Одуванчиковый луг

If I am just a piece of cake

I am just a piece of cake (cake)

Then you're just a piece of meat

You're just a piece of meat to me

© Melanie Martinez — «Cake»

Осаму снова вернулся в эту квартиру, где уже давно почти все воспоминания о матери стали лишь далеким отголоском прошлого. Здесь было как всегда грязно и слишком много мух. Дазай робкими шагами проследовал на кухню, морщась от усиливающегося мушиного жужжания. И действительно, мух там роилось много. Он отшатнулся, увидев, как они серым роем облепили что-то на столе, лежащее на разделочной доске. Видимо, шум, когда Осаму оступился и выругался, ударившись об угол, спугнул мушиное царство, и все они роем взвились к потолку. Присмотревшись к столу, Дазай заметил испорченную колбасу, позеленевшую от долгого лежания в тепле и покрывшуюся склизкой коркой. Именно она привлекла мух. Рядом валялась рюмка возле пустой бутылки дешевого подобия саке. Понимая, что если останется тут еще хотя бы на минуту, его стошнит, Осаму бросился обратно, оказавшись, будто пролетев сквозь стену, сразу в гостиной. Там в уголке был маленький синтоистский алтарь. На крохотной камидане не было ни пылинки и стояло фото матери — молодой, будто она замерла в том времени, сохранив этот образ. Вот только аромат благовоний не чувствовался, а талисманы растрескались, как будто были древними реликвиями. Даже рис в пиале хоть и казался белым, с иного ракурса стал будто темнее, а затем благовония начали источать черный дым, рис в пиале зашевелился и из него с жужжанием выбралась муха, за ней следующая. Они вылезали и вылезали — уже вся эта горстка риса, потемневшего от пыли и времени, ходила ходуном. Дазай в отвращении замахал руками и заметил, что на фото матери начали появляться порезы, словно специально, уродуя фото постепенно. Будто невидимый нож разрезал глаза Аяме, затем линию рта — одна полоса за другой, словно рот зашили...Он пытался выхватить фото, закрыть его, как-то спасти, но мухи начали садиться ему на руки и лицо, и стряхивать их было бесполезно. Затем за спиной раздался ненавистный голос Такеши: — Аяме была гнидой и гниду вырастила. Осаму обернулся. Отчим стоял перед ним в заляпанной грязной рубашке, часть пуговиц в которой отсутствовала. Брюк и белья на Такеши не было вовсе, и его отвратительный член болтался между ног, выглядя на уровне испорченной колбасы на кухне. — Что, готов отработать наказание? — Сайо усмехнулся, обнажив гнилые зубы, а затем схватил Дазая за волосы. Тот закричал, пытаясь отбиться, но Такеши был сильнее, а мерзкие мухи вырвались роем изо рта отчима и начали лезть в нос и глаза… — Осаму! Осаму, ты меня слышишь?! Дазай распахнул глаза, тяжело дыша. Он был полностью дезориентирован, не понимая, где находится. Отвратительная локация исчезла, как и все её не менее мерзкие составляющие. — Осаму, все хорошо, я рядом. — услышал он тихий шепот, затем ощутил мягкое прикосновение к волосам. — Это просто кошмар. Того, что ты там увидел, не существует. Дыхание постепенно выравнивалось, будто само тело наконец-то нашло точку опоры в этом зыбком мире. С каждой секундой удары сердца становились тише, спокойнее, хотя ещё недавно они отдавались оглушающим барабанным боем в висках. Осаму крепче прижался к чужому телу, словно к единственному островку стабильности, где можно укрыться от всех бурь. Внутри теплился страх: стоит отпустить — и всё исчезнет, растворится, как дым, а Фёдор обратится в иллюзию, рассыпавшуюся на сотни черных мух, что жужжа и кружась, будут медленно, мучительно пожирать каждый его кусочек. Но реальность упрямо перечёркивала эти тревожные картины. Тепло, исходящее от Фёдора, было настоящим, почти обволакивающим, как плед в зимнюю ночь. Оно проникало в каждую клетку, стирая границы между тревогой и облегчением. Холодные тонкие пальцы с осторожной, даже с трепетной нежностью перебирали его растрёпанные каштановые пряди. Это движение было не механическим, или утешительным по обязанности — в нём чувствовалась задумчивая, мягкая забота. — Осаму, всё хорошо. — также тихо повторил Достоевский. Дазай поднял на него взгляд, успокоившийся и даже немного сонный. От былого кошмара не осталось и следа, лишь умеренное дыхание любимого человека и кромешная тишина ночи, не считая тихого гула холодильника. — Уже всё в порядке, спасибо Вам. — несмотря на то, что Фёдор не отверг его чувства, Осаму всё равно соблюдал субординацию. Он и не думал отстраняться, позволяя тонким пальцам гулять по каштановым волосам. На миг они задержались у виска и лёгким движением скользнули по щеке, очертив её линию так, словно хотели запомнить каждую деталь, каждую мелочь. Дазай непроизвольно задержал дыхание. Его веки дрогнули и сомкнулись, словно он боялся, что взгляд выдаст слишком многое. Осаму и не заметил даже, как невесомые прикосновения погрузили его в сон — куда более спокойный и умеренный.

***

Судебное заседание было назначено на семнадцатое декабря, и до этого дня жизнь Осаму превратилась в череду бесконечных допросов и встреч со следствием. Прокурор, ведущий дело, работал тщательно и методично, вызывая поочерёдно и Такеши, и самого Дазая, чтобы закрепить картину произошедшего и найти малейшие противоречия в их словах. Временами вызывали и Фёдора, чьи показания как свидетеля были особенно важны: его спокойный тон и умение излагать факты холодно и без эмоций придавали вес всему делу. Несколько раз появлялся и Чуя — он сам настоял на том, чтобы дать показания, стоило ему только узнать о задержании Сайо. Такеши держался вызывающе до последнего. На каждом допросе он отрицал предъявленные обвинения, повторяя одну и ту же версию, как будто упрямым сопротивлением надеялся разрушить улики против себя. Даже когда показания очевидцев складывались в цельную картину, он оставался непреклонен. Но за его упрямством проглядывало отчаяние: защитить себя ему было нечем. Из-за отсутствия средств Сайо назначили государственного адвоката, равнодушного и формального, который действовал скорее по обязанности, чем из желания отстоять клиента. Совсем иным было положение Осаму. О нём позаботился Фёдор: воспользовавшись своими связями, он созвонился со своим давним знакомым — адвокатом с опытом в делах подобного рода. Тот внимательно ознакомился с материалами и согласился взяться за защиту, видя перспективы в этом деле. Финансовый вопрос закрыл Чуя: без лишних слов он оплатил все расходы, демонстрируя, что готов поддержать Дазая не только морально, но и материально. И вот теперь, когда они втроём сидели в зале суда и ожидали начала заседания, Осаму нервно теребил в пальцах маленького крабика на цепочке. Красные камни на его панцире переливались на свету, бросая мерцающие блики на ладони и слегка успокаивая. Дазай не мог понять, как это создание у Достоевского ассоциировалось с ним. Скорее всего, это было что-то сродни воплощению той шутки, которую преподаватель бросил при первых у него дома ночёвках Осаму — лёгкий, почти невинный намёк, который теперь, среди напряжённого ожидания в суде казался странно утешительным. Каждое движение крабика между пальцев немного отвлекало от тревожного гудения зала, от ощущаемой тяжести ситуации, словно маленький мерцающий талисман мог удержать хоть кусочек безопасности в этом чужом и строгом пространстве. — О-о-о, что это у тебя? — Чуя, сидящий позади, чуть наклонился вперёд, цепким взглядом разглядывая кулон, блеснувший в свете ламп. — А? — Дазай резко повернулся, словно его застали врасплох. — Ты про это? — он на секунду задержал взгляд на крошечном красном крабике в своей ладони, а затем бросил мимолётный, робкий взгляд в сторону Фёдора, который в этот момент что-то спокойно обсуждал с адвокатом. Щёки Осаму вспыхнули лёгким румянцем и, сдержанно улыбнувшись, он тихо добавил: — Фёдор подарил. В честь сдачи экзамена. — У-у-у… — Накахара прищурился, уголки его губ поползли в хитрой, слишком уж знакомой усмешке, которая всегда появлялась, когда разговор заходил о «романчике с Достоевским», как Чуя это называл. — Знаю, сейчас вроде не самое время, но всё же… — он подался вперёд ещё ближе и заговорил шёпотом. — Ты так и не рассказал, чем закончился ваш разговор тогда. Все эти экзамены, допросы. И ни минуты спокойно поговорить. — Ну… — Осаму почувствовал, как уши начинают гореть всё сильнее. В памяти, будто специально, ожил тот вечер: обрывки слов, напряжение в груди, внезапный поцелуй. За эти десять дней он сам будто вытеснял эти воспоминания — то ли от страха, то ли потому, что разборки с Такеши заслонили всё остальное. Но теперь, когда Чуя вытащил их наружу, сердце забилось так, словно он снова оказался там. Дазай вдруг поймал себя на ощущении, будто он, девчонка-первокурсница, впервые поцеловавшаяся с понравившимся мальчишкой на пустом вокзале. Глупо, стыдно и до безумия сладко. — Он всё объяснил. — наконец выдохнул Осаму, не глядя на друга, а больше рассматривая собственные пальцы, крутящие кулон-крабика из стороны в сторону. — Почему Агата так поступила… Оказывается, она нас с тобой тогда подслушала, и решила «проучить педика». В смысле, меня. — Вот сучка! — процедил Чуя сквозь зубы, резко ударив кулаком по спинке стула Осаму. — А твой любимый что? — Выгнал её. А что ещё он мог? — Получается, Достоевский знает, что ты его любишь? — голос Накахары был жёстким, но глаза сверкали азартом. — Угу. — И-и-и? — Что? — И как он отреагировал? — Сказал, что нам нужно время. И что его мнение обо мне не изменится. — Дазай на секунду сжал губы, будто боясь улыбнуться. — М-да, а я уж думал, что он встанет на одно колено и сделает тебе предложение. — ехидно хмыкнул Чуя. — Не неси бред! — Осаму развернулся к нему, толкнув локтем в бок. — На его месте я бы вообще отстранился. Полностью. — Ты слишком самокритичен. — отмахнулся Накахара, щёлкнув пальцами, будто отгоняя слова друга. — И что, вы просто поговорили и… всё? — Ну… — Дазай опустил глаза и, пряча улыбку, отвернулся в сторону. — Поцеловались. Немного. На лице Чуи тут же расцвела победная улыбка — довольная, словно ему вручили награду за роль лучшей свахи. Он заёрзал, едва не подпрыгнув на месте. — Правда?! — рявкнул он прямо над ухом Осаму, отчего тот вздрогнул. — И как оно? — Ой, всё, отстань! — тот резко дёрнул плечом, отчаянно пряча вспыхнувшее краской смущения лицо. — Потом. Поговорим потом, ладно? Накахара так и не успел ответить, поскольку в зал вошёл судья в чёрной мантии, за ним — прокурор Ода Сакуноске с аккуратно собранными папками, и конвоиры, ведущие Такеши. Отчим был в серой тюремной робе с номером на левой стороне груди; руки его стягивали холодные наручники. Он держал голову опущенной, но едва оказавшись у скамьи подсудимых, поднял и встретился взглядом с Осаму. Дазай вздрогнул. В одно мгновение в груди столкнулись два чувства — страх, обволакивающий сердце, и острое, почти сладкое ощущение предвкушения. Осаму боялся, что приговор окажется слишком мягким, что суд не примет всерьёз его боль, и тогда Сайо выйдет на свободу, вновь улыбаясь своей гнилой улыбкой. Но вместе с тем внутри билось восторженное, отчаянное чувство — эйфория от того, что момент расплаты наконец настал, и тот, кто отравил его юность, не сможет больше прятаться за маской «опекуна». Судья занял своё место на трибунале, остальные участники расселись по местам. В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и тихими шагами конвоя. — Судебное заседание касательно дела Сайо Такеши. Прокурор, пожалуйста, зачитайте обвинения. Ода Сакуноске встал и размеренным, уверенным голосом зачитал обвинение: — Подозреваемый Сайо Такеши обвиняется в нанесении побоев лёгкой степени, сексуальное насилие, совершённое над несовершеннолетним, злоупотребление родительской властью. Потерпевший — Осаму Дазай. Каждое слово звучало тяжёлым ударом молота, вбитым в зал, и каждый раз Осаму едва заметно вздрагивал. Его собственное имя, произнесённое прокурором как «потерпевший», словно вырывалось из прошлого — того самого, которое он пытался забыть. — Подсудимый, признаёте ли вы себя виновным? — обратился судья. Такеши резко поднял голову, бросив гневный взгляд на Дазая, и ответил низко, почти рыча: — Нет. Этот ответ будто вонзил иглу в сердце. Пальцы Осаму дрогнули, он машинально зажал в руках маленький кулон-крабика на цепочке — единственную вещь, которая помогала ему сохранять хоть какое-то спокойствие. Под невысоким столом, за которым плечом к плечу сидели Осаму, Фёдор и их адвокат — Сакагучи Анго, случилось движение, настолько осторожное и скрытое, что сперва Дазай решил, будто ему просто показалось. Но уже через секунду он почувствовал: к нему пробралась чужая ладонь, уверенно, но в то же время мягко нащупав его пальцы. Осаму едва заметно дёрнулся, сердце предательски подпрыгнуло в груди, а дыхание сбилось на мгновение. Он опустил взгляд вниз и, уловив знакомое тепло, сразу узнал этот жест. Длинные, изящные пальцы Фёдора скользнули между его, переплелись с ними так естественно, словно это было задумано заранее. Прикосновение было не демонстративным, а тихим, чуть ли не интимным — как тайный обет поддержки, скрытый от чужих глаз. Дазай выдохнул, не заметив, как с его губ сорвался лёгкий, почти облегчённый вздох. Сжатие руки оказалось удивительно крепким для такой тонкой кисти, будто Фёдор хотел передать ему всё: спокойствие, уверенность, защиту. Далее прокурор начал предоставление доказательств. На стол судей легли медицинские заключения, где были зафиксированы побои и ссадины. Затем — распечатки фотографий и заключения специалистов. Зал замер, когда прокурор включил аудиозапись, из которой выплеснулся пьяный, грубый, насмешливый и бессвязный от количества выпитого алкоголя голос Такеши, где тот сам признавался в содеянном: «— Да было пару раз, знаете… Выебал мелкого в собственной комнате, пока мать его дрыхла. Он парнишка хлипкий, ничего сделать не мог, да и сейчас не может. На девчонку похож, вот я и не сдержался. Но он умничка: не кричал, брыкался слегка, но в итоге мамашке не сказал. Однако задница у него маленькая, узкая, ух! Ещё и плакал так, тихонько, всхлипывал, лучше любых стонов, в общем, трахать его было в одно удовольствие! Особенно в первый год, как мамка его приняла меня в этот дом. Да она вообще спасибо мне сказать… Ик!... Должна, что ее с этим… Ик!... Прицепом принял. Вот! — И сколько ему тогда было? — Хм-м-м, тринадцать вроде… Ик! Ну, мелкий ещё был. Он после меня долго ходить… Ик!... Не мог, что непосредственно вызывало у меня… Ик!... Гордость за свои старания. Хе-хе! Ик!» Зал мгновенно взорвался шумом: возмущённые голоса присутствующих, перешёптывания и тяжёлые вздохи переплелись в единый гул, наполненный негодованием и отвращением. Направленные в сторону Такеши взгляды были полны презрения: кто-то вслух выругался, кто-то резко втянул воздух сквозь зубы. Даже до этого момента безупречно сдержанный адвокат пострадавшего, до последнего сохраняя хладнокровие, позволил себе мимолётную слабость. Нахмурив густые брови и недовольно прищурившись, Анго раздражённо поправил очки и пробормотал себе под нос пару резких, явно непрофессиональных замечаний в адрес подсудимого. Адвокат Такеши сидел с безразличным выражением лица, словно вообще не понимал, какую роль он имел в этом постыдном и явно проигрышном деле. Прокурор Ода Сакуноске не изменил выражения лица — его каменная, почти безэмоциональная маска только подчёркивала серьёзность момента. Словно заранее готовый к подобной реакции, он встал, протянул руку к аппаратуре и чётким движением выключил запись. В зале снова остался только тяжёлый фон человеческого гнева и недоумения. Судья, нахмурившийся от шума и беспорядка, поднял молоток и несколько раз сухо и властно ударил по деревянной поверхности. Гул стих не сразу: ещё несколько голосов пытались спорить или что-то докричать, но каждый новый удар молотка будто вбивал тишину обратно в зал. — Прошу соблюдать порядок. — голос судьи прозвучал твёрдо и резко, отсекая остатки шума. — Иначе слушание будет прервано. Подсудимый, скажете что-то в своё оправдание? — Запись была сделана без согласия моего клиента. — вмешался адвокат Сайо прежде, чем тот начал бы орать какую-то бессмыслицу. — Подсудимого напоили и вытащили из него признание, что тоже зафиксировано на данной аудиозаписи. Прошу принять это к сведению, Ваша Честь. — Готов поспорить с Вами. — строгий голос Сакагучи прокатился по залу эхом и привлёк к себе внимание. — Потерпевший в своих показаниях утверждал, что его опекун уже был пьян, когда ему пришлось сбежать из дома двадцатого ноября, в день, когда запись была сделана. Это также подтверждает его преподаватель, который сделал эту запись позднее. Прошу принять это к сведению, Ваша Честь. — Принято. Не вижу смысла подтверждать подлинность записи. — судья кивнул, и Анго под стук молотка сел на место. — Чё?! — громким басом прогремел голос Такеши. Он бросил полный злобы взгляд на Дазая и на сидящего рядом с ним незнакомца, по крайней мере, Сайо так думал, пока не порылся в обрывках своих пьяных воспоминаний. И тут его осенило. — Так это ты тот ублюдок, который меня напоил и спиздил мои вещи?! — Те вещи принадлежали моему студенту, а не Вам. — сохраняя деловую этику, холодно ответил Достоевский, не отпуская руки Осаму под столом. — Тишина в зале! — молоток снова загромыхал, и Такеши, выплюнув кусок матерной тирады, замолк. — О каких вещах говорит подсудимый? — обратился судья к стороне пострадавшего. — Гитара, учебники, тетради, записной блокнот, две толстовки, две футболки и джинсы, а также кроссовки, принадлежащие пострадавшему. — перечислил Анго, снова поднявшись со своего места. — Все эти вещи по согласию пострадавшего сделавший запись свидетель забрал двадцатого ноября, когда обвиняемый заснул в состоянии алкогольного опьянения. — Принято. Прошу пострадавшего выйти и дать показания касательно сексуального насилия. Внутри у Осаму всё до боли сжалось. Его словно начали душить, когда прозвучала эта просьба, и ему пришлось отпустить руку преподавателя. — Ваша Честь, прошу внести возражение. — вяло сказал адвокат Такеши в попытке хоть как-то вытянуть своего клиента. — Согласно Уголовному кодексу Японии, деяния сексуального характера, даже если бы они имели место, подпадают под сроки давности уголовного преследования. На момент подачи обвинения указанный срок уже истёк. В связи с этим считаю, что рассмотрение данного эпизода в суде недопустимо. — Кажется, мой коллега не очень хорошо знает конституцию. — куда более уверенно, чем государственный адвокат, начал Сакагучи. — Господин Дазай, сколько Вам полных лет? — Девятнадцать. — Вы всё слышали, Ваша Честь, поэтому прошу обратить внимание: в нашем случае речь идёт о тяжком преступлении — принуждении к половому акту с применением насилия и угроз, причём, против несовершеннолетнего. Для таких преступлений в Японии установлен увеличенный срок давности, который начинает исчисляться не с момента совершения деяния, а с того времени, когда потерпевший достигает совершеннолетия и получает возможность самостоятельно заявить о преступлении. Следовательно, закон прямо предусматривает защиту потерпевшего от давления и страхов, которые могли мешать ему заявить о преступлении ранее. — Но потерпевший слишком долго молчал. — продолжил отпираться приставленный к Такеши адвокат. — Это подрывает достоверность его слов. Если травма действительно была настолько серьёзной, то почему он не обратился в полицию сразу же? — Ваша Честь, психологическая природа травмы при сексуальном насилии общеизвестна. — парировал Анго, разнося государственного адвокатишку в пух и прах. — Жертвы зачастую не решаются заявлять о случившемся годами, опасаясь позора, давления общества или угроз со стороны преступника. Судебная практика Японии это учитывает. Более того, у нас есть подтверждающие материалы — показания свидетелей и записи, которые невозможно было бы получить в случае вымышленного обвинения. — Всё это, на мой взгляд, лишь попытка апеллировать к эмоциям при отсутствии чёткой доказательной базы! — попытался отбиться адвокат. — Ошибаетесь. У нас достаточно объективных данных. Закон стоит на защите жертв, а не преступников, которые рассчитывают укрыться за давностью. — Но… — Протест отклоняется. — стук молотка заставил государственного адвоката окончательно замолчать. — Суд принимает доводы стороны потерпевшего. Прошу пострадавшего дать показания. Осаму поднялся со своего места, и в тот же миг ноги словно налились свинцом. Каждый шаг давался тяжело, будто он двигался не по полу, а по зыбучему песку, где любое движение тянет вниз. Воздух в зале казался вязким и душным, напоминая о том, что здесь решается судьба Дазая. Он чувствовал на себе десятки взглядов — прокурора, адвокатов, судейской коллегии, но самый тяжёлый был тот, что исходил с места подсудимого. Осаму усадили в центре зала, чуть в стороне, так, чтобы не пересекаться взглядом с отчимом. Для защиты психики потерпевшего это было правильным решением, но Дазай всё равно ощущал, как Сайо с ненавистью, будто прожигая, буравит глазами его затылок. Стоило лишь закрыть глаза, и в памяти оживало всё то, от чего Осаму столько лет пытался бежать: побои, грязные ругательства и вопли, издевательские насмешки… Ладони вспотели, и пальцы вцепились в край сиденья, словно в единственную опору. — Пострадавший, Вам слово. Дазай негромко прочистил горло, пытаясь хоть немного унять дрожь в голосе, и поднял взгляд на судью — мужчину лет сорока пяти с усталым, но цепким выражением лица. В груди всё сжалось, сердце билось так сильно, что отдавалось гулом в ушах, будто его стук могли услышать все присутствующие. Ладонь крепко, до боли сжимала кулон на груди, словно в этом простом предмете таилась единственная опора и защита. Взгляд судьи был строгим, внимательным, не дающим ни малейшего шанса скрыться или отвести глаза. Осаму чувствовал себя обнажённым перед этим взглядом, будто каждая его мысль и каждая рана — и телесная и душевная, были выставлены напоказ. — Дазай Осаму, Вы обещаете говорить суду правду и только правду? — начал прокурор. — Да. — Вы осознаете, что все ложные показания караются законом? — Да. — Хорошо. Сколько Вам было лет на тот момент, когда начались действия насильственного характера со стороны обвиняемого? — Ну… — он нервно сглотнул. — В первый раз это было в мои тринадцать. — Дазай-сан, не волнуйтесь. — несмотря на всю свою строгость, голос прокурора Одасаку звучал мягко и направляюще. — Можете ли Вы описать, как часто это происходило? Я имею в виду сексуальное насилие. — Я, если честно, не считал. До смерти матери он делал это совершенно спонтанно, когда напьется, или же поссорится с мамой. И всегда ночью, когда она спала. Она часто принимала снотворное ввиду нарушения сна, поэтому спала очень крепко после этого. — Как часто подсудимый приходил домой в состоянии алкогольного опьянения, или ссорился с Вашей матерью? — Пил каждый день, а с матерью ссорился по нескольку раз в неделю. — Можно ли из этого сделать вывод, что регулярность насильственных действий сексуального характера над Вами была примерно от двух раз в неделю? — Да, два и больше, наверное… По залу прокатились сдержанные, но явственные женские вздохи, сразу за ними послышался низкий ропот, будто сотни пчёл одновременно загудели в тесном улье. На Такеши обрушились тяжёлые взгляды, в которых смешались осуждение и откровенное презрение. Несколько женщин украдкой бросали взгляд на Осаму: кто-то сжал губы, кто-то едва заметно покачал головой, и в этих жестах читалось не только сочувствие, но и горечь от услышанного. Эти люди словно пытались поддержать его молчаливо — взглядом, который говорил больше любых слов, и в то же время не могли скрыть своего негодования и отвращения к человеку, сидящему на скамье подсудимых. — Прошу соблюдать порядок в зале суда. — голос судьи прогремел тяжёлым басом, и стук молотка утихомирил гул голосов. — Прокурор Ода-сан, продолжайте. Сакуноске кивнул и вновь обратился к Дазаю: — Как долго длились все эти действия со стороны подсудимого? — После смерти мамы изнасилований стало значительно меньше. — голос Осаму постепенно набирал уверенность. — Поскольку Такеши устроился на работу, чтобы обеспечивать себя выпивкой, а я в скором времени поступил в университет. Но изнасилвоания… Не прекратились насовсем. При последней моей попытке сбежать, Сайо снова попытался меня изнасиловать. Судебная коллегия начала что-то записывать и переговариваться с судьей, но что именно они говорили, Дазай не услышал. Прокурор продолжил свой допрос: — Получали ли Вы телесные повреждения? Если да, то какие именно? — Я не сильно разбираюсь в тяжести повреждений, но избивал он меня всем, что видел: и металлической пылесосной трубой, и кулаками, и посудой. Иногда он хватался и за нож. У меня шрам на бедре остался… — Скажите, повлияли ли изнасилования и побои на вашу успеваемость, состояние общего физического и психического здоровья, а также коммуникативность? — Я как-то не заметил, если честно. Меня никогда не интересовали близкие взаимоотношения с девушками в старшей школе, да в и университете, если конечно этот фактор можно считать последствием всего произошедшего. Я никогда не рассказывал никому о действиях Такеши. Первым узнал мой друг, когда я однажды ночью ему позвонил, после очередного… — Осаму запнулся, переваривая болезненные чувства от воспоминаний. — Раза. — Я Вас понял. Вы подтверждаете, что на записи голос вашего отчима? — Да. — Вы в курсе, при каких обстоятельствах эта запись была сделана? — Исходя из того, что мне рассказали, Такеши был пьян и сам всё рассказал. — Вы узнали о её существовании сразу, или позже? — В ночь, когда была сделана запись. — Хорошо. Почему Вы решили дать показания именно сейчас? — Честно говоря, я бы и не дал бы их никогда, если бы господин Достоевский не сделал записи и не отвёл меня в полицию после последнего избиения. Элементарно потому, что мне бы никто не поверил, что меня, парня, насилует отчим. Мол, он же опекун, работает и обеспечивает, а я наговариваю, типа того. — Я Вас понял. Испытывали ли Вы страх перед отчимом? — Да. Постоянно. Я старался появляться дома позже, чтобы он уже спал, и я мог спокойно выполнить домашнее задание. — Последний вопрос: есть ли у вас опасения за собственную безопасность после процесса? — Смотря, какой приговор вынесет суд, но в целом да. Я понимаю, что если приговор будет смягчающим, то Такеши не оставит в покое ни меня, ни мое окружение. — На этом всё, можете быть свободны. Попрошу встать перед судом господина Накахару. Осаму чувствовал, как сердце колотится так, что кажется, его слышит весь зал. Хотелось убежать, спрятаться, но вместо этого он медленно вернулся на своё место, а Чуя снова положил ладонь на его плечо — едва заметно, чтобы поддержать. Накахара давал показания твёрдо, не скупясь на колкие выражения в сторону Такеши, с резкой ясностью, будто каждое произнесенное им слово било подсудимого по самым уязвимым местам, оставляя мало шансов на сомнение или уклонение. Интонация Чуи не дрогнула ни разу, голос был ровным, но в каждом ударе фразы чувствовалась напряжённая энергия, готовая разорвать любую попытку оправдания. Он будто шаг за шагом раскладывал события по полочкам, показывая, что каждое его наблюдение и каждое воспоминание тщательно проверены и не подлежат сомнению. Фёдор, в свою очередь, говорил спокойно, ровно, с почти академической точностью, словно фиксировал факты на бумаге. Но именно эта безупречная хладнокровность делала его слова опасными и весомыми. В его голосе не было ни излишней эмоциональности, ни раздражения — только спокойная уверенность, которая внушала чувство неизбежности. Каждый аргумент казался осколком, который врезался в сознание слушателей, не оставляя пространства для сомнений. Вкупе их выступления создавали эффект двойного давления: резкость Чуи будоражила, а холодный расчёт Фёдора заставлял сердце подсудимого биться быстрее, ощущать собственную уязвимость и понимание того, что никакая ложь больше не спасёт. В зале суда эта контрастная динамика ощущалась всеми, кто присутствовал: нервно мечущийся взгляд подсудимого, затаившие дыхание присутствующие и сдержанная речь адвокатов, которые обменивались оценочными взглядами. Каждый миг, каждая пауза в речи Чуи или Фёдора создавали напряжение, которое висело в воздухе и давило на всех присутствующих, делая их показания почти неоспоримыми. Допрос подсудимого оказался тяжёлым. Прокурор шагнул вперёд, раскладывая бумаги на столе, и заговорил ровным, но уверенным голосом. — Подсудимый Сайо Такеши, признаёте ли Вы, что именно Ваш голос звучит на представленной аудиозаписи? — Это монтаж. — хрипло бросил тот, опустив глаза. — Кто угодно мог такую ерунду слепить. — Значит, Вы утверждаете, что жертва и свидетели сознательно подделали доказательство? — Он всё выдумал. — Сайо коротко кивнул в сторону Осаму. — Хотел меня чудовищем выставить. Ну, да… По залу пронёсся глухой шорох. Прокурор даже не моргнул. — Уточните, зачем, по-Вашему, господину Дазаю придумывать историю, которая подтверждается медицинскими справками и показаниями свидетелей? Адвокат подсудимого, поднявшись с места, вмешался: — Ваша Честь, прошу учитывать, что в момент предполагаемых событий очевидцев не было. Нет ни одного прямого доказательства, что обвиняемый наносил телесные повреждения. Судья кивнул, отметив замечание, но прокурор спокойно продолжил: — Подсудимый, объясните тогда, откуда взялись синяки и переломы у потерпевшего? Почему его мать обращалась за медицинской помощью именно в те дни, когда, по его словам, происходили избиения? Такеши сжал кулаки и буркнул: — Он сам падал. Спотыкался. — Каждый раз? — прокурор поднял бровь и протянул судье копию медицинского заключения. — На протяжении нескольких лет? Государственный адвокат вновь попытался смягчить ситуацию: — Возможно, речь идёт о несчастных случаях. Мы не можем утверждать обратное на сто процентов. Но каждое его слово рассыпалось о факты. Прокурор шаг за шагом подводил линию допроса обратно к записи и показаниям Осаму, не оставляя Такеши ни единой лазейки. Заседание тянулось мучительно долго. Каждый вопрос, каждая фраза прокурора или адвоката звучали так, будто растягивали время, делаля его вязким и тяжёлым. В зале царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом стула, перелистыванием страниц и глухим кашлем кого-то из присутствующих. Осаму сидел, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели, а ногти врезались в кожу. Казалось, даже воздух стал гуще и тяжелее. И вот, наконец, прозвучали слова, от которых сердце Дазая вздрогнуло: — Суд удаляется на совещание. Эти несколько минут стали самыми длинными в жизни. Осаму не чувствовал ног — они будто приросли к полу. Руки мелко дрожали, поэтому он пытался скрыть тремор, убрав их под стол на колени. Когда судьи вернулись, зал застыл. Все взгляды устремились вперёд. — Подсудимый Сайо Такеши признан виновным по всем пунктам обвинения, — голос судьи был ровным, но для Осаму эти слова прозвучали как гром. — Приговор: лишение свободы сроком на тринадцать лет в исправительном учреждении строгого режима. В груди что-то сорвалось. Это было похоже на резкий вдох после долгого пребывания под водой. Чья-то рука легла на плечо, и он вздрогнул. Это был Чуя — его хватка была крепкой, уверенной, словно он пытался передать другу часть своей силы. С другой стороны Фёдор коротко кивнул адвокату Сакагучи, его спокойный взгляд будто закреплял реальность происходящего: всё кончено. Зал гулко зашумел, словно единым дыханием. Люди переговаривались вполголоса, кто-то недовольно качал головой, кто-то прикрывал рот ладонью, тяжело вздыхая. В этом шуме слышалось всё: злость, недоумение, усталость и даже горечь чужой боли. Такеши подняли с места двое конвоиров. Железо наручников звякнуло о цепи, и он, опустив голову, двинулся к выходу. Шёл, не сопротивляясь, будто смирился с приговором, но в его походке чувствовалась затаённая ярость. Стоило Сайо пройти мимо Осаму, он резко дёрнул руками, заставив охранников остановиться. Лицо перекосило от ненависти, глаза метали искры. — Будь ты проклят, чертов недоносок! — выдохнул он сипло, срываясь на злобный шёпот. — Когда я выйду… Он не успел договорить. Конвоиры резко дёрнули его за руки, заставляя двигаться дальше. Голос оборвался, растворяясь в гуле зала. — Ты никогда не выйдешь. — холодно произнёс Дазай. Слова слетели с его губ почти автоматически, но за ними стояла вся тяжесть прожитых лет. Он чувствовал, как огромный камень сорвался с души, рассыпавшись в прах. Внутри, наконец, воцарилось то самое ощущение свободы, которого он так ждал: круг насилия и страха разорван, кошмар обрублен у корня. Трижды прозвучал молоточек судьи, возвращая порядок. Зал постепенно стих, но Осаму почти ничего не слышал. Он сидел в полупрострации, чувствуя, как напряжение покидает тело, оставляя только изможденность. Ему хотелось лишь одного: лечь и уснуть – без снов, без воспоминаний, без того, чтобы каждый шорох пробуждал его и снова толкал в пучину паники. Мысли текли сонно, и Дазай даже не заметил, как позволил себе слабость: голова слегка склонилась на плечо Фёдора. Тёплое и надёжное присутствие рядом будто подхватило его, давая понять, что теперь можно выдохнуть. Чужая рука мягко коснулась его каштановых прядей, слегка поправляя. — Осаму, пойдём. — тихий размеренный голос Достоевского пробудил, и пришлось подняться с места и направиться к выходу. Для Такеши уже все было кончено. Его увели, а на его место, как успел краем глаза заметить Осаму, вели другого подсудимого – тоже в тюремной робе. Этот жилистый тощий мужик неопределенных лет, на лице которого было написано злоупотребление алкоголем в больших количествах, как-то нехорошо зыркнул в сторону Чуи, пересекаясь с ним взглядом. Накахара тут же отвернулся и ускорил шаг. Дазаю отчего-то показалось, что он уже где-то видел неприятного на вид арестанта, однако не мог понять, что именно указывало на то, что они однажды могли встретиться. В одном он был уверен: именно что-то в лице мужчины было смутно знакомым, несмотря на отросшую щетину того, мимические морщины, глубоко врезавшиеся в черты и искажающие их в застывшее недовольство, и тронутые сединой волосы, непослушно торчащие иголками. Осаму даже приостановился, силясь вспомнить, где и при каких обстоятельствах мог видеть этого персонажа, но Чуя схватил за руку и потащил в коридор, бросив на ходу: «Не пялься ты так на него!». Когда они уже вышли в просторный холл с проходной и турникетами, Дазай перебирал в памяти пьяниц, которых видел в окружении Такеши. Таковых было немного, да и те спитые физиономии в памяти особо не отпечатались. — Ты чего там завис и таращился?! — сердито спросил Накахара, как будто на всякий случай оглянувшись. — Ну... так, ерунда. Упорно казалось, что я этого мужика уже где-то видел. И ты тоже? Заметил, что ты вперед рванул, когда вы с ним зыркнули друг на друга. Чуя снова оглянулся, затем вздохнул и, снизив голос почти до шепота, ответил с явным нежеланием: — Можно сказать, ты прав. Давай лучше не здесь. И, если честно, я не очень хочу об этом говорить. Но тебе, так и быть, как лучшему другу, расскажу в общих чертах. — он похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли пачка сигарет. В глазах Дазая блеснуло любопытство, и он повернулся к подошедшим Фёдору и адвокату. — Вы не против, если мы с Чуей немного прогуляемся? — обратился Осаму к преподавателю. — Иди, чего спрашиваешь? — Достоевский коротко улыбнулся, протягивая связку запасных ключей и две сигареты. — Спасибо! Подхватив ключи и сигареты, Дазай взял лучшего друга под руку и вывел из здания суда. Прохладный декабрьский воздух обдавал лицо и сдувал последние крошки той тяжести, что висела столько лет. — М-даа, льет пипец. Может, в кафе какое пойдем? — Накахара подкурил сигарету себе и чиркнул зажигалкой у сигареты Осаму. — Можем к Сигме заскочить, или в другое местечко? — тот сделал первую затяжку, слегка закашлявшись. Зажав сигарету губами, Чуя оглянулся, ориентировочно прикидывая местность, и натянул кожаные перчатки. — Тут неподалёку есть неплохая чайная, куда мы часто ходим с сестрой. — он повернулся к Дазаю, делая затяжку и выдыхая дым в сторону. — Идём? Осаму без лишних слов согласился и пошёл следом, лавируя между магазинчиками и узкими переулками. Городская суета постепенно стихала, уступая место тихим кварталам, где в воздухе пахло выпечкой и пряными специями. Вскоре они остановились у скромной чайной с деревянной вывеской, от которой веяло домашним уютом. Внутри оказалось тесно, но очень по-домашнему. Потолочные балки тёмного дерева, приглушённый свет жёлтых ламп и запахи самых разных чаёв создавали атмосферу тепла и спокойствия. Воздух был наполнен терпкостью жасмина, лёгкой горчинкой пуэра и сладкими нотами каркаде. Чуя уверенно выбрал столик в углу, подальше от входа, где шум улицы почти не проникал. Деревянная мебель была простая, но удобная: стол, чуть потёртые стулья и бордовая скатерть с вышитым узором. Осаму устроился напротив, облокотившись на край стола и краем глаза разглядывая витрину с аккуратно выставленными баночками чая. Юная официантка, в светлом фартуке поверх платья, поставила перед ними прозрачные стаканы с водой и долькой лимона. На подносе — меню с тиснением, чуть пахнущее бумагой и чаем. — Ну, давай посмотрим, что у них тут. — пробормотал Чуя, перелистывая страницы, а Дазай, лениво взяв стакан, наблюдал за тем, как в воде медленно всплывают пузырьки. — Тут есть ванильно-вишнёвый чай и банановые роллы. — Накахара поднял глаза на друга. — Возьмём? Осаму отвлёкся от своих мыслей и от того, как долька лимона лениво покачивалась в стакане, отражая свет лампочки. Он посмотрел на Чую и едва заметно кивнул. Когда официантка записала их заказ и отошла, Накахара, словно выждав момент, чуть наклонился вперёд. Его локти опёрлись о колени, а пальцы нервно крутили кольцо на указательном пальце. — Тот мужик, которого мы видели, — заговорил он тихо, будто боялся, что их могут подслушать, — это отец Тачихары. Слова повисли в воздухе тяжелее, чем ожидалось. Осаму рефлекторно вскинул брови, отставил стакан с водой и выпрямился, будто пытаясь прочитать в лице друга, не шутка ли это. — Серьёзно? — его голос прозвучал глухо и чуть тише обычного. Чуя лишь коротко кивнул, взгляд его оставался прикованным к кольцу, которое он всё ещё крутил, избегая смотреть прямо на Осаму. — Да, там долгая история, — начал Чуя, облокотившись на стол. — У Тачихары отец не лучше твоего отчима. Правда, до него он никогда не домогался, насколько я знаю. Учитывая, что Тачи военку прошел, тот сухарь вряд ли бы к нему полезть рискнул. — Тоже пил? — осторожно уточнил Осаму. Он, конечно, был в курсе, что отец Мичизу с тягой к алкоголю, но не думал, что все настолько плохо. — Ага. — коротко кивнул Накахара. — Только он еще и игроман. Влез в долги. И не просто влез, а задолжал крупную сумму уличным бандитам. В итоге те пришли долг выбивать — с Тачихары. С его папаши понятно, что взять нечего. Он замолчал, когда официантка вернулась с их заказом. Она ловко поставила на стол чайничек с дымящимся напитком, две узкие пиалы и тарелку с десертом. Парни синхронно кивнули, поблагодарив, и официантка, улыбнувшись, оставила их одних. — Поэтому Тачихаре пришлось устроиться на подработку. — продолжил Чуя, аккуратно разливая чай. — Не знаю точно, где именно. Вроде бы сейчас охранником где-то работает. — И на какую же сумму его отец задолжал? — Осаму взял чашку, осторожно подул на тёмно-рубиновую жидкость и сделал первый глоток. Лёгкая кислинка вишни и мягкий оттенок ванили разлились теплом по горлу, чуть обжигая кончик языка. — Около миллиона йен. — бросил Чуя. — Нихрена себе! — вырвалось у Дазая, и он тут же опешил, оглянувшись на других посетителей. Уже тише добавил: — Это же охренеть какая сумма. — Я тоже офигел, когда узнал. — тот откинулся на спинку стула и сделал глоток. Горечь напитка заставила его слегка нахмуриться. — Но я быстро всё закрыл. Помог Тачи погасить долги его отца из собственных сбережений. Осаму чуть не поперхнулся чаем. Он замер с чашкой в руках. — Подожди… ты серьёзно? Накахара лишь пожал плечами, словно говорил о чём-то обыденном. Осаму замер, глядя на него так, словно перед ним вдруг сидел не друг-озорник, а кто-то совсем иной — взрослый, ответственный и опасно смелый. — Ты… охренеть, Чу. — выдохнул он, всё ещё не веря услышанному. — Миллион йен… — Девятьсот двадцать четыре тысячи, если быть точнее. И не всю сумму. Тачи часть закрыл со своей зарплаты и стипендии. Немного, но сколько средства позволяли. — Накахара усмехнулся, крутанув чашку на блюдце. — Ты что, совсем с катушек съехал?! Это же не шутки. — А что мне оставалось? Смотреть, как Тачи порежут те гондоны? Если что, ему угрожали, поставив сроки. Тот шрам у него под пластырем… Я до последнего думал, что Тачи для понта этот пластырь тягает. Те ублюдки, что б ты понимал, за каждый просрок пригрозили отрезать по пальцу, а шрам этот оставили, намекнув, что лучше не затягивать с выплатами. Если бы то же самое произошло с тобой, я аналогично бы помог, не раздумывая. Дазай сделал ещё глоток чая, и в груди у него будто что-то сжалось. Он никогда не видел в Чуе эту сторону — готовность поставить на кон всё, лишь бы помочь. Бесшабашность друга всегда казалась ему просто бравадой, маской дерзкого подростка. Но сейчас он понял, что за этой дерзостью скрывалось что-то большее: настоящая преданность и умение брать на себя чужую боль. Он опустил взгляд в чашку, наблюдая, как по её поверхности колышется красноватый чай. Ему вдруг стало немного стыдно за собственные мысли о побеге, за привычку уходить от проблем, пока Чуя, напротив, врывался в них с голыми руками и вытаскивал тех, кому было хуже. — Ты сумасшедший. — тихо сказал он, но в голосе не было осуждения. Там слышалось восхищение. Чуя поднял глаза и ухмыльнулся, явно поймав этот оттенок в голосе друга. — Ну а ты думал, что я просто красивый и крутой купидон? Осаму цокнул языком и закатил глаза: — Тоже мне, сваха. Накахара захихикал в ответ, и на несколько мгновений между ними воцарилась тишина. Дазай задумчиво водил пальцем по краю чашки, наблюдая, как чай внутри слегка колышется. В голове всё ещё вертелись слова Чуи про сумму в девятьсот с чем-то тысяч. Даже для него, человека привыкшего к странностям и необычным суммам, это звучало безумно. А ведь Тачихара сейчас вряд ли может дать что-то взамен, что-то реальное, в знак благодарности за столь крупную помощь. Он, конечно, помогает Чуе по мере сил — передаёт конспекты, когда тот болеет, выручает по мелочам… Вот только взгляд Мичизу в сторону Чуи, который Осаму успел уловить, явно был не только дружеским жестом, как показалось. Конечно, рановато судить человека по нескольким коротким взглядам и мимолётным проявлениям элементарной человечности, особенно если почти не знаешь его. И всё же что-то не давало Дазаю покоя. Внутри него тихо тлела догадка: у Тачихары есть нечто большее к Накахаре, что не поддаётся прямым словам, но ощущается всем нутром. Он, наверное, ещё долго бы копался в этих раздумьях, если бы Чуя не вскрикнул: — Ого, нихрена себе! Я и забыл! — он ткнул экран телефона Дазаю в лицо, отчего тот инстинктивно зажмурился. — «Мимик» выступает в Токио на этих выходных! Проморгавшись, Осаму смог, наконец, разглядеть баннер на сайте: какие-то типы в берцах и балахонах на фоне полыхающей военной техники, сверху название группы, ниже по краям дата, время и место проведения концерта. Он помнил, что Накахара мельком упоминал «Мимик» раньше, когда делал какие-то там предзаказы на мерч с этой группой, но восторженный лепет друга тогда перескакивал с темы на тему, и ничего толком не откладывалось в памяти. Однако, в голову Осаму неожиданно пришла идея. Он прекрасно понимал, что Чуя не оставит Тачихару в покое после его недавнего жеста помощи. К тому же, Гин как-то упоминала, что Мичизу тоже от этого «Мимика» в восторге. Значит… — Ништяк. А не хотел бы позвать Тачихару на концерт? — поинтересовался он, дотянувшись палочками до десерта и осторожно пробуя. — Я мельком от Гин слышал, что ему «Мимик» тоже нравится. — А?! — Чуя быстро убрал телефон в карман и уставился на друга. — Да, я в курсе, но у него сейчас и так достаточно проблем. Я понятия не имел, что его папаша срок мотать собирается… — Думаю, это будет неплохой повод отвлечься. — вставил Дазай, делая глоток чая. — Твой Ацуши, скорее, треснет как хрусталь от криков вокалиста, чем доживёт до конца концерта. Накахара нервно постучал пальцами по колену. Осаму был прав. Ацуши не разделял его вкусов относительно тяжёлого рока и ужастиков, предпочитая спокойный джаз и скучные оперы. С Тачихарой, наоборот, было куда больше общих интересов, и даже закрадывалась лёгкая зависть к Гин: Мичизу мог проводить с ней досуг гораздо веселее и ярче, чем кто-либо другой. Чуя промолчал, всё также постукивая пальцами по колену. Дазай, не дожидаясь ответа, добавил чуть мягче: — Мне кажется, он к тебе относится… ну, особенным образом. Видно со стороны. — Да ну тебя! — Накахара хмыкнул и откинулся на спинку стула. — Фигню не неси. Ничего там особенного нет. — Ага, расскажи это кому-нибудь другому. — парировал Осаму, чуть поддразнивая. — Взгляд у него каждый раз такой, будто мир крутится вокруг тебя. — Кто бы говорил. — Накахара усмехнулся. — У самого-то от одного взгляда на препода подкашиваются ножки, как у малолетки при виде старшеклассника. — Ой, всё, заткнись! — Дазай пнул его по ноге под столом, отчего Накахара показушно визгнул. — Всё-всё, ладно. — он выдохнул и скрестил руки на груди. — Я подумаю над тем, чтобы вытянуть Тачихару на концерт.

***

Чуя долго думал о том, что нужно позвать на концерт Тачихару и заодно поблагодарить за то, что не оставил Дазая в беде. Блок сигарет был самой малостью, и вообще не солидно как-то. Да и сам Накахара, поддавшись уже после того, как сдал Дазая из рук в руки Фёдору в тот вечер, провалился в ностальгию о первом курсе, когда с Мичизу общался первые несколько месяцев довольно часто и вне курилки. Он понял, что даже скучает по тому прежнему общению, которое сейчас почти прекратилось. Концерт известной в Японии группы «Мимик», составляли которую сплошь европейцы, нашедшие приют в холодной обители Хоккайдо, был весьма кстати. Что сам Чуя, что Тачихара от этой группы фанатели. Музыканты из Европы и, тем более, из США в Японии выступали довольно редко, а вполне себе европейский «Мимик» считался именно японской группой, что понятно, безо всякой мировой известности. Так что Накахара забронировал еще за несколько месяцев, на всякий случай, два билета в клуб. Мичизу уж точно не посмеет отказаться. Поэтому Накахара сразу после того, как провёл Дазая домой, написал ему, сбросив ссылку на анонс мероприятия с выступлением «Мимика» в клубе с мрачным названием «Лаборатория-731». Тачихара ответил на сообщение смайликами, один из которых таращил глаза-сердечки, а у второго взрывался мозг. Эта забавная привычка использовать смайлики Чую всегда веселила, потому что он и сам ими грешил. Но Тачихара использовал их в переписке только с ним, ну и еще с Гин. Подождав немного, Чуя решил позвонить. На вызов друг ответил мгновенно, но явно был занят: — Чу, здарова! — затем заорал кому-то, — Бля, что ты её прешь, как мешок с говном! Нежно надо и осторожно, идиот! Да, туда и как хрустальную положи! Я тебе руки вырву и в жопу засуну, если хоть царапину на этой малышке увижу!!! Чуя не удержался от смеха, а Мичизу вернулся на линию. — Извини, я на работе, рукожопов гоняю. Задолбали, ничего сделать не могут нормально! Видел про «Мимик», ага! — затем послышался вздох глубокого сожаления. — Чу, я от счастья бы сдох, чтобы туда попасть, и деньги бы потом вернул за билет, без базара. Но это… — Какие еще деньги! Я тебя зову сессию отметить и очухаться от нее. Так что никаких отмазок. — отрезал Накахара. — Слушай, я правда очень хочу, но… На линии снова послышался грохот, затем звук крепкой затрещины и ор Тачихары: — Долбоеб!!! Если отвалится хоть одна деталь, сам платить будешь! Я все зафиксировал! Да где вас таких понабрали, мать вашу?! — затем прокашлялся и снизил голос до нормального. — Чу, извини, но я правда не смогу. Я работаю, на сутки выхожу. — Ну хоть раз можешь поменяться сменой? — Чуя не собирался сдаваться, но вот ответ про работу не выглядел отмазкой, и напирать уже не хотелось. Конечно, вопрос про поменяться сменой был скорее из настойчивости. Накахара и сам знал, что Мичизу никогда этого не сделает. За полную смену в Новый Год платили вдвое больше, и он вряд ли откажется от такой возможности, и без того находясь в тяжелом финансовом положении. — Я бы очень хотел, но не могу. Из всех только я, ну… — он нервно сглотнул, и Чуя даже уловил легкую дрожь в его голосе. — Я один без семьи и родственников, понимаешь? Накахара понял, что проиграл в пух и прах. Тут уже спорить было нельзя и даже нехорошо. Безусловно, на работе Мичизу будет и то не так тоскливо, как в одинокой холодной квартире, куда пришлось бы вернуться после концерта, а до него либо шататься где-то, либо в одиночестве сидеть, убивая время. Чуя невольно вспомнил, как видел отца Тачихары в зале суда, и это тоже оставляло тяжелый осадок. Так что лучше не уговаривать дальше, хотя было безумно обидно. Ужасно хотелось поностальгировать, как в те веселые времена в начале первого курса, а тут всё накрылось. — Я тебя понял. Давить не буду. Только не упарывайся там и хоть отоспись, а то на зомбака похож уже. — Ахаха, спасибо за заботу. И не переживай, если эти идиоты меня загонят в могилу своей тупостью, я восстану и угандоню их всех. – затем голос Тачихары вдруг сделался непривычно мягким, с какой-то теплотой. — Правда, спасибо. Была бы возможность, я бы душу продал, чтобы снова потусить с тобой, как раньше. Но у меня обстоятельства кое-какие надавили, приходится вкалывать. — Не расскажешь? — Папаша в СИЗО загремел. Порезал кого-то по пьяни. Да мне насрать, спокойнее жить будет, когда присядет. Только жить надо на что-то, а он и так всю свою зарплату пропивал, и мою стипуху ухитрялся находить и тырить, пока я ему в жбан не дал. Ну вот такие дела. Я не ною, не подумай. Просто бабки ща очень нужны… Спасибо, что принимаешь это с пониманием. Не обижаешься, надеюсь? — Нет, конечно. — Чуя даже замялся от таких новостей, не упомянув, что застал его отца в зале суда. Тачихару было по-человечески жалко. Теперь ему мотаться между квартирой и больницей, да еще тюрьмой в придачу. Хотя, сомнительно, что он папаше после всего повезет передачу в места не столь отдаленные. — Ты что после работы делаешь сегодня? — Я скоро смену сдам, задержался просто, а завтра на сутки уже, и так все праздники полные смены. — голос Мичизу снова дрогнул и стал чуть тише. – Ты хотел бы словиться? — Хотел к тебе зарулить, ну или с работы словить, могли бы и у тебя позависать. — понимающе ответил Накахара. — Можешь подъехать часиков в девять. Пива взять? — Да, бери на своё усмотрение.

***

Осаму снова сидел на скамье потерпевших в зале суда. Но всё было не так. Пространство вытянулось, словно бесконечный коридор, обшитый тёмным деревом. Воздух стоял густой, спертый, пахнущий сыростью и железом. В этом зале не было ни прокурора, ни адвоката, ни свидетелей. Даже судья отсутствовал. Только он один, прикованный к скамье, и гулкая тишина, где каждый его вдох отдавался эхом. Дверь скрипнула. Долгий, нарочито затяжной звук, словно кто-то смаковал момент появления. На пороге — Такеши. Лицо в полумраке, глаза блестят мерзким огоньком. На нём та же тюремная роба, но на запястьях нет наручников. Он шёл медленно, ноги выбивали ритм по деревянному полу, и этот ритм будто бил Осаму прямо в грудь. Он хотел встать, сбежать, но тело оказалось чужим. Ноги приросли к полу, руки — к скамье. Как будто его самого распяли в этом зале. И тогда Сайо заговорил. Голос был не его — он растекался многоголосьем: то глухим басом, то резким шёпотом, и каждое слово будто шло от стен, пола, потолка. — Ты думал, всё закончилось? — медленно, сдавленно, вкрадчиво. — Думал, что я исчез? Дазай сглотнул, горло сжало спазмом. Слова застряли внутри, как комья земли. — Нет, гадёныш, — шаги приближались. — Я в тебе. Я — твоё дыхание, твои руки, твоя тень. Ты никогда не вырвешься. Свет в зале мерк, одна за другой гасли лампы. Оставалось только мутное пятно, освещавшее Осаму, — будто весь мир сузился до этого проклятого места. Такеши остановился напротив. Его лицо исказилось в судороге, будто маска плавилась. На миг оно стало чужим: прокурорским, потом — Фёдора, потом — Чуи. И все они смотрели одинаково холодно и отрешённо, как судьи, а не как близкие. Пальцы отчима легли на его горло. Давление было невыносимым. Лёгкие начали рваться изнутри, каждый вдох — словно огонь, каждая попытка крикнуть — только сдавленный хрип. — Будь ты проклят! — последнее, что он услышал, прежде чем свет вспыхнул так резко, что мир разлетелся на осколки. Осаму рывком очнулся. Комната. Темнота. Но в груди всё ещё давило, будто пальцы отчима не отпустили его до конца. Сердце колотилось неровно, в висках стоял гул. Тело взмокло, тонкая ткань пижамы прилипла к спине. В ногах зашевелился Родион с обиженным мяуканьем, по всей видимости недовольный тем, что его сон потревожили резкими движениями. За спиной со стороны спальни донёсся тихий шорох, будто осторожный шелест ткани, и шаги — лёгкие, но в ночной тишине отдающиеся особенно отчётливо. Осаму резко обернулся, всё ещё дрожа от сна. В полумраке проступил худой, вытянутый силуэт. — Осаму… — голос Фёдора был глухим, но мягким, словно опасался резким словом ранить. — Тебе снова приснился кошмар? Дазай не сразу смог ответить: горло было сухим, дыхание — сбивчивым. Он только кивнул, откинувшись на подушки. Практически наощупь Достоевский нашел диван и бесшумно опустился на край. Осаму чуть отодвинулся, освобождая место, хотя их разделяло расстояние меньше ладони. — Да. — выдавил он после паузы, и собственный голос показался чужим, хриплым, словно выкурил десятки сигарет подряд. Фёдор шумно выдохнул. В полумраке его профиль казался резким, но глаза блестели теплом и тревогой. Последние недели выстраивались в чёткий, болезненный узор: Осаму всё чаще просыпался среди ночи в холодном поту, хватаясь за горло, или сжимая простынь так, что белели пальцы. Фёдор считал минуты, пока дыхание Дазая приходило в норму, и с каждой ночью чувствовал, как его собственное сердце обрастает тяжестью. — Мне лечь с тобой? — спросил он осторожно, будто предлагая нечто запретное. Сердце Осаму ухнуло, как камень в воду. Он неловко сжал одеяло, чувствуя, как жар бросается в уши. После признания Фёдору в чувствах такие простые жесты заботы превращались в мучительную неловкость. Казалось, что каждый шаг навстречу — не забота преподавателя, а отклик на запретную любовь. — Нет… не стоит. Спасибо. — прошептал он, резко ложась на бок и натягивая одеяло до самых ушей, так, будто оно могло спрятать и от чужого взгляда, и от собственных эмоций. Он прикрыл глаза, надеясь, что сможет уснуть. Фёдор едва слышно хмыкнул, и в этом хрипловатом звуке слышалось больше грусти, чем насмешки. Его ладонь, прохладная и осторожная, легла на плечо Дазая. Тот дёрнулся всем телом, но не отстранился, лишь сжал ткань сильнее. Достоевский задумчиво провёл пальцами по тонкой ткани, ощущая дрожь юноши. Внутри зародилось то странное чувство, которое он ненавидел: беспомощность. Он привык управлять ситуацией, находить решение, видеть наперёд. Но здесь… сон за сном, кошмар за кошмаром, и никакие слова не могли погасить страх, который грыз Осаму изнутри. — Утром поищу тебе специалиста, хорошо? — нарушил тишину Фёдор, и Дазай приоткрыл один глаз. — Чуя мне когда-то предлагал посетить психотерапевта. — сонно пробормотал он. — Он знает одного, по его словам хорошего, так как его сестра восстанавливалась когда-то то ли после развода, то ли после какого-то расставания… Фёдор осторожно убрал руку, но задержался ещё на секунду рядом, обдумывая слова Осаму. — Решим этот вопрос утром, ладно? — он поднялся с дивана. — Окей. — Осаму отвернулся к стене. — Спокойной ночи.