кому-то ещё, пока в этом есть какой-то смысл. И чутьё безошибочно ведёт его; он не боится за себя, закрывая собой других, и всегда находит того, кто в нём нуждается. Выручив старушку, он наткнулся на кого-то иного, загадку опаснее. Это к лучшему. Проще отвлечься.       Дни бегут мимо. Он не замечает, как быстро пролетает осень, и, только спустя долгое время снова зайдя в Райдо, с удивлением видит на улице снег. Оказывается, уже зима. Он и не заметил. Хорошо, что у него теперь много дел.       Рыжеволосая девушка за прилавком перехватывает его взгляд, и они недолго смотрят друг на друга, будто ни один не может решиться начать разговор. Игорь знает, что она хочет что-то ему сказать, но он не уверен, что хочет слушать. Гораздо легче избегать того, чтобы между ним и кем-то ещё протягивалась хоть тонкая нить взаимопонимания — он многое пережил и ещё больше переживёт.       Он выскакивает на улицу и спешит к метро. Зачем-то сворачивает на набережную и невольно злиться на себя, но не разворачивается, только идёт быстрее; от поспешной ходьбы изо рта вырываются облачка пара, и он поспешно оборачивает шарф вокруг шеи ещё раз, чтобы не растерять домашнее тепло. Мухтар тянет за поводок вперёд, машет хвостом, уверенный, что это какая-то игра. Всё внутри будто тоже тянет, и Игорь знает, что это за чувство; он почему-то думает, что всё дело в той старушке, что нужно успеть её защитить от чего-то.       — Дим, я же говорю, с этим нужно разобраться…       Нет, он не замечает ничего — просто как будто чувствует, что именно сейчас нужно повернуть голову. Чутьё никогда его не подводило, просто он сам иногда ему не верил, как тогда, засомневавшись в себе и своей памяти. Но сейчас он не сомневается.       Игорь вслепую сбрасывает звонок и роняет телефон в карман, боясь отвести взгляд и потерять из вида.       — Олег!       Фигура останавливается; медлит недолго и оборачивается, и Игорь видит знакомое лицо. Олег. Вокруг — опять белым-бело, но это не больничная стерильность, от этого не тошно. Здесь только они — и никаких стен между. Им больше ничего не грозит. Если только сам Игорь не ввяжется в неприятности — вечно он так делает, чтобы спасти других.       Игорь улыбается.       — Останешься на кофе?       Олег не узнал Игоря с бородой, поэтому и помедлил. Теперь невольно расслабляется, улыбается в ответ. Никаких упрёков, никаких вопросов; Игорь просто рад его видеть, вот и всё. Большего и не нужно. Олег быстро прячет узкий конверт с письмом в большой карман пальто, надеясь, что Игорь этого не заметит.       — Зачем?       Игорь пожимает плечами:       — Почему нет?       Озлобленный зимний ветер швыряет им в лицо снежинки. Олегу нечего сказать. С Игорем одновременно очень легко и очень сложно, и он понятия не имеет, как выразить всё смутное. Наверное, ему бы снова приснился тот сон с пистолетом.       — Я злой человек.       — Мой. Какой бы ни был. Ты ведь помнишь Снежневского. Мы похожи.       Игорю холодно даже в тяжёлом шерстяном пальто. От расстёгнутых манжет гусиная кожа, мурашки бегут по спине; он терпит. Нет — даже не замечает. Он думал, что его чутьё, все ощущения притупились, но он ошибается. Он в последнее время слишком плохого о себе мнения.       — Мы оба знаем, что я ничем не лучше Разумовского.       — Да.       — Так почему?       Наверное, Игорь даже не знает, что ответить. Если бы встретились раньше, когда после пропажи прошло не так много времени — может, слов было бы больше. Игорь не может даже в себе разобраться, так куда ему ещё и ворошить чужое прошлое? Он вспоминает слова Олега, тот странный танец, и думает, что решение может оказаться гораздо проще.       Мухтар машет хвостом, вертится рядом, и они совсем не замечают, как он, наворачивая круги, обматывает вокруг их ног поводок, так что им даже приходится шагнуть друг другу навстречу. Олег всё ещё глядит настороженно, неуверенно; зато Игорь опять широко улыбается, и хочется ответить тем же.       — Ты говорил, что мы можем начать новую жизнь, — серьёзно переспрашивает Игорь, напряжённо всматриваясь в лицо напротив.       В ответ Олег только нехотя кивает.       — Тогда…       Он приосанивается, смотрит на Олега приветливо. Игорь всё ещё пахнет сигаретами, но теперь к этому примешивается колючий запах мятных леденцов. У него мягкий, добрый взгляд, а голос всё тот же, хрипловатый, успокаивающий. Олег знает, что на этот раз улыбается Игорь искренне. Всё обязательно будет хорошо. Как минимум, у них двоих.       Игорь протягивает руку.       — Майор Игорь Гром, очень приятно.       — Олег Волков.       Медлит; добавляет, всё-таки не сдержав улыбки:       — Взаимно, Игорь.       Зверя больше нет.