Одуванчиковый луг

— Осаму, если ты сейчас же не поднимешь свою ленивую задницу с кровати, я с тебя три шкуры сниму! — раздался крик в трубке, а Дазай ещё даже не успел сказать «алло». — Серьёзно, я тебя уже пятнадцать минут жду. Соблюдай пунктуальность. — Чуя, Чуя, не кричи, господи. — хрипло от сна произнёс шатен, протирая глаза. — Я просто вчера поздно лёг, а будильник поставил на двадцать минут позже. — Домашка или опять отчим? — с досадой в голосе поинтересовался Накахара, уже не намереваясь ругаться. — И то, и другое. Скажем так, вечер был насыщенный и громкий. Удивительно, что я вообще не попал под горячую руку и смог уснуть. — Ладно, расскажешь всё уже в универе. Даю тебе десять минут на сборы. — Да как я за десять минут соберусь?! — ответа Дазай не получил: лишь сухие гудки дали понять, что собеседник уже положил трубку. Стрелки настенных часов, спешащих на пять минут, показывали восемь ноль семь. Если вычесть это опережение, то сейчас было примерно восемь ноль два. Пары начинались в восемь тридцать, а значит, у Осаму оставалось время. До университета было пятнадцать минут пешком, так что, даже с учётом того, что он проспал, оставались ещё пять минут в запасе. И чего Накахара так бесился? Дазай двигался по дому осторожными шагами, с опаской заглядывая в каждую комнату и мысленно молясь, чтобы отчима не оказалось ни на кухне, ни в гостиной, ни во второй спальне, ни в ванной. Убедившись, что тот либо на работе, либо снова с утра пошёл опохмеляться, Осаму поставил чайник и привёл в порядок свою спальню. Собрав рюкзак, он надел первую попавшуюся рубашку и брюки, кое-как пригладил волосы, а потом уже сделал себе чай с бутербродами. Этого ему должно было хватить на полдня, а то и на весь день — аппетита у парня почти не было, да и что ему есть с такой семьёй? Его отчим, работавший за копейки охранником на заводе, отбирал у него ежемесячную стипендию. Оставались только припрятанные сбережения, о которых недоотец, к счастью, не знал. Заперев квартиру, Дазай по привычке положил ключи в почтовый ящик и спустился с пятого этажа. На улице его встретил свежий воздух, а лёгкий ноябрьский ветерок развевал каштановые кудри. На удивление, день выдался солнечным, хотя уже стоял ноябрь, и погода скорее должна была быть мрачной. Но так даже лучше. Перейдя через дорогу, юноша направился в сторону того кафе, где обычно встречался с одним из своих друзей — Накахарой Чуей. В отличие от девятнадцатилетнего Дазая, жившего бедно и попавшего на бюджет в университет исключительно собственным умом, Чуя был из обеспеченной семьи: мать — известная оперная певица, отец — предприниматель в крупной компании. И хотя родители Накахары недолюбливали «друга-отброса, не имеющего своей копейки», сам Чуя считал Осаму другом и никогда не смотрел на его бедность свысока — напротив, даже сочувствовал, зная, как тому не везёт с семьёй. Наконец, заметив в толпе рыжую макушку в чёрной шляпе, Дазай ускорил шаг и через пару секунд уже стянул шляпу с головы парня, вынуждая того обратить внимание. — Кого я вижу! — с возмущением воскликнул Накахара, отбирая шляпу. — Неужели сам Осаму Дазай собственной персоной. Я в шоке, что вы соизволили прийти. Для меня это честь. — Ой, не поясничай, модель. — усмехнулся Дазай, окинув рыжеволосого взглядом с ног до головы. На его фоне шатен всегда выглядел так, будто жизнь уже успела его побить. Пока Осаму надевал то, что первым попадалось под руку, Чуя предпочитал более изысканный стиль. Сегодня на нём был красный комбинезон, чёрная шляпа и пальто в тон, а огненные волосы были аккуратно уложены. Неудивительно, что он привлекал внимание девушек. — Ладно, рассказывай. — сказал Чуя, направляясь к университету. — Что? — Как что? Что за движ вчера был дома? — Папенька снова притащил друзей. Зарплата ведь — надо пропить. У нас без этого никак. — Как я понимаю, пили они долго? — Может, и вовсе не прекращали. Но утром его дома не было — значит, либо на работу пошёл, либо искать, чем с утра опохмелиться. — Ты не думал от него съехать? — Как? Он забирает всю мою стипендию. Денег даже на коробку от обуви не хватит. — Сука. — пробормотал Чуя, недовольно покусывая ноготь большого пальца. Они замолчали и до самого университета не произнесли ни слова. Одним достаётся беззаботная жизнь и поддержка родителей, другим приходится прятать каждую копейку от пьяницы-родителя. Накахара часто негодовал из-за этого и был готов отдать все свои сбережения людям вроде Дазая, но родители думали иначе. Для самого Осаму это давно стало нормой. Уже более двух лет, с тех пор как он поступил в университет, отчим забирал его стипендию. Летом и на каникулах он пытался подрабатывать, но все накопления рано или поздно оказывались в руках отчима. Дазай устал делать заначки: каждый угол дома был вывернут пьяницей. Единственным надёжным местом оставался недостроенный дом в квартале от его подъезда. Там, под валуном с небольшой ямкой, лежала маленькая шкатулка с деньгами «на шоколадку». Впрочем, и эти сбережения нередко уходили на тетради или фонд университета, так что о съёмном жилье можно было только мечтать. Уже у входа на территорию университета парни заметили троих своих друзей — Дзёно, Тэтте и Рампо. Дзёно, как обычно, пил шоколадное молоко; Рампо повторял на ходу стихотворение, которое предстояло сдать сегодня. Лишь Тэтте выглядел спокойным и чуть уставшим от жизни. — О, а вот и наши опоздальцы. — первым заметил их Рампо. Захлопнув книгу, он направился к ним, а следом подошли Дзёно с Тэтте. — Опять Дазай проспал? — Не опять, а снова. — закатил глаза шатен. — Были причины. — Вообще-то у нас в планах был кофе перед парами, но ты всё испортил своим опозданием. — вставил Чуя. — Вечером попьёте. Вон, Дзёно уже пьёт. — Это шоколад. — поправил его светловолосый. — Не путай. — Короче, идём. — недовольно бросил Тэтте, разворачиваясь к университету. Сайгику взял его под руку, и они пошли вместе, тихо переговариваясь о чём-то своём. Во дворе уже собирались ученики. Кто-то стоял в небольших компаниях и оживлённо болтал, кто-то сидел под деревом или в беседке, доедая свой завтрак, а кто-то, как Дазай с компанией, направлялся в здание университета, чтобы не опоздать. Осаму учился на актёра озвучки. Ему нравилось следить в социальных сетях за тем, как создаются и озвучиваются фильмы и мультфильмы, и он давно хотел попробовать себя в этой сфере. Вот уже два года он постигал азы профессии, время от времени выступая на сцене и демонстрируя актёрское мастерство. Почти все предметы давались легко и приносили хорошие оценки, кроме одного — литературы. Для Осаму этот предмет был чем-то непостижимым: бесконечные термины, анализы произведений и поиски скрытого смысла в каждой строчке. С огромным трудом он сдал литературу при поступлении и с тех пор относился к ней как к чему-то ненужному. По крайней мере — пока. — У тебя сейчас что? — вывел его из раздумий голос Чуи. — А? У меня… вроде история. — О, так ты же сейчас Хиросиму проходишь! — оживился рыжеволосый. — Боже. Давай поменяемся. У меня вокал с госпожой Кристи. Я не хочу туда идти. Ненавижу, как эта женщина поёт. Даже мама сказала, что её пение вызывает только кровь из ушей. — Я бы с радостью, но не могу. Она и мне неприятна. — Ладно… помолюсь и пойду на час в ад. — обречённо произнёс Чуя, сворачивая к кабинету вокала. На паре по истории Осаму оказался один. Тэтте с Дзёно были на философии, а Рампо — на литературе. Занятие прошло спокойно. Дазай время от времени отвечал на вопросы и проявлял активность ради повышения оценок. Как и говорил Чуя, сегодня они проходили тему Хиросимы и Нагасаки — городов, на которые США сбросили атомные бомбы, уничтожив тысячи жизней. — Сейчас эти города полностью восстановлены. Развиваются с бешеной скоростью и в случае нападения будут готовы к обороне, — подытожил преподаватель. — А другие города? — спросила девушка с задней парты. — Неужели только два будут готовы к защите? — Мы не Америка, которая держится только за Нью-Йорк и Вашингтон. — ответил он. — В случае опасности вся Япония готова к битве. Ладно. Ребята, отдыхайте. До встречи. Записав домашнее задание, Дазай вышел в коридор. Там его уже ждал Чуя, и по выражению лица друга было ясно, что час с Агатой Кристи прошёл именно так, как он и предсказывал. — От одного до десяти, насколько всё ужасно? — спросил Дазай, не сдержав улыбки. — Тебе мягко или прямо? — прищурился Накахара, пока они шли в сад, к своему любимому дереву в дальнем углу. — А как тебе легче? — Я хочу умереть, Даза-ай… — простонал рыжеволосый. — Чем думал школьный комитет и директор, когда брали эту женщину преподавать вокал? — Может, в ней всё-таки есть толика таланта. Не преувеличивай. — Это ужас! Я не понимаю, как она стала лучшим голосом Британии. Здесь она — худший голос Японии! — Почему так категорично? Да, она мне тоже неприятна. Но я бы не стал на неё взъедаться. Если так не нравится, может, стоит не ходить? — Я бы с радостью. Но мама сказала, что если хочу быть актёром, то должен посещать все творческие пары и секции. Знаешь, в этом плане я тебе завидую. У тебя есть право выбора. — Тут две стороны одной медали. Я выбрал только то, что пригодится в будущем, плюс пару предметов ради стипендии. Но иногда я думаю, что неплохо было бы иметь родителей, которые решают за меня, а не всё время самому заморачиваться. — А, вот вы где, пропащие! — раздался голос Рампо. К ним подошёл Эдогава, а за ним — ещё двое. — А мы уж думали, куда вас унесло. — Как там твоё «быть или не быть»? — шатен чуть подвинулся, дабы его друзья сели на газон. — Не спрашивай. Лучше бы я на вокале отсидел. — О, а у нас Чуя оттуда. Да, Чуя? — парень толкнул рыжеволосого локтём, посмеиваясь, отчего тот вновь страдальчески простонал, обняв колени и склонив голову. — Это вы ещё на философии не сидели сегодня. — вмешался Дзёно. — Сегодня мы обсуждали, что ЛГБТ — это плохо. И что в мире должна царить гармония между двумя полами, все должны быть равны. Ибо если всё не так, то смысл жизни утрачен. — Ага. А потом какая-то феминистка из группы начала говорить, что если бы мужчины вели себя не как животные, то равноправие, может, и было бы. — добавил Тэтте, потупив взгляд куда-то в сторону аллеи, пока его светловолосый друг лежал у него на коленях. — Ой, господи. — отозвался Накахара, поднимая голову. — Большой процент мужчин должен быть изолирован от общества. Большинство людей это знают. Но никто ничего не делает. — И не сделает. Ибо им лень или они боятся. — ответил Дазай. — Никогда бы не сошёлся с феминисткой. — сказал Рампо, записывая что-то в свою записную книгу. — Ни в чём. Они все против мужчин. — Нет, Рампо. Феминизм не «против» мужчин, а «за» женщин и их права. Просто многие превращают это в мужененавистничество. — констатировал Чуя и встал с травы. — У кого что сейчас? — Биология. — ответил Эдогава, закрывая блокнот. — История. — одновременно отозвались Дзёно и Тэтте. — О, вы будете проходить Хиросиму, ребят. — Дазай тоже поднялся, беря Чую под руку. — А у нас с тобой репетиция к спектаклю по биографии Вольфганга Моцарта, дорогой Чуя. Угадай, кто там будет? — Кто? Осаму лишь многозначительно улыбнулся. Не сразу догадавшись, рыжеволосый студент протянул: «О не-ет» — и пошёл вместе с ребятами в сторону здания.

***

— Так, все собрались? — поинтересовался Николай, оглядывая ребят, стоявших на сцене. Николай Гоголь был их конферансье, ставившим сцены для спектаклей и проводившим репетиции. Он же являлся художественным руководителем, отвечавшим за организацию выступлений, выбор театра, а при необходимости — и за постановку танцев. Это был один из молодых учителей, двадцати шести лет от роду. Его белые, словно снег, волосы всегда были заплетены в чопорную косу, а янтарные глаза подведены подводкой. Ходили даже слухи, что у него был парень, владелец собственного кондитерского кафе. Гоголь был человеком душевным. Его репетиции никогда не были скучными, и он заслужил репутацию одного из лучших преподавателей, умеющих работать со студентами. Конечно, он мог относиться к делу серьёзно, когда это было необходимо, но большую часть времени старался не быть строгим учителем, понимая, что одними окриками результата не добиться. — Так, ну если все на месте, давайте я напомню вам ваши роли. — блондин взял в руки сценарий, пробежавшись по нему глазами. — Дазай, ты у нас Амадей Моцарт. Чуя — Сальери. Госпожа Агата — сестра Моцарта. Так... Он продолжал перечислять роли, в то время как Чуя снова страдальчески всхлипывал, уткнувшись в плечо шатена. — Хорошо. Пока что основные герои пусть отдыхают, а сейчас давайте подтанцовка, пару моментов прорепетируем и несколько сцен с Агатой. Усевшись на зрительское кресло, Чуя снова схватился за голову, чему Осаму только рассмеялся. Конечно, Агата Кристи не могла похвастаться хорошим сопрано, но Дазай в этом всё равно разбирался плохо — поёт себе женщина, и пусть. А вот Накахара, как сын аристократа и известной на весь мир певицы, был в этом профессионален, и его нежный слух сейчас страдал до предела. — Господи, Чуя, она ведь даже не запела ещё. — он положил руку на плечо друга, пытаясь его утешить. — Но я уже слышу это «до», которое не дотянуто до нужной высоты. Была бы тут моя мать, она бы её вон о то фортепиано несколько раз головой ударила и всё. Шатен рассмеялся, представив, как госпожа Каруи берёт Кристи за волосы и проводит её лицом по всем клавишам фортепиано, отчего инструмент издаёт звонкие звуки, а сама мать Чуи приговаривает: «Последнее "до" должно быть выше!». Если к этой картине добавить довольного Накахару, стоящего чуть поодаль и снимающего всё на телефон «на память», то выходила уже сцена маслом. У Дазая это вызвало ещё больший приступ смеха, и он прикрыл рот рукой, а на глазах выступили слёзы. Осаму вообще был парнем впечатлительным, его легко брали любые эмоции, так что он мог как смеяться, так и расплакаться с пустяка. Однако его было трудно обидеть или вывести из себя — для этого надо было постараться. Он ненавидел предателей и относился к людям по принципу «зеркала», как он сам это называл: как человек к нему, так и он к человеку. — Осаму, ты чего? — спросил Чуя, глядя на то, как Дазай задыхался от смеха. — Я просто представил, как твоя мама водит её лицом по клавишам и говорит... — он постарался изобразить голос матери Чуи. — «Последнее "до" должно быть выше, бездарная ты британка!». Улыбнувшись, Чуя прыснул в кулак от накатывающего смеха. — Ага. И знаешь, у неё ведь есть по линии моего деда немецкий акцент. Так что с немецким акцентом она будет говорить: «Ты пльоха петь, бездарный британка!». — «Будь ты еврейскай девачькай, я бы тебя отправиль в концлагерь за такой пений!». — добавил Дазай сквозь смех, после чего снова засмеялся сильнее прежнего, рискуя упасть с кресла. Теперь уже смеялся и Чуя, прикрывая лицо рукой и мысленно прося прощения у своей любимой матушки. — А ты будешь стоять рядом, снимать на телефон и говорить: «А, йа, дас ис фантастиш!». — вставил Осаму, положив голову на плечо друга. — Всё. Всё, молчу отныне, правда. — Так, голубки, идите сюда! — позвал Николай двух смеющихся в стороне друзей. Дазаю с Чуей пришлось повиноваться, потому что репетиция сама себя не организовывала. На удивление, репетиция прошла спокойно, если не считать отчаянного Накахару, который всё ещё мысленно критиковал Агату. Дазай, как и все остальные, хорошо отыграл данную ему роль, время от времени, конечно, забывая свои реплики, но справляясь на «ура». Дальше у Дазая по плану была литература. Осаму тяжело вздохнул, вспомнив, что нужно повторить речь Гамлета, и посвятил этому всю перемену. Стихи были единственным, что давалось ему в литературе, остальное шло коту под хвост, что его совсем не радовало. Но и денег на репетитора не было — уже было сказано, почему. На этот раз с ним никого из друзей не оказалось: у двоих пары на сегодня уже закончились, Чую забрали на фотосессию, а Рампо был на английском. Пройдя в учебный кабинет, который пока пустовал благодаря перемене, Осаму сел на самый верхний ряд, чтобы его никто не отвлекал. Если бы не пьющий до ночи папаша со своими шумными дружками, ему бы не пришлось учить стихотворение сейчас, за десять минут до пары. — Решили прийти в кабинет пораньше? — раздался голос, оставив за собой эхо в пустом помещении. Подняв взгляд, шатен заметил преподавателя литературы — Фёдора Достоевского. Молодой учитель, как всегда, выглядел словно с иголочки: тёмный костюм, галстук, белая рубашка под пиджаком. Чёрные, будто вороново крыло, волосы едва касались плеч, а бледные черты лица на солнечном свете казались более правильными и естественными, что на минуту приковало взгляд Дазая к преподавателю. — Я так понимаю, вы повторяете заданного мною «Гамлета»? — голос учителя вырвал парня из мыслей, и он опомнился, что он и где он. — Да, потому что дома не дали этого сделать. — ответил шатен, возвращаясь к стихотворению. — Как только закончите, можете сразу рассказать, чтобы не тянуть до пар. Ведь тогда я могу и не успеть у вас принять. — Достоевский улыбнулся и взял маркер, записывая дату и тему на доске. Студент лишь кивнул и погрузился в повторение. Несмотря на свою нелюбовь к литературе, Фёдор Достоевский казался ему приятным учителем, и Дазаю даже было стыдно, что неприязнь и лень к его предмету не давали им общаться больше. Сложись обстоятельства иначе, Осаму бы отдавал себя всего, лишь бы преподаватель его заметил. Он и сам не знал, что именно произвело на него такое впечатление. Возможно, дело было не только во внешности, а ещё и во внутреннем мире, умении общаться и работать с учениками. Достоевский был младше Гоголя на год, но, в отличие от Николая, спокойнее и сдержаннее, с некоторой толикой власти во взгляде и умением держать ситуацию под контролем. — Я готов. — захлопнув учебник, Дазай неуверенно встал с места и подошёл к столу учителя, пока тот сидел и заполнял журнал. — Слушаю тебя. — последовал ответ, а сам Фёдор продолжал писать в журнале. Втянув побольше воздуха и перекатываясь с пятки на носок, Осаму спрятал книгу за спину и начал свою речь. — «Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чём разгадка. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет. А то кто снёс бы униженья века, Неправду угнетателей, вельмож Заносчивость, отринутое чувство, Нескорый суд и более всего Насмешки недостойных над достойным, Когда так просто сводит все концы Удар кинжала! Кто бы согласился, Кряхтя, под ношей жизненной плестись, Когда бы неизвестность после смерти, Боязнь страны, откуда ни один Не возвращался, не склоняла воли Мириться лучше со знакомым злом, Чем бегством к незнакомому стремиться! Так всех нас в трусов превращает мысль, И вянет, как цветок, решимость наша В бесплодье умственного тупика, Так погибают замыслы с размахом, В начале обещавшие успех, От долгих отлагательств. Но довольно! Офелия! О радость! Помяни Мои грехи в своих молитвах, нимфа». Он замолчал, ожидая решения преподавателя. Дазай старался рассказывать выразительно, с паузами и эмоциями — так, чтобы учитель оценил его старания. Подняв взгляд на ученика, брюнет улыбнулся. — Мне нравится, ты молодец. — клацнув ручкой, заключил он. — Если бы вы ещё и остальное так учили по моему предмету, как стихи, цены бы вам не было. Вы харизматично рассказываете стихотворения, и ваше чтение вслух меня тоже радует. Хотя, его стоит немного улучшить. Дазай только хотел ответить, что литература ему не дана, как дверь открылась, и в кабинет зашёл директор — мужчина лет сорока с чёрными волосами и рубиновыми глазами. Учитель литературы встал в знак уважения и сел по жесту директора. — Господин Огай? Что Вас привело к такому скромному педагогу, как я? — поинтересовался он. — Журнал я бы и сам принёс. Вы знаете. — Фёдор, я не только к вам, а и к вашему ученику. — Огай улыбнулся, оглядев Дазая с ног до головы. Помятая рубашка, волосы во все стороны, но при этом такое рвение учиться. — Осаму Дазай, у меня к Вам вопрос. — обратился Мори к юноше. — Каковы Ваши оценки по выбранным предметам? Везде справляетесь? — Я... — молодой человек сглотнул. — Да, практически по всем. — «Практически»? Есть проблемы? — мужчина перевёл взор на Достоевского. — Насколько я осведомлён, у Вас не очень с литературой уже второй год. Как Вы это можете объяснить? Сколько я знаю господина Достоевского, он никогда не ставит оценки ниже или выше заслуженного. — Я... — Для Вас тяжёлая программа? — перебил директор. — Странно, но программа для всех одинакова в этом университете. — Дазай получает хорошие оценки за стихотворения. — вмешался Достоевский, стараясь хоть как-то защитить ученика. Каким бы ни был Огай, к учёбе он относился строго и от каждого требовал лучших результатов. — Это не вся литература, ведь так? — спросил Огай. — Если наша программа Вам не подходит, то вы можете забрать документы из университета и искать другое высшее учебное заведение. Я даже не буду смотреть на Ваши успехи по другим предметам. Здешний университет требует высоких оценок по всем предметам без исключений. Сердце Дазая ушло в пятки после этих слов. А ведь всё так красиво начиналось: он рассказал учителю стих, а тут... Он не мог вот так просто взять и потерять то, к чему шёл. Он не мог отказаться от своей единственной мечты, которая могла вытащить его из той ямы, в которой он находился. Это нужно было как-то исправить. Это ведь возможно? — Директор! — вскрикнул Дазай вслед уходящему мужчине. — Я могу как-то исправить положение и вытянуть оценку по предмету? Этот университет — единственная моя надежда на будущее. Пожалуйста! Остановившись, Огай немного подумал и ответил: — Я даю Вам месяц. После этого проведу с вами экзамен. Вам нужно будет пройти тест на тридцать шесть вопросов, написать эссе на четыре листа формата «А4» и скорочтение. Двести пятнадцать слов в минуту, не меньше. Ищите репетитора или занимайтесь сами, как хотите. У Вас месяц. Время пошло.