Одуванчиковый луг

Осаму бежал сломя голову, даже не пытаясь застегнуть пальто. Сейчас холодно не было — страх окутывал огненной волной, пульсируя в висках. Быстрее, как можно быстрее оттуда. Куда угодно, лишь бы… — Смотри, куда прешь! Дазай чуть не упал, в кого-то больно врезавшись и поморщившись от ора в свой адрес. Он пытался отдышаться, одновременно выдавив: — Изви…ните..кхх-кхх… — Дазай?! — тот, в кого он врезался, продолжал крепко удерживать его, не давая упасть на землю. Осаму сфокусировал взгляд и выдохнул, правда, не ожидая увидеть здесь этого человека. — Тачихара?! Это, я спешил просто… — Стопэ, у тебя вид, как будто тебя гопнуть попытались. Случилось чего? Дазай был знаком с Тачихарой очень поверхностно, разве что замечал этого рыжего на курилке рядом с Чуей, ну и так — по мелочи. Рассказывать кому-то малознакомому вроде него, что произошло, он и не стал бы. Надо было как-то быстро отмазаться и идти дальше. — А ты здесь откуда? — выдохнул Дазай, переводя дыхание и освобождаясь от хватки. — От верблюда. За сигами ходил. И все же, вид у тебя... Если чего случилось, то не ссы и рассказывай. Осаму все еще трясло от пережитого, мозг еле соображал. Даже придумать приличную ложь сейчас не получалось. — Слушай, мне… Надо бы идти. — В таком виде? — Мичизу хмыкнул, вынимая пачку сигарет и предлагая, в первую очередь, Осаму. — На вот, успокоительное. Дазай покорно взял сигарету, хоть и не был курящим человеком, все ещё думая, как отмазаться. Тачихара поднёс к сигарете зажигалку и Осаму, сделав небольшую затяжку, закашлялся, давясь горьким тяжелым дымом, раздирающим грудь, и продолжая трястись, при этом ощущая внимательный взгляд на себе. — Я не мать Тереза, конечно, и без понятия, куда ты там собирался, но хрена с два ты туда пойдешь. Не очень хочется потом Чуе объяснять, почему примерзшую тушку его кореша нашли в подворотне. — А куда идти? — спросил Осаму то ли у Тачихары, то ли у самого себя. — Погнали ко мне. На улице ты долго в своем состоянии не протянешь. — Твои… родители явно будут против. — выдавил из себя Дазай, понимая, что сваливаться на шею почти незнакомому человеку и его родителям еще хуже, чем жить у преподавателя. Мичизу, к его шоку, расхохотался. — Моим, как ты выразился, родителям, на все насрать. Папаша бухает где-то, может, в обезьяннике торчит, а мать в дурке давно. Не ссы, — стены квартиры против не будут. Осаму поежился от такой прямолинейной честности. Выходит, не он один в полном дерьме живет. Удивительно, как этот рыжий гоповатый парень при такой семье и социальном статусе сумел вырваться со дна и поступить в престижный вуз, да еще и на художественный факультет. На художника-дизайнера Тачихара был похож примерно так же, как Такеши на любящего отца. — Ладно, пойдем... Но я ненадолго. — Как скажешь. Но твоё лицо и вот эта вот хрень, — Мичизу указал на стремительно отекающую кисть правой руки Дазая с кровоточащим порезом, — спасибо не скажут. Погнали быстрее, а то жопы отморозим. — добавил он, осторожно придерживая Дазая и замедляя шаг. Осаму и не заметил ни вывиха, ни пореза — видимо, получил все это в довесок, когда упал с лестницы в подъезде. Теперь же переводил взгляд то на идущего рядом Мичизу, то на свою пострадавшую руку. Да и нос, похоже, при ударе Такеши задел, но, к счастью, не сломал… Квартирка на втором этаже данчи (*послевоенные японские «хрущёвки») оказалась маленькой и с такой же угнетающей внутри атмосферой, как и квартира самого Дазая. Та же бедность, та же безысходность рука об руку с отсутствием уюта и хозяйской руки. Но хотя бы тихо и не воняло дешевым алкоголем. Правда, было холодно. Скорее всего, Тачихара старался все проветривать, чтобы не дышать мерзким смрадом перегара от постоянно пьяного отца. — Спасибо. — пробормотал Осаму, снимая обувь в захламленном гэнкане. — Потом благодарить будешь. Давай-ка на кухню сразу. Я ща аптечку достану. Осаму поплелся по коридору, куда ему указали, гадая, какого черта согласился. Мичизу вскоре вернулся с армейской аптечкой, с какой-то несвойственной образу аккуратностью открывая ту и затем ставя чайник и насыпая что-то в чашку. — Чуе я написал, сказал, что ты у меня. Не знаю, куда ты там попал, что тебя так отделали, и ничего выяснять не хочу. Захочешь — сам расскажешь. Осаму уставился на содержимое аптечки. Будто действительно собрана военным: внутри было компактно укомплектовано необходимое для выживания и оказания медпомощи в полевых условиях. — Что такое? — Аптечка... Она твоя? — Не, стырил, ахах. Шучу, брата аптечка. Дазай вздрогнул. — Брата? — Ну да, старшего. — Если он придет и… — Он не придет. — холодно отрезал Мичизу, помрачнев. — Уже никогда не придет. Повисло неловкое молчание. Затем, когда вывих был удивительно профессионально вправлен, а ушибы и порез – обработаны, Дазай понемногу согревался, отпивая маленькими глотками незнакомый травяной сбор, довольно приятный по вкусу. В голову ударила мысль, что Тачихара вовсе не панк с бандитскими замашками. Да хотя бы то, что он не послал его, привел к себе и с такой аккуратностью обрабатывал все его раны — уже говорило о том, что под маской раздолбая скрывается совсем иной человек, на что особенно указывал факт, что с вывихом тот справился не хуже врача в клинике. Интересно, как давно это понял Чуя? — Эй, ты чего? Я на счет брата не обижаюсь. Вспоминать не очень, а так привык уже. — Я… нет, ничего. Осаму робко сделал еще несколько глотков отвара, ощущая, как постепенно проходит дрожь и сердце начинает биться спокойнее, а из головы начинают уходить отвратительные образы, которые до этого момента никак не желали покидать. — Слушай, а из чего этот… чай? — Обычный травяной сбор, на военных учениях дают в качестве успокоительного. — Мичизу окинул его взглядом. — М-даа, тебе бы это снять и почистить хотя бы. Дазай запоздало понял о чем он, и осмотрел испачканные брюки и свитер, не представляя теперь, как вернет Достоевскому его вещи в таком виде. Тачихара прав: надо привести одежду в порядок и… Мысль ускользнула, а к горлу подкатила тошнота, поскольку вновь невольно вспомнилось то отвратительное ощущение, когда член Такеши мазнул по лицу. — Извини, можно мне… умыться? — пробормотал Осаму, ощущая, как накатывает новый рвотный позыв. — Нужно. Потом еще раз надо порез обработать, чтобы заразу не занести. Слово «зараза» стало триггером, потому что опять вспомнился половой орган Такеши, всем видом говорящий о том, что отчим наверняка и уже давно собрал целый букет венерических заболеваний. Дазай резко отставил чашку с отваром и подорвался с диванчика в кухне, чувствуя, что его сейчас стошнит прямо на пол. Мичизу все понял без слов и подтолкнул в сторону маленького санузла, разделенного перегородкой: — Не запирайся пока — я полотенце принесу и сменную одежду, потом можешь намываться, сколько нужно. — Ч-что? — выдавил из себя Дазай. — То. Пока мыться будешь, я хоть шмот твой в порядок приведу. Неохота тебя лично в руки Чу сдавать в образе бомжа. — Тачихара усмехнулся и ушел. Осаму мгновенно вырвало, едва он склонился над унитазом. Правда, там уже и тошнить было нечем. А еще было чертовски стыдно, что он будто с какой то пьянки и в таком виде находится у почти незнакомого сокурсника. До сих пор было странно, что Мичизу проявляет такую несвойственную ему человечность, или же исходное мнение о нем было чересчур ошибочным? Дазай отдышался, смыв содержимое, и прополоскал рот в маленькой раковине в соседнем крошечном помещении, несколько раз умывшись с мылом, но все еще ощущалось, что смрад члена отчима впитался в кожу. Почувствовав, что его тронули за плечо, Осаму вздрогнул и обернулся. — Держи. — Тачихара протянул ему полотенце, а аккуратно сложенные стопкой футболку и джинсы повесил на одну из встроенных в стену перекладин. — Свои шмотки в угол кинь. Тут одной прачечной не обойдется — добавил он, пересекаясь с Дазаем взглядом. До этого момента Осаму никогда не видел Мичизу таким, по крайней мере, смотреть ему в глаза не доводилось. Внутри снова пробивалась дрожь, когда он увидел в янтарных глазах сокурсника молчаливое понимание. Как будто тот понял без слов, что произошло, сопоставив все факты. И еще усталость — тяжелая, намертво прижившаяся и во взгляде, и в тонких чертах лица Тачихары теперь выдавала истину с головой. Сумел ли все это разглядеть Чуя? Отчего-то казалось, что нет… — Все нормально, выдохни и приведи себя в порядок, окей? — наконец, Мичизу отвел взгляд и направился к выходу. — И не смотри так, я не собираюсь ни с кем подобное обсуждать, хотя знаю, кем меня считают. Он вышел, а Дазай завис с полотенцем в руках, затем вяло промокнул капли воды на лице и, сбросив одежду, заперся в ванной, которая размером была чуть больше душевой кабины и в целом выглядела как эта самая душевая кабина. Холодная вода помогла немного прийти в себя и хотя бы на время избавится от чувства тошноты. Одежда Тачихары была практически впору, хотя штаны были короче, чем должны быть — все же Дазай был выше ростом. Этому он не особо придал значение, нежели доносящемуся снаружи голосу хозяина квартиры, который о чём-то говорил по телефону. Осаму любопытства ради бесшумно приоткрыл дверь в ванную. Мичизу сидел на кухне у открытого окна, дымя сигаретой и выслушивая собеседника по телефону. — Да не ссы, я никуда его до твоего приезда не отпущу. — он на пару секунд замолчал, делая затяжку и выдыхая дым в окно. — Ага. — снова молчание: по всей видимости, ему что-то активно говорили на той стороне линии, но Дазай не смог расслышать, кто, и что именно. — Та забей, приедешь, и потом порешаем. Всё, давай! Тачихара сбросил звонок и повернулся к вышедшему из ванной Осаму: — Чуя звонил. — Что именно ты сказал ему? — Правду. Что ты меня чуть в газон не сшиб. — А он? — Я не особо понял, но он скоро будет, и еще говорил какую-то фигню про литературу и какого-то алкаша. Как по мне, тебе врач нужнее, а не препод по литературе. — Мичизу хмыкнул, затягиваясь сигаретным дымом. При упоминании Фёдора, пусть даже таком косвенном, Дазай ощутил, как щеки слегка вспыхнули, и быстро повернулся так, чтобы скрыть это от обзора. — Не лезь не в свое дело. — огрызнулся он. Не хватало еще, чтобы эта информация на весь университет просочилась. — Я никуда и не лезу, идиот. — равнодушно ответил Тачихара, подтолкнув пачку сигарет поближе к Осаму и возвращая привычный образ раздолбая. Осознав, что переборщил, Дазай уселся напротив и слегка дрожащими пальцами достал из упаковки сигарету. Ему часто говорили, что курение — это своего рода успокоительное, процесс медитации в стрессовой ситуации. Накахара уж точно выкуривал одну-две сигареты перед экзаменами, или после занятий с Кристи. Если это и правда успокаивает, то должно помочь. Зажав сигарету губами, он взял в одну руку зажигалку, щелкая ею возле сигареты, а второй прикрыл табачное изделие от ветра. Но, как бы ни старался, у него не получалось нормально прикурить, хотя Осаму делал всё в точности, как Чуя. Мичизу, наблюдая за всей этой картиной, издал короткий смешок и забрал зажигалку, зажигая её с первого раза и подставляя под сигарету. — Ты чё, курить не умеешь? — в его голосе не было издёвки, скорее удивление, перемешанное с весельем. — Нет. — признался Дазай после неловкой затяжки, которая тут же закончилась резким кашлем. Горло будто обожгло раскалённым воздухом, глаза заслезились, и он поспешно прикрыл рот ладонью. — Ну ёпт! — Тачихара громко рассмеялся. — Ты дым сразу выкидываешь. Так не пойдёт. Затянулся, чуть задержал, втянул в лёгкие, а потом спокойно выдохнул. Это ж не вода, чтоб во рту держать. Скривившись, но решив попробовать снова, Дазай сделал, как тот сказал. Сигарета дрожала в его пальцах, он глубже вдохнул, позволив терпкому дыму проникнуть в лёгкие. Горло снова сжалось, рефлекс подталкивал к кашлю, но Осаму сдержался, высчитал секунду — и выдохнул. Воздух вышел горячим, обволакивающим, а в теле будто на секунду стало легче: сердце билось быстрее, но тревога отступила на шаг. На губах ощущалась горечь, а во рту остался терпкий привкус табака, к которому Дазай явно не был готов. Он прокашлялся, стряхнул пепел и, стараясь не показывать смущения, снова затянулся – уже увереннее. — Поздравляю, ты прошёл обряд посвящения и теперь состоишь во всемирной касте курящих. — Тачихара выбросил свой окурок в старую банку из-под дешёвого кофе, стоящую на подоконнике. Осаму криво улыбнулся, но в глубине души почувствовал странное удовлетворение: хоть что-то новое получилось, пусть через кашель и красные глаза. В этот момент взгляд Мичизу скользнул в сторону двора. К подъезду как раз подъехала чёрная «Yamaha R9», блестящая в свете вечерних фонарей. Байк гулко рыкнул мотором и затих. — О, Чу приехал! — уголки губ Тачихары поползли вверх. — Хах, вот на такой малышке, как у него, я бы покатался, пока город спит! Мичизу на секунду задержал взгляд, наблюдая за чёрным силуэтом мотоцикла, и по этому взгляду было видно: для него мотоцикл — не просто техника, а мечта. Дазай же в этот миг всё ещё ощущал горечь на языке и лёгкое головокружение от первой настоящей затяжки, и вдруг понял: да, в словах про «успокоение» и правда что-то есть. — Ты сиди пока, я к нему выскочу. — Тачихара схватил полупустую пачку сигарет, зажигалку и, накинув куртку, запрыгнул в шлёпанцы и выскочил в подъезд, по пути закуривая. Выйдя на улицу, он слегка утратил былую уверенность, лишь бросил короткое «Здарова», обменявшись с Накахарой привычным дружеским объятием. На встревоженное лицо Чуи падал свет от уличного фонаря рядом с лавкой, на которой уже стоял его рюкзак. Мичизу, что было непривычно, молчал, словно смущаясь присутствия своего друга здесь. Это было слишком странно, учитывая, что до сегодняшнего дня Накахара думал, что того ничем невозможно смутить. — Эй, Тачи, ты какой-то... в загрузе. Случилось чего? — А? Нет, ничего такого. — Мичизу снова отвернулся, стараясь не пересекаться взглядом. — Спасибо, что помог Дазаю. Честно, я… — Не ожидал? — Тачихара хмыкнул. — Ну да, скорее ожидал, что я ему добавки подброшу, помимо гопников, или кто там его так отделал. — Э-эй, ты чё? Я ничего такого не говорил. И даже не думал. Если ты из-за Накаджимы, то… — Да похер мне на Накаджиму, уж прости за грубость. Но, чтобы прояснить: братан у меня погиб в горячей точке, мать с ума сошла после этого, а отец запил. Думаю, твои сомнения хоть так отпадут. — он потушил сигарету об асфальт и забросил в урну. — За Накаджиму извиняй, но он сам нарвался. А на счет Дазая... так любой нормальный человек бы поступил, не находишь? Чуя снова завис, не в силах выдавить хоть слово. Он бы еще долго так стоял, если бы не только что пришедшее сообщение от Дазая, прожужжавшее вибрацией в кармане. Накахара быстро напечатал что-то в ответ и спрятал телефон в карман куртки. — Ох, чуть не забыл. — он открыл рюкзак и достал оттуда блок сигарет той марки, которую предпочитал Тачихара, и протянул, слегка улыбаясь. — В знак благодарности. — Ты чего, это ж дофига! Я не могу их взять. — Мичизу инстинктивно выставил руки, будто от этого зависела вся его моральная устойчивость. — У тебя нет выбора. — Накахара усмехнулся, а потом слегка похлопал по рюкзаку, в котором лежал запасной шлем. Было видно, что он наслаждается этим моментом контроля. — Я бы предпочёл погонять на твоём байке минут пять. — отшутился Тачихара, всё же осторожно беря блок сигарет, но в глазах его мелькнула искорка предвкушения. — Базару ноль. — телефон Чуи снова завибрировал, и он быстро проверил уведомления. — Только Дазая мне выведи, а то он, бедный, не хочет оставлять квартиру открытой, и ему нечего наверх надеть. — Ты не шутишь?! — Мичизу, растерянно заморгав, почти обомлел. — Реально можно?! — Да. — Накахара кивнул, оставив на лице лёгкую усмешку. — Две минуты! — голос Тачихары прозвучал так, будто это было настоящее чудо. Чуя наблюдал за тем, как его приятель исчезает из виду, и улыбнулся, чувствуя приятное тепло в груди от контроля над ситуацией. Он закурил и тут же открыл чат с Достоевским, чтобы отчитаться: минут через двадцать-тридцать будет с Дазаем. Осаму вышел вслед за Тачихарой — на этот раз, в другой одежде и весьма знакомой армейской ветровке цвета хаки. Уловив вопросительный взгляд Накахары, Мичизу поспешил уточнить: — Его шмотки все в крови и грязи. Я почищу и верну. — Окей. — Чуя снова залез в рюкзак и вытащил кошелек. Вытянув несколько крупных купюр, он протянул их приятелю. — Возьми, на химчистку. — Э, нет! — тот отмахнулся, стараясь выглядеть уверенным. — Я-то шарю, как шмотки от кровищи вычистить. И тут слишком много. Химчист… — Ничего не знаю. — Чуя сунул деньги в карман чужой куртки, а затем впихнул Мичизу шлем, словно закрепляя временную власть над ситуацией. — У тебя десять минут, чтобы покататься, пока я не передумал. — Е-е-е-е! — Тачихара даже не надел шлем, оставил его на лавке, и побежал к мотоциклу с энтузиазмом, как у ребёнка перед новым аттракционом. — Ты хоть знаешь, как мотоцикл водить? — прозвучал вопрос, едва сдерживающий лёгкую тревогу. — Я, может, и быдлан, но не настолько же! — ответил тот, и почти мгновенно мотор заревел. Байк рванулся вперёд, поднимая облачко пыли, которое почти мгновенно растаяло в воздухе. Накахара наблюдал за этим, чувствуя легкий азарт и тихую гордость: его друг сделал что-то рискованное, и мир вокруг на мгновение стал живым и громким. Чуя уселся на лавку и похлопал по местечку рядом с собой, глядя на молчаливого Дазая с мягкой улыбкой: — Чего ты стоишь, как не родной? Садись. Осаму осторожно уселся рядом, обдумывая, что сказать. Ему не хотелось ничего говорить ни сейчас, ни потом. Он уже понял, куда его приведут после того, как Тачихара накатается. — Не хочешь рассказать, что произошло? — Накахара бросил взгляд на синяки и ушибы друга, виновато прикусив губу. Всё же стоило проводить того к дому преподавателя и проконтролировать, как сложатся обстоятельства. Дазай нервно сцепил руки в замок, ощущая, как пальцы мелко дрожат, будто не желая подчиняться. Он глубоко вздохнул, пытаясь заполнить лёгкие воздухом, которого, казалось, недостаточно, словно его собственное тело сопротивлялось успокоению. Внутри что-то снова болезненно сжало грудь и живот, будто старые трещины в душе разошлись шире, чем прежде, и каждая из них пульсировала неприятным холодом. Он отчаянно не хотел воспроизводить в памяти то, что видел, словно повторение этих образов только усиливало бы боль, но тягостная необходимость затащила мысли обратно, заставляя смотреть в лицо тому, что давно хотелось забыть. Сердце колотилось неумолимо, а дыхание стало прерывистым, словно сам воздух внутри ему противился, напоминая о том, что раны, кажется, ещё не затянулись. И чем больше он сопротивлялся, тем сильнее тянуло внутрь этот тяжёлый, давящий страх, будто память сама требовала, чтобы всё произошло снова — шаг за шагом, кадр за кадром. — Покурить есть? Этот вопрос застал Чую врасплох, но он лишь хмыкнул и вытащил свои дорогущие сигареты, протянув одну. Осаму зажал её губами и подставил под огонёк зажигалки. — С каких это пор ты стал курягой? — У Тачихары доброе сердце – поделился. — Дазай откашлялся после первой затяжки. Табак Чуиных сигарет был куда крепче и насыщеннее, чем у тех, что курил Мичизу: от него сильнее раздражало горло, и более горький вкус оставался во рту. — Тем более, курение расслабляет. — добавил он, делая вторую тягу более уверенно. — Вроде бы как. — Только сильно не увлекайся. Хотя бы первое время. Мимо них мелькнул Тачихара на мотоцикле. Накахара усмехнулся и снова обратился к Дазаю: — Ну так что произошло? — Ну… — Осаму нервно затянулся. — Прихожу я, значит, домой. Не успел открыть дверь, как мне её открыла Агата. — В каком смысле Агата?! — от услышанного Чуя чуть не выронил изо рта сигарету. — Схуяли?! — Они, видимо, переспали, потому что она была в его халате, а он вышел из душа. И все её шмотки были на полу в прихожей. — Дазай замолчал, чувствуя, как к горлу подступает болезненный комок. Он отвёл взгляд в сторону и проморгался немного, стараясь не показывать всем видом, что эмоции вот-вот возьмут верх вновь. — Бля-а… — Чуя выдохнул дым и потёр переносицу, переваривая услышанное. То, что рассказывал Осаму, не могло быть правдой, по крайней мере, хотелось на это надеяться. — Ты уверен, что они на самом деле… — он умолк, подбирая слова. — Переспали? — Я уже ни в чём не уверен. — с досадой ответил Дазай, выбросив окурок в какую-то банку под лавкой. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое. — Я вообще не понимаю… Даже если это правда, какого хрена ты вернулся домой?! — Накахара с трудом сдерживал голос, гнев смешивался с тревогой. — Почему не набрал мне? — он взглянул на свежий порез на запястье друга. — Только покалечил себя. — Я не знаю! — Осаму сжал зубы, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Я тогда вообще не думал! Хотел, чтобы Такеши отшиб мне мозги. — За что? — За то, что я грёбаная тряпка, и позволил себе влюбиться в мужика! — Ты тряпка только потому, что съебался от этого мужика, ничего не выяснив! — их с Дазаем разговор перешёл на повышенные тона. — Ты или слабоумный, или слепой, раз так и не понял, что Фёдору эта белобрысая сука никаким боком не сдалась! — Хочешь сказать, она сама пришла к нему и устроила этот цирк?! — Вполне может быть, идиот! Ты что, не знаешь, насколько Кристи ебанутая?! — Знаю! — Ну так! Осаму замолчал, ничего не ответив. Возможно он действительно идиот: увидел картину по-своему, не разобравшись в ситуации, даже не выслушав. Но разве может взрослый состоявшийся человек быть настолько злым и обиженным на мир, чтобы совершить подлый поступок подросткового уровня? На несколько минут повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками уличного освещения и тихим гулом машин вдали. Чуя посмотрел на Дазая пытаясь найти в глазах того хоть какой-то намёк на облегчение, но видел лишь замкнутую боль. Накахара опустил голову, позволяя себе глубокий вздох сочувствия. В этот момент на горизонте послышался рев мотора, привлекая всё внимание на себя. Легкий порыв ветра донёс запах бензина, и в следующую секунду Тачихара, сверкая хромом, вынырнул из-за угла на мотоцикле Чуи. Байк оставлял за собой облачко пыли, а сам Тачихара, радостно ухмыляясь, помахал рукой, показывая, что всё прошло отлично. Безумно довольный, он аккуратно припарковал мотоцикл и летящей походкой подошёл к приятелям. В янтарных глазах будто полыхали крохотные огоньки счастья от дозы кайфа и адреналина этой поездки. Колени Мичизу слегка дрожали, сердце колотилось, а щёки пылали красным, что было видно при бледном свете фонаря. — Понравилось? — Чуя натянул улыбку и встал с лавки. — Ага! Я так не гонял со времен военных учений! — на лице Тачихары читался чистый детский восторг. — Чего?! — Накахара удивлённо вскинул брови. — Ну… — тот отвел взгляд и почесал в затылке. — В войсках самообороны. Мне после девятого класса военку предложили как среднее специальное, ну я и пошёл. — Военка... — Осаму отвлекся от собственных переживаний и уставился на Тачихару. — Ты и стрелять умеешь?! — Ну да, а что? — ответил тот вопросом на вопрос, искренне не понимая, что в этом такого. — Все, кто военку проходит, либо умеют, либо их самих пристрелят, ахаха. — Но дерешься так себе. — за весь вечер Дазай наконец-то позволил себе улыбнуться, указав на пластырь, пересекающий переносицу сокурсника. — Не, это, — Мичизу отогнул край пластыря, демонстрируя тонкий белый шрам на переносице, — так, давняя херня. Очень бесит. С пластырем и то солиднее. — он усмехнулся, вернув пластырь на место, затем закурил и залип в телефон, видимо, отвечая кому-то. — Чу, ты в порядке? — шепнул Дазай, заметив что Накахара продолжает пялиться в сторону Тачихары, которому уже все было по боку, кроме его онлайн собеседника. Чуя дернулся и опустил руку, которую приподнял неосознанно, слишком сосредоточив внимание на шраме Мичизу, который тот прятал под полоской пластыря. — А… Все нормально, просто у меня мозг взрывается от того, что ты сейчас рассказал. Может, попросим Тачихару твоего отчима пристрелить? Ну а что: сам же сказал, что стрелять умеет. — Ага, и присядет он лет на двадцать после этого. — проворчал Дазай, понимая, что совершенно к разговору с Фёдором не готов. — Да я же шучу. — Так себе получилось. — Все, поехали мирить тебя с прекрасным мужчиной твоего сердца. — Чуя похлопал его по плечу и подтолкнул в сторону мотоцикла. — Сказал тот, кто мужчину своего сердца, кажется, с другим перепутал. — Проворчал Осаму, не удержавшись от подкола, который Накахара то ли не оценил, то ли вовсе не понял, посмотрев как на полоумного. Непонятно, в чем было дело, но отчего-то временно полегчало, хотя мерзкий осадок от произошедшего никуда не делся, а еще рассказывать эту дичь Фёдору, если придется... Вернее, не придется, а так или иначе от этого не отвертеться. Осаму направился в сторону байка первым, пока Тачихара и Чуя обменивались коротким объятием, как обычно делали перед прощанием. Дазай обернулся, поскольку Накахара немного отставал, желая убедиться, что хотя бы его лучший друг в ближайшее время никуда от него не денется. В этот момент он заметил взгляд оставшегося стоять около лавки Тачихары. В этом взгляде, направленном непосредственно на Чую, было столько тепла и даже какой-то едва уловимой нежности, что Осаму чуть не уронил челюсть, поспешно отвернувшись. Ему же не показалось? Обычно так смотрят на по-настоящему дорогого человека. Может быть, все просто смешалось в голове, включая одновременно желание и нежелание снова увидеть Фёдора, и то, что сейчас было, стало лишь фальшивой проекцией. Но Дазаю упорно казалось, что этот вовсе не глюк и, возможно, точно так же он сам смотрел на преподавателя по литературе. Осаму не намеревался сказать об этом Чуе сразу, поскольку тот гнал на мотоцикле на нехилой скорости. Лишь когда они остановились на светофоре, Дазай быстро снял шлем и спросил: — Ты видел, как на тебя Тачихара смотрел, когда мы уходили? — А?! — не расслышав вопрос, Накахара стянул шлем. — Чё? Повтори. — Говорю, ты заметил вообще, как на тебя смотрел Тачихара, когда мы уходили? Тот опешил, услышав вопрос. Он в удивлении приподнял брови и несколько раз проморгался. — Нет, конечно, у меня глаз на затылке не имеется. — Но он смотрел с таким выражением лица, словно провожал возлюбленного в бой. — Не неси хрень! — Чуя снова надел шлем и, повысив голос, чтобы было слышно, продолжил: — Я не знаю, что у тебя там произошло с этим обрыганом Такеши, но видимо, у тебя нехилое сотрясение, и вместо звездочек Амуры вокруг башки летают. — Ага, и то, как ты уставился на шрам Тачихары, тоже на почве сотрясения показалось? — Я не уставился! Я не знал, что у него там шрам. — А ты думал, что он у него в другом месте? — Дазай, завали уже! Осаму лишь закатил глаза, ничего не ответив, и последовал примеру друга, вернув шлем на голову. Может, действительно сотрясение, и на почве всего пережитого привиделось то, чего на самом деле нет? Мотор байка снова загудел и понесся вперёд, уверенно разрезая вечерний воздух, а огни города сливались в яркую размытую ленту. Дазай на какое-то время позволил себе раствориться в этих вспышках — фонари, витрины, красные огоньки тормозов чужих машин. Они мелькали так быстро, что напоминали сторонние мысли, обрывки воспоминаний, то, что обычно вытесняется вглубь сознания. Но сколько бы он ни смотрел в это калейдоскопическое движение, мысли о предстоящей встрече с Фёдором возвращались снова и снова. Чем ближе был дом Достоевского, тем сильнее в животе завязывался тугой узел. Казалось, что биение сердца совпадает с ударами поршней двигателя: ритм становился невыносимым, сливающимся с шумом города. Осаму хотелось убедить себя, что он сможет держать дистанцию, что всё ещё может спрятать то, что распирает его изнутри, но само присутствие этой мысли выдавало обратное. Он вспомнил, как совсем недавно позволил себе признаться — пусть не вслух, не Фёдору, но себе самому — что эти чувства уже не исчезнут. И теперь каждая встреча с Достоевским казалась чем-то вроде экзамена, только куда страшнее всех университетских вместе взятых. Тут не спасут зубрежка или шпаргалки. Он сдаёт самого себя, без права на пересдачу. Осаму ловил себя на том, что то ли мечтает о близости, то ли панически боится её. Образ Фёдора возникал в голове снова и снова, особенно его необычного цвета глаза, в которых Дазай утонул ещё тогда, когда впервые услышал спокойное, размеренное «Всё позади». Мотоцикл нырнул в поворот, а Осаму машинально крепче вцепился в куртку Чуи. Воздух резал тело, но это было ничто по сравнению с тем, как резали изнутри его собственные эмоции. Чем ближе был дом, тем больше всё вокруг будто гасло, оставаясь лишь фоном. Весь мир сузился до одной точки — встречи, которую уже не остановить. И чем меньше оставалось метров до того самого дома, тем яснее Дазай понимал: сбежать у него не выйдет. Он уже слишком глубоко увяз в этом чувстве. Впереди его ждёт момент истины, о котором он мечтал и, одновременно, хотел скрыться от него навсегда. Мотор транспорта затих, и Осаму, сняв шлем, поднял взгляд на окна седьмого этажа. В той самой квартире горел свет. В горле мгновенно пересохло, и он перевёл взгляд на Чую, который что-то печатал в телефоне, оперевшись на припаркованный байк. — Я немного нервничаю, Чу. — он принялся перебирать руками края чужой ветровки, явно короткой для него. — Может, ну его нахрен? — Ещё чего. — Накахара спрятал телефон в карман и, взяв Дазая под локоть, повёл в сторону подъезда. — Ключ твой где? Тот нехотя вытащил небольшую связку ключей из кармана куртки и передал другу. Тяжёлая дверь с писком открылась, позволяя зайти в подъезд. — Чу, ты думаешь, этот разговор что-то даст? — Дазаю одновременно хотелось и не хотелось возвращаться в квартиру Фёдора. Все равно, что доедать любимое варенье, которого осталось на дне банки, и оно покрылось плесенью. Помнишь, что было вкусно, но стало уже несъедобно. Перед ними со звоном открылся лифт. — Можно подумать, тебе есть куда деваться. — Накахара хмыкнул, заходя в в лифт вместе с Осаму. — Сдам тебя твоему возлюбленному лично в руки. Ну не к этой же пьяни тебе возвращаться. И Тачихаре спасибо, что ты ему подвернулся, иначе хрен знает, где бы я тебя по городу искал. Повезло еще, что ты отбиться и свинтить сумел. Он нажал на кнопку с цифрой «7», и лифт закрылся, мгновенно трогаясь с места. — А вот ты сам, ну-у... Если бы что-то такое произошло у тебя с Ацуши, как бы поступил, будь ты в моем положении и на моем месте? — Я бы просто хер забил, маякнул тебе, или сразу пошел к Сигме в кафе. — ответил Чуя с сомнением в голосе. — Скажи, вот ты Накаджиму любишь? Или это просто... — Осаму не договорил, думая, как лучше сформулировать то, что он имеет в виду. — Ну, как сказать... Я не знаю. Вернее, я не совсем понимаю, что должен испытывать. Вроде все как у всех. — Накахара пожал плечами. — Но как ты, до потери башки и инстинкта самосохранения, наверное, нет. Лифт остановился на нужном этаже и двери распахнулись. — Чтобы лучше понять меня, тебе самому стоит в это вляпаться. — грустно усмехнулся Дазай, замерев перед знакомой дверью. — Чего стоим, кого ждем? — хихикнул Чуя и, прежде чем Осаму успел его остановить, вдавил кнопку дверного звонка, другой рукой крепко держа того под локтём — чтобы не сбежал. Послышался тихий металлический щелчок замка, и спустя секунду дверь распахнулась, выпуская наружу мягкий тёплый свет, прорезающий темноту подъезда. Для Осаму этот свет будто оказался слишком ярким: ноги подкосились, живот болезненно скрутило и едва удалось удержался, чтобы не осесть прямо на холодный бетонный пол. Сердце билось так сильно, что казалось, его услышат даже соседи сверху. В дверном проёме стоял Фёдор. Лёгкая усталость читалась на его лице, в полуприкрытых глазах, но стоило ему увидеть Дазая на пороге — всё это мгновенно исчезло. Взгляд засиял теплом, и Достоевский, даже не думая о привычной сдержанности, шагнул вперёд. — Ох, Осаму… слава Богу, ты в порядке! — его голос дрогнул, и в следующее мгновение Фёдор заключил того в крепкие объятия. Дазай оказался прижат к чужому телу, и эта близость обрушилась на него лавиной. Горло мгновенно сдавило, с губ сорвался странный хрипловатый звук — то ли стон, то ли всхлип. Он не контролировал себя: горячие слёзы покатились по щекам, падали на ворот футболки Достоевского, прожигали кожу стыдом и, одновременно, приносили облегчение. Он вцепился в преподавателя так, словно тот был его единственным спасением в этом мире, словно его вот-вот могут оттащить, вырвать из этих объятий силой, а он не готов отпустить. Пальцы дрожали, сжимая ткань футболки на спине Фёдора до белизны костяшек. Осаму прижался крепче, будто хотел раствориться в этих объятиях, спрятаться, исчезнуть из всего, что происходило вокруг. Достоевский провёл ладонью по его волосам — успокаивающе, почти благословляюще, и Дазай впервые за весь день позволил себе рухнуть в это ощущение, что он нужен, что его ждут, и что его место именно здесь. В груди копошился отчаянный страх потерять этот миг, но вместе с ним распускалось и новое чувство: может быть, именно это и есть дом. Он уже дома. — Простите меня… — едва слышно выдавил Осаму, пряча нос среди тёмных прядей. — Это ты меня прости. — последовал хриплый ответ, и Фёдор немного отстранился, дабы мягко обхватить его лицо руками и взглянуть на него. — Я не должен был тебе позволить сбежать. Мне очень жаль, что всё обернулось таким образом. Разглядев в полумраке несколько ссадин и синяков на лице своего студента, Достоевский нахмурился и тяжело вздохнул, будто из груди вместе с воздухом уходил кусок его собственного спокойствия. Он задержал взгляд на побледневшей коже Осаму, на тонкой разорванной линии у губы, и что-то сжалось внутри — так сильно, что едва не отозвалось физической болью. — Обещаю, из тюрьмы он никогда уже не выйдет… Осаму выдохнул и мягко улыбнулся в ответ на эти слова. На какое-то мгновение он забыл обо всём, словно мир вокруг растворился в тишине. Мысли об Агате, её холодных интригах и липких словах, о давящем присутствии Такеши — всё это отступило, хоть и временно. Перед ним оставались только аметистовые глаза, тянущие к себе, как пропасть и как спасение одновременно. Чуя стоял чуть поодаль в полумраке прихожей, опершись плечом о стену и скрестив руки на груди. Обычно он не упускал возможности хмыкнуть, кинуть подколку, или незаметно щёлкнуть Осаму на камеру в самый неловкий момент. Но сейчас все привычные остроты будто улетучились. Картина перед его глазами была слишком хрупкой и важной, чтобы разрушать её неуместным юмором. Он видел: Дазай в безопасности, жив, хоть и обессиленный; видел, что рядом с ним есть человек, который готов удержать его от падения. Это было важнее любых шуток и подколов. Фёдор заметил Накахару краем глаза. Он лишь чуть прищурил глаза, а уголки губ мягко изогнулись в благодарной улыбке — той, в которой чувствовалась редкая для него теплинка. — Осаму, заходи, я сейчас. — спокойно сказал он, словно стараясь вернуть в голос и образ привычную сдержанность. Дазай кивнул, но в глубь квартиры так и не шагнул. Он остался в прихожей, прижавшись спиной к стене. Мысль о том, чтобы остаться одному, пусть и на пару минут, вызывала у него беспокойство. Его тянуло к голосу Фёдора, к его присутствию, словно к единственному маяку в густом тумане. — Спасибо, что нашёл его. — голос Достоевского прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, будто каждое слово давалось через усилие. — Когда я пришёл к нему домой, его там уже не было. Я не знал, где искать. — Его подобрал Тачихара и сообщил мне. — Чуя мягко улыбнулся. — Я не знаю точно, что у Вас там произошло, но, пожалуйста, не позволяйте ему больше срываться с места. Он так себя угробит однажды. — Да… — Фёдор отвёл взгляд куда-то в сторону, обдумывая свои следующие слова. — Агата, она… — он устало потёр переносицу. — В общем, эта женщина перешла всякие границы приличия и натворила дел. — Это, конечно, не моё дело, но неужто она никак не может Вас отпустить? — Честно, я сам не знаю. В любом случае, спасибо тебе и твоему другу с художественного факультета. — Фёдор положил руку Чуе на плечо. — Подвиг приплюсовывается к экзамену. «Отлично» автоматом, я передам в деканат. — сказал он уже более тихо. — Хах, ладно. — Накахара улыбнулся. Достоевский замолчал, задумчиво глядя в пол, его пальцы бессознательно тянулись к нижней губе, сдирая с неё тонкую кожицу. Было видно, что внутри него происходит борьба: мысли бились, сталкивались, сливались в одно. Он резко вдохнул, будто принял какое-то решение, и выпрямился. — Кристи сказала мне, что подслушала твой с Дазаем разговор и… — он слегка помедлил, обдумывая, стоит ли вообще об этом говорить. — Оказывается, что Осаму испытывает ко мне чувства вовсе не дружеского характера, скажем так. — он снова умолк, на этот раз дольше, внимательно наблюдая за реакцией Накахары. Казалось, каждая черта на лице того читалась для него, как открытая книга. — Это… правда? — Не знаю! — Чуя резко вскинул руки, словно его застали врасплох на месте преступления. Его голос отозвался в пустом коридоре чуть громче, чем он рассчитывал, и поспешил оправдаться: — Точнее, знаю. Но не скажу. Вы уж как-нибудь сами с ним поговорите. И посоветуйте Кристи хорошего психиатра при встрече, а мне пора. — он хитро подмигнул, явно уходя от лишней ответственности, и направился к лифту. — До понедельника. Наблюдающий за всем этим Дазай нахмурился так сильно, что меж бровей пролегла складка. В груди шевельнулось странное вязкое чувство: непривычная досада, не злость, а именно ревность. Откуда? К кому? К преподавателю, будто бы присвоившему себе право на его тайны? Или к лучшему другу, который имел дерзость шутить о его самом сокровенном? Мысль казалась абсурдной, но от этого не менее жгучей. Он хмыкнул, пытаясь заглушить эту внутреннюю какофонию, и отвёл взгляд в сторону. Глаза зацепились за тёмный угол коридора. В воздухе всё ещё витал терпкий аромат парфюма, принадлежащего Агате, и в нос предательски ударил сладковато-горький шлейф Кристи, оставшийся после её появления здесь. Осаму почувствовал, как реальность пошатнулась. Сигареты, выкуренные на нервной почве на пустой желудок сделали своё дело — голова закружилась, а тело будто стало ватным. Яркая картина стоящей в дверях Кристи, что победоносно ему улыбалась, всплыла на поверхность сознания. За этой картинкой, словно кинолента, вспыхнули другие воспоминания — о вонючем члене отчима, и всем последующим, что кучей слайдов мелькало перед глазами, со всеми тактильными ощущениями и запахами. Всё это всплыло так резко и натурально, что в груди мгновенно сжалось дыхание, а желудок скрутило. Щёки стянулись судорогой, во рту собралась вязкая слюна. Позыв рвоты накрыл внезапно и неотвратимо. Дазай судорожно вдохнул, будто пытался вытолкнуть из себя нарастающий ком, но духи снова обожгли ноздри, и тело сдалось. Он рванулся вперёд, едва успев влететь в санузел. Колени гулко ударились о плитку, руки дрожали, когда он поднял крышку унитаза и склонился над ним. Из пустого желудка вырвался только горький поток желудочного сока, рвущий горло и носоглотку. На глазах выступили слёзы — не от эмоций, а от мучительной реакции тела. Осаму закашлял, сипло втягивая воздух, чувствуя, как жжёт горло и горчит во рту. В висках стучало, сердце готово было пробить ребра. Когда приступ немного отпустил, Дазай остался сидеть на холодном кафеле, тяжело дыша. Его ладони дрожали, а в груди клубилось странное чувство смеси слабости и ярости — на себя, на Агату, на этот мир, где даже мимолётный запах способен превратить его в ребёнка, захлёбывающегося страхом. Входная дверь со щелчком закрылась, в коридоре послышались приближающиеся шаги, которые затихли на пороге санузла. Подняв голову, Осаму бросил виноватый взгляд в сторону преподавателя. Он мог себе представить, как глупо сейчас выглядел: в чужой, слегка потрепанной одежде, хотя утром он выходил из дома одетым с иголочки. Теперь же — куча ссадин, багровые синяки на скулах, царапины на руках, кожа мелово-бледная, а запах дешёвого табака въелся в волосы и одежду. Даже собственное дыхание отдавалось в груди хриплым чужим звуком. Фёдор не произнёс ни слова. Его глаза скользнули по фигуре студента — не с осуждением и не с любопытством, а с той пугающей внимательностью, в которой читалась забота. Он будто пытался нащупать, где именно пролегает настоящая трещина: под кожей, в сердце, или глубже. Не сказав ничего, Достоевский повернулся к тумбочке у раковины. Каждое его движение было неспешным, отточенным, будто он боялся спугнуть Дазая любым лишним шорохом. Из верхнего ящика он достал небольшое белое полотенце, свернул его в аккуратный прямоугольник и смочил холодной водой. Фёдор опустился на корточки рядом, так, чтобы быть на уровне глаз Осаму. Тонкие пальцы, чуть дрожащие от сдерживаемых эмоций, коснулись его виска, осторожно подбираясь ко лбу. Влага скользнула по коже, смывая липкий пот. Когда полотенце задело свежий синяк, Осаму поморщился, сжал губы и коротко зашипел, но не отстранился. — Прости. — тихо проговорил Достоевский, не отрывая взгляда. Дазай молчал. Слова застревали в горле комом, смешиваясь с усталостью и странным чувством вины, которое разъедало изнутри. Ему хотелось пошутить, сорваться на сарказм, как он делал всегда, но не было сил. Он просто сидел, позволяя чужим ладоням осторожно вытирать его лицо, позволяя себе впервые за день не сопротивляться. Фёдор тоже молчал. На его лице застыла тень тоски — не театральной, не нарочитой, а той глубокой, которая рождается в сердце, когда смотришь на человека, оказавшегося в беде, и понимаешь, что не можешь уберечь его от всего. Они сидели так какое-то время, в редких вздохах, в коротких движениях холодного полотенца, в безмолвной близости. Им двоим было, что обдумать, собрать мысли в кучу. Дазаю после всех своих «приключений», а Достоевскому — после пережитого стресса. Спустя несколько минут Фёдор заговорил первым: — Завтра вместе отправимся в больницу и полицию, чтобы с тебя сняли побои и заодно напишем заявление. И я предоставлю запись признания твоего отчима в изнасилованиях. — он поднялся и положил полотенце на край раковины. — Мгм. — Осаму последовал его примеру и смыл результат своего стресса, вяло вдавив кнопку на стене. Не было сил ни на что, но ещё предстояло провести длительную беседу. — Иди пока в гостиную, я сделаю тебе чай от тошноты и принесу что-нибудь поесть. Дазай послушно поплелся в комнату и уселся на диван, где беззаботно спал Родион. Погладив кота за ухом, Осаму стянул с себя чужую ветровку и оставил рядом с собой. Голова всё ещё шла кругом и подташнивало, как после длительного катания на карусели. Хотелось вновь закурить, чтобы хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей, однако Дазай понимал, что Фёдор не позволит ему курить на голодный желудок. Достоевский вернулся с тарелкой бульона и чашкой какого-то отвара. Поставив всё на столик перед Осаму, он уселся рядом. — Спасибо. — Дазай взял чашку и принялся маленькими глотками отпивать отвар. Сладковатый привкус лекарства облегчил ощущение тошноты и расслабил тело. Выпив половину, он взялся за бульон, который успел немного остыть. — Не спеши, чтобы снова не стошнило. — Фёдор коротко улыбнулся, наблюдая, как Осаму уплетает еду, словно голодное дитя. — Угу. Дальше Дазай ел молча, но в голове всё равно была каша. Каждая ложка бульона не столько насыщала, сколько возвращала его в реальность — тёплый вкус, домашний запах и спокойный голос Фёдора сбивали с толку куда сильнее, чем синяки на лице, или усталость в теле. Казалось, стоит поднять взгляд, — и на Осаму обрушится лавина вопросов, которые он не готов вынести. Он поставил ложку обратно в тарелку и откинулся на спинку дивана. Несколько секунд просто сидел, чувствуя, как по телу разливается расслабляющее тепло. И тут из ниоткуда подкралось навязчивое желание — зуд в пальцах, вкус дыма на губах, иллюзия свободы в затяжке. Дазай и не заметил, как пробормотал: — У Вас есть закурить? Эта фраза прозвучала почти неестественно в воздухе гостиной, будто чужая. Осаму даже сам удивился, насколько спокойно её сказал, хотя внутри всё гремело от противоречий. Фёдор моргнул, словно ему предложили нечто из ряда вон выходящее. Несколько секунд он просто смотрел на Дазая, всматриваясь в его лицо так, будто проверял, шутка ли это. И, чем больше он убеждался, что это не игра, тем явственнее проявлялось лёгкое недоумение в глазах. — Ты? — он приподнял бровь. — Закурить? На лице преподавателя появилось что-то среднее между удивлением и иронией, и даже Родион, мирно спавший на диване, пошевелил ухом, словно откликнулся на эту странность. — Угу. — Осаму нервно улыбнулся, осознав, что застал Фёдора врасплох. — Ты же не куришь. — голос преподавателя звучал мягко, но с заметной долей сомнения. — Не курил. До сегодняшнего дня. — Дазай пожал плечами и отвёл взгляд в сторону окна. В груди жгло желание хоть на мгновение отогнать тревогу, зацепиться за непривычно новое, недавно открытое ощущение. — Просто… сейчас хочется. Чтобы в голове всё улеглось. Достоевский продолжал внимательно на него смотреть, словно взвешивая сказанное. Он уловил не только усталость, но и ту внутреннюю дрожь, которая пряталась за лёгкой улыбкой. — Хочешь, выйдем на балкон? — наконец произнёс он и поднялся. Дазай кивнул. Схватил ветровку и, накинув её, последовал за преподавателем. Холодный воздух ударил в лицо, как только Достоевский открыл дверь. Балкон встретил их запахом города, ночной прохладой и далёким дымом с улиц. Осаму облокотился на перила, вдыхая свежесть так жадно, будто только этим можно было очистить лёгкие. Фёдор взял с подоконника пачку своих сигарет – иностранных, на которые его в своё время подсадил Гоголь. Он протянул открытую пачку Дазаю, но при этом его взгляд оставался всё таким же внимательным и осторожным, как будто в ожидании признания в том, что это просто прихоть, сиюминутная слабость. — Уверен? — спросил он негромко, перекрывая шорох ветра. Осаму взял сигарету, задержав прикосновение чуть дольше, чем требовалось, и опустил глаза, пряча в них дрожь. — Более чем. — Смотри мне. — Достоевский прикурил сначала свою сигарету, а потом подставил зажигалку под сигарету Дазая. — Я тебя, конечно, если что откачаю, но только в первый и последний раз. Дазай сделал первую затяжку и, чувствуя, как крепкий табак горечью отдаёт в лёгких и горле, подавил в себе желание выкашлять дым обратно. Секунда — и всё тело отозвалось жаром, будто внутри растекался не дым, а огонь. Лёгкие слегка обожгло, глаза предательски заслезились, но он лишь крепче сжал сигарету между пальцами, не позволяя себе показать слабость. Ветер растрепал его волосы, унося в ночь первые неровные клубы дыма. Взгляд Осаму скользнул вдаль — на ряды домов и неоновые вывески, мерцающие вдалеке. Казалось, весь город жил своей привычной жизнью, а он стоял здесь, на крохотном балконе, пытаясь втиснуть в грудь хоть немного спокойствия. Фёдор, наблюдавший за ним, молча курил собственную сигарету. Он сделал глубокую, плавную затяжку — словно вдыхал не дым, а воздух после долгого воздержания, — и выдохнул в сторону улицы, не спуская глаз с Осаму. В его взгляде было всё: лёгкая насмешка, осторожность и едва заметная тень заботы. — Не твоё это. — негромко сказал он, когда Дазай, сделав вторую затяжку, снова едва не закашлялся. — Но ты всё равно тянешься. — Я просто… хочу заглушить шум в голове. — хрипловато выдохнул тот, выпуская дым в сторону ночного неба и неуклюже сбивая пепел в стеклянную пепельницу. — Шум в голове сигаретами не лечится. — Фёдор улыбнулся одними уголками губ, не осуждающе, но так, будто видел Осаму насквозь. — Но иногда… помогает притупить. Дазай промолчал. Ему казалось, что слова тонут в гуле крови, в мерцании далёких фонарей, в том, как сердце стучит в груди чуть быстрее, чем должно. Он снова вдохнул, и на этот раз кашель лишь дрогнул в горле, но не вырвался наружу. Фёдор протянул руку, осторожно поправив сигарету в пальцах Осаму, чтобы тот её не выронил. Их руки соприкоснулись — едва заметно, но достаточно, чтобы по телу Дазая пробежала дрожь. — Медленнее. Не рвись. — тихо подсказал Достоевский, и его голос в шуме ветра звучал с невиданной нежностью. Осаму сделал ещё одну осторожную затяжку, прислушиваясь не к ощущениям от вдыхания табачного дыма, а к тому, как ровно и спокойно дышит рядом Фёдор. И понял, что дым не так важен. Что он ищет совсем другого — тепла, уверенности, прикосновения. И от этой мысли в груди стало ещё теснее. Дазай стал тянуть сигарету медленнее, глядя на то, как это делает Фёдор. Кашель больше не подступал, лишь сменялся слабой горечью в груди и чувством облегчения. На секунду Осаму показалось, что вместе с этим жестом он перешагнул какую-то черту — ещё один шаг во взрослую жизнь, в которой он больше не мог прятаться за маской беззаботности. Здесь, в этом холодном воздухе, с сигаретой в руке и с человеком, которому он доверял больше, чем себе, всё это уже не казалось таким страшным. Кроме одного… — Осаму. — голос Фёдора стал более твёрдым. Его взгляд был устремлён вдаль, поскольку он не осмелился взглянуть на Осаму снова. — То, что сегодня произошло – вовсе не то, о чём ты мог подумать. Дазай с тяжестью вздохнул, понимая, что этот разговор возвращает его к хреновому состоянию, от которого он едва отделался. Он сделал очередную тягу, на этот раз куда более длинную, чем предыдущие. Осаму не был готов говорить об этом сейчас, но и оттягивать не видел смысла. Нужно было пережить этот разговор, как обязательную прививку, назначенную школой, без которой не допустят к учёбе. Не услышав от Дазая ответа, Достоевский продолжил: — В честь сдачи экзамена я заранее заказал тебе небольшой подарок, однако он приехал в пункт выдачи сегодня, перед последней парой, которую я проводил. Подарок я оставил в деканате, а после пары из-за спешки забыл его на своём столе. Агата обнаружила его, принесла мне и… — И она сказала, что отдаст, если Вы с ней переспите? — с раздражением в голосе перебил Дазай, что было совсем не свойственно ему. Взглянув на ошарашенного Фёдора, он замялся и затушил окурок. — Простите… не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся. — Достоевский сделал последнюю затяжку и бросил бычок в пепельницу. — В данной ситуации ты имеешь право злиться. — Но всё же, я слегка перегнул. — Хуже, чем Агата ты уже не сделаешь. — Так что же она сотворила? — Пришла, вернула мне твой подарок и стала напрашиваться зайти. Я отказал. В итоге, когда я закрывал дверь, она так за неё дёрнула, что пролила на меня свой кофе, который принесла собой. Я оставил дверь открытой и ушёл в душ, а она, как я понял уже потом, разбросала часть своих вещей по прихожей, распылила свои вонючие духи, нашла халат и притворилась, что со мной переспала. Специально выждала момент, когда ты вернёшься, чтобы сымитировать якобы произошедшую близость. Когда я вышел из душа, уже пришёл ты. Я просто не успел среагировать, что за чертовщина происходит, какого чёрта Кристи в моём халате, её вещи на полу. Ну а ты в ту же секунду убежал, не дав ничего объяснить. Достоевский замолчал, тяжело выдохнув после потока слов, который сорвал с него всю накопившуюся напряжённость. Он опустил взгляд на пол, будто собирая остатки самоконтроля, а потом поднял глаза на Дазая с едва заметной, хрупкой надеждой, что тот поверит ему, а не сумасшедшей женщине, чьи слова всё ещё эхом звенели в ушах. Осаму всё это время слушал, не перебивая, позволяя тону преподавателя слиться с тишиной, как если бы каждое слово было камнем, который нужно аккуратно уложить, чтобы не раздавить друг друга. Лишь когда Фёдор замолчал, напряжение, накопившееся в теле Осаму, вырвалось наружу. На его лице появилась улыбка — странная, неровная, больше предвестник истерики, чем радости. Судорожный смех, резкий и неожиданно громкий, вырвался из груди, будто Дазай сбросил с себя тяжёлую штангу, и руки, онемевшие от напряжения, начало приятно покалывать, возвращая ощущение живости, которого так не хватало последние часы. — Ками-сама, какой-то турецкий сериал. — наконец подытожил Дазай, наблюдая, как недоумение Достоевского сменяется облегчением, что он ему поверил. — И как она узнала, где Вы живёте? — Скорее всего, залезла в журнал, в котором хранится обновленная информация о преподавателях. — Фёдор достал ещё одну сигарету и протянул пачку Осаму. Тот вытащил одну и подставил под огонь зажигалки. Слегка прокашлявшись, Дазай закурил более уверенно. Сигареты Фёдора казались куда приятнее тех двух марок, что он пробовал ранее. Что-то среднее между лёгким и терпким табаком, и горечь в меру. — Тупая сука. — вырвалось у него, отчего Осаму тут же опешил и бросил испуганный взгляд на преподавателя в ожидании осуждения. Но Достоевский лишь засмеялся в ответ. Смех его был тихим, хрипловатым, будто сорванным долгими бессонными ночами, но в этой сдержанности звучала неподдельная искренность. Он не был громким, не разрывал воздух, а, напротив, проникал глубоко под кожу, как тёплый ток, бегущий по венам. От этого звука по телу Дазая разом пробежался табун мурашек — мелких, но неумолимых, заставивших каждый нервный узел вибрировать, словно струны на инструменте. Он чувствовал это в пальцах, в груди, даже в затылке — необычное, почти болезненное волнение, какого прежде не испытывал. И тут же на лице Фёдора появилась улыбка — лёгкая, едва заметная, как росчерк пера на чистом листе. Та, которую он обычно прятал от чужих глаз, без привычной холодной иронии. Это была улыбка настоящая, редкая, будто спрятанный в глубине тёмной шахты драгоценный камень. Она была притягательна — не показная красота, а та, которая действовала лучше любой сигареты, лишала дыхания и разом рушила все стены, что Осаму годами возводил вокруг себя. Внезапно в голове Дазая мелькнула мысль — неясная, как искра, но в то же время такая отчётливая, что сердце ухнуло вниз, а к ушам прилила горячая волна крови. Они вспыхнули, будто его застукали за чем-то постыдным. Он резко дёрнул рукой, поднося сигарету к губам, и нервно затянулся, словно табачный дым мог задушить этот внезапный порыв, стереть его из памяти. Лёгкие заполнил тяжёлый дым, глаза заслезились, но всё это оказалось легче, чем признать сам факт: ему хотелось невозможного. — Не могу не согласиться. — голос Фёдора в миг отодвинул все помыслы на второй план. — Но сам бы, наверное, я никогда не осмелился так назвать её. — Вы не один такого мнения о ней. Если о такой её выходке прознает Чуя, ей нехило попадёт. — Переедет мотоциклом? — кое-как отшутился Достоевский, вызвав этим у Дазая короткий смешок. — А Вы этого хотите? — игриво поинтересовался Осаму. — Признаться, этого хочет весь деканат. Она уже у всех в печенках сидит. Мори даже заплатит, мне кажется, если Чуя так сделает. Они оба тихо рассмеялись, и смех постепенно растворился в воздухе, оставив после себя лёгкое эхо и ощущение тепла. Между ними снова воцарилась тишина, но теперь она уже не давила — скорее, обволакивала, будто мягкий плед, в который можно было завернуться. Лишь ветер из открытого окна нарушал этот покой. Фёдор чуть приподнял голову, посмотрел на Осаму через тонкую завесу дыма и задержал взгляд дольше обычного. В его глазах не было привычной насмешки или холодной иронии — только усталое спокойствие и, как показалось Дазаю, что-то большее, скрытое глубже, чем обычно позволял себе показывать этот человек. Достоевский медленно втянул дым, задержал дыхание и так же неторопливо выдохнул, наблюдая, как серебристое облако расползается в полумраке. В этом жесте чувствовалась собранность, словно он обдумывал каждое слово, примерял его на вкус, прежде чем позволить ему сорваться с губ. — Сейчас, — наконец заговорил он, голос его стал ниже, мягче, и каждое слово прозвучало отчётливо, будто было вырезано в камне, — я бы хотел поговорить без шуток, Осаму. Дазай невольно выпрямился. В груди что-то болезненно кольнуло, словно он ждал этих слов, но боялся их услышать. Атмосфера вокруг стала гуще, напряженнее, будто на проветриваемом балконе прибавилось воздуха, и всё это пространство давило только на него одного. Осаму почувствовал, как сердце стукнуло сильнее, гулко отдаваясь в висках, а в горле стало сухо. Фёдор чуть наклонил голову набок, не отрывая взгляда, и в этом внимании было что-то тревожное и одновременно завораживающее. Словно он собирался приоткрыть ту часть себя, которую редко кому позволял увидеть, и Дазай вдруг понял — игра закончилась. — Агата устроила этот цирк, потому что хотела «преподать тебе урок», поскольку подслушала твой с Накахарой разговор. Не знаю, специально или нет, но факт остаётся фактом. От услышанного у Осаму подкосились ноги. Сигарета в руках качнулась, и он едва не выронил её прямо на подол чужой футболки, мгновенно представив, как на ткани проступает прожжённая дыра. Сердце ухнуло вниз, а в груди поднялась волна паники, от которой стало трудно дышать. Уши залило жаром — они горели так, будто кто-то приложил к ним раскалённое железо. Дазай не мог выдержать взгляд Достоевского, поэтому резко отвернулся, уставившись в открытую створку окна. Там тянулся медленный вечер: ветер задевал каштановые пряди, вдали всё также гудела улица, и в этой обыденной картине Осаму искал спасение. Словно если будет смотреть достаточно долго, может, на него действительно рухнет метеорит, или хотя бы заорет из соседнего двора собака, лишь бы избежать того, что уже неизбежно. Где-то глубоко внутри уже промелькнула догадка, о каком именно разговоре шла речь. Дазай вспомнил тот пустой коридор, собственный голос, звучавший слишком громко, признание, сорвавшееся с губ, и Чую, кивающего в ответ. Тогда Осаму думал, что сказал это в вакуум, в доверии, которое никто не подслушает. Но сейчас стало очевидно — Агата его услышала. В горле встал ком, мешая проглотить даже слюну. Пальцы, сжимающие сигарету, побелели от напряжения, а внутри царапала мысль, как гвоздь о стекло: «Теперь он всё знает». — Урок? — выдавил из себя Осаму, стараясь держаться уверенно. — Она – ярая гомофобка, и никогда не одобряла отношений Коли и Сигмы. — Фёдор затушил сигарету. — Но сейчас не об этом. — он развернулся всем телом, облокотившись рукой о подоконник балкона. — Осаму, она сказала, что услышала, как ты говоришь своему другу о своих чувствах ко мне. И чувства вовсе не дружеского характера. Я хочу услышать от тебя лично, ты влюблен в меня? Дазай переступил с ноги на ногу, чувствуя, как всё тело наливается тяжестью. Глаза Фёдора жгли его, будто прожектор на сцене, под которым невозможно спрятаться. Осаму хотел сбежать — вжаться в стену, спрыгнуть с балкона, провалиться сквозь пол, закрыть уши и сделать вид, что ничего не слышит. Хотел рассмеяться и отшутиться, как делал всегда, но язык будто прибили гвоздями к нёбу. В груди билось сердце — тяжело, рвано и так громко, что казалось, его мог услышать даже Фёдор. Дазай ощущал, как с каждой секундой паузы он всё глубже погружается в пропасть, и выхода нет. Губы дрогнули, он судорожно втянул воздух — и ответ вырвался сам, тихий, но бесконечно честный: — Да. Признание повисло в воздухе тяжёлым грузом. Осаму почувствовал, будто с его плеч сорвали невидимую броню, и теперь он стоял перед Фёдором голым, уязвимым, беззащитным. Сердце сжалось от страха и облегчения одновременно. Ему хотелось заплакать и засмеяться в один момент — настолько страшно и сладко было, наконец, произнести это вслух. Фёдор молчал. Ни малейшего движения, ни жеста — только неподвижная фигура у подоконника, словно он превратился в мрамор. Дазай в отчаянии ловил каждую секунду тишины, чувствуя, как она разрывает его изнутри. Ему казалось, что это «да» отразилось эхом в каждой клеточке его тела и теперь звучало слишком громко и неприлично в этом хрупком пространстве между ними. — И… как давно ты… — начал было Достоевский, но так и не смог подобрать слова. — Я… не знаю. — голос Осаму сорвался на хрип, а пальцы сами собой рванулись в волосы, взъерошивая и без того растрёпанную шевелюру. Он будто пытался вытащить из себя лишние слова, сорвать с головы ту тяжесть, которая давила всё это время. — Поймите, я сопротивлялся. До последнего. Я гнал от себя эти мысли, твердил, что это не может быть правдой, что я просто благодарен Вам, что всё это — ерунда и фантазии. Я цеплялся за каждый аргумент, лишь бы убедить себя. Но… всё рухнуло. Я больше не могу делать вид, что ничего нет. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось, а слова будто застревали где-то между горлом и сердцем. — Я и сам понимаю, что всё это неправильно. — Дазай потушил недокуренную сигарету. — И даже не в том смысле, что Вы мужчина. Это меня никогда не смущало. Дело в другом — в возрасте, в статусе. Я всего лишь студент, а Вы — мой преподаватель, мой наставник, тот, кто направлял меня, когда я шатался из стороны в сторону, как сломанный компас. И я не имею права… просто не имею права чувствовать к Вам то, что чувствую. Правила, границы, субординация — всё это будто тянет на дно и заставляет винить себя. Осаму запнулся, закрыв глаза на секунду, словно боялся сорваться на крик, или рухнуть прямо здесь. — Сначала я был просто благодарен. — слова срывались глухо, почти шёпотом, но каждый слог был тяжёлым, как свинец. — За каждое Ваше слово, за каждую помощь, за то, что Вы были рядом. И меня разрывало от стыда, что я не могу ничего дать взамен. Ни знаний, ни опыта, ни силы. Я тянул из Вас ресурсы по сей день, словно пиявка, и очень боюсь, что однажды Вы устанете от меня. Но чем сильнее я думал, что должен быть благодарен, тем сильнее тянуло к Вам. Я привязался. Как к другу… как к самому близкому человеку. Дазай перевёл дыхание и резко выдохнул, словно прыгнул в холодную воду. — И я не заметил, когда именно переступил эту грань. — он прижал ладонь к груди, как будто пытался удержать сердце, которое билось слишком быстро. — Когда благодарность сменилась на… это. Когда простая привязанность стала чем-то большим. Это случилось тихо, незаметно, но теперь это во мне, и я не могу вырвать это чувство, как бы ни пытался. Он посмотрел прямо в глаза преподавателю, и в этом взгляде смешались страх и отчаянная искренность. — Я Вас люблю. — голос дрогнул, но Осаму не отводил взгляда. — Пусть я и не понимаю до конца, как это правильно — любить. Имею ли я вообще право на такое чувство? Может, всё это грязно, нелепо, «не по правилам»… но мне уже всё равно. Я больше не могу этого отрицать. Это чувство делает меня живым. Оно даёт мне силы. И пусть я тысячу раз должен от него отказаться — я не готов. Потому что не хочу. Он снова запнулся, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, не давая вдохнуть. Нервно сглотнув ком, прочно засевший там, Дазай отвёл взгляд и облокотился обеими руками о подоконник, уставившись на ночной город. — Простите… — тихо завершил он, докуривая остаток сигареты, — что втянул Вас в это. Я не хочу рушить наши с Вами отношения из-за всего этого, но приму любой исход. Фёдор слушал, не перебивая. Каждое слово Осаму падало внутрь него, словно камешки в глубокий колодец — с тихим эхом, которое оставило круги на воде. Снаружи он оставался тем же, что всегда: полное отсутствие мимики, одна рука на подоконнике, вторая — за спиной, взгляд будто отрешённый. Но внутри… внутри его качнуло, как тонкую свечу от сквозняка. Он видел, как дрожат пальцы Дазая, как тот задыхался между фразами, и понимал — это не игра, не подростковая фантазия, а настоящее, обжигающее чувство. И впервые за долгое время Фёдор поймал себя на том, что его собственное сердце, обычно спокойное и безмолвное, отозвалось тяжёлым ударом. Достоевский не любил терять контроль над собой и своим внутренним миром, однако Осаму удалось пошатнуть этот плотный барьер, который он выстраивал длительное время. И сейчас он понимал: этот парень уже давно ворвался в его внутренний мир, обошёл все защиты, и вырвать его оттуда было бы так же невозможно, как вынуть сердце из груди. Он хотел бы ответить сразу, но язык словно прилип к нёбу. Фёдор молчал, позволяя этой тишине давить, и чувствовал, как в ней нарастает собственное волнение — непривычное, болезненное, не испытываемое ранее в таких масштабах, как сейчас. Фёдор выдохнул, и только тогда позволил себе невольно смягчить взгляд. Внутри же всё кипело, спорило, ломало его хрупкую холодность. — Моё мнение о тебе не изменится, Осаму. — наконец ответил он, сделав полшага ближе. — Конечно, то, что об этом знает Агата, не очень хорошо, но мы это решим. — И Вы не вышвырнете меня? — Дазай перевёл взгляд с окна на преподавателя. — Что ты, нет! — Фёдор коротко усмехнулся. — Я же сказал, моё отношение к тебе никак не изменилось и не изменится. В глазах Осаму впервые за весь день появилось облегчение. Выражение лица смягчилось, а губы снова растянулись в улыбке, к которой Достоевский успел привыкнуть. — Спасибо Вам. — едва слышно проговорил Дазай, чувствуя, как ему становится легче, и самое страшное позади. — Не благодари. — Достоевский облокотился на подоконник, сократив дистанцию. — После всех экзаменов устрою тебя к Сигме в кафе – ему нужен помощник, а Гоголь в последнее время только под ногами путается. Будет тебе подработка. — Окей. Я только за. Осаму поймал себя на том, что разглядывает губы Фёдора. Тонкие, спокойные, будто нарисованные. Мысль о том, чтобы коснуться их, вспыхнула ярче молнии. Он пытался отогнать её, подавить вновь появившийся импульсивный порыв сотворить нечто максимально хреновое. Сердце снова билось так громко, что казалось — Достоевский вот-вот услышит. Дазай опустил взгляд, будто надеялся, что это поможет отвлечься. Но вместо этого он заметил лёгкое движение его руки — ладонь, лежавшая на подоконнике, тонкие пальцы, слегка согнутые, словно приглашали коснуться. И в этот момент Осаму понял, насколько невыносимо близко он оказался у грани. Он не отдавал себе отчёта в том, что делает, будто кто-то другой, а не он сам, управлял каждым движением. Осаму едва заметно дрогнул, прикрыв глаза, и, повинуясь внутреннему толчку, потянулся вперёд. Его губы осторожно коснулись губ Фёдора – холодных, мягких, пропитанных лёгким запахом табака и кофе. В этот миг время оборвалось… Воздух вырвался из груди Дазая глухим, резким вздохом, словно он пробежал бесконечную дистанцию. Его сердце билось так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть — и оно прорвёт ребра. Осаму не умел целоваться и никогда не пробовал, потому не знал, как правильно. Всё, что оставалось, — довериться собственным ощущениям. Неуклюже, с заметной дрожью он прижался чуть сильнее, пробуя зацепить губу Фёдора, несмело провести по ней кончиком языка. Движение вышло неловким, но в нём было столько искреннего трепета, что собственное тело будто воспылало изнутри. Достоевский в первые секунды замер. Внутри у него был целый шторм: удивление, даже шок, и мгновенный отклик — то ли возмущение, то ли трепет. Он даже хотел было отстраниться, но пальцы Дазая, едва заметно дрожащие, пробрались в его тёмные пряди. И в то же мгновение, сам того не понимая, Фёдор поддался. Губы его дрогнули в ответном движении. Достоевский перехватил инициативу, наклонив голову так, чтобы поймать угол удобнее, и сам прижал Осаму к себе. Поцелуй стал глубже, увереннее, властнее. Его пальцы скользнули в каштановые кудри, задержавшись на макушке, словно фиксируя этот момент, не позволяя вырваться. Внутри него что-то оборвалось — холодный разум растворился в жаре, расползающейся по телу. Для Дазая всё превратилось в огонь и дрожь. Каждое новое движение Фёдора отзывалось в нём взрывом, словно внутри его маленького мирка зарождались новые вселенные. Он хотел раствориться в этих губах, в этом прикосновении, в этом чужом тепле, которое вдруг стало его собственным. И впервые за долгое время Осаму не сопротивлялся — ни мыслям, ни чувствам, ни себе. Но именно Осаму отстранился первым: словно внезапно очнувшись от вихря ощущений, он оторвался от разгорячённых уст Достоевского и отшатнулся в сторону, автоматически прикрывая собственные губы тыльной стороной руки. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться наружу, а голова погрузилась в туман из смешанных эмоций — шок, смятение, странное возбуждение, растекающееся по всему телу. Губы ещё немного горели, как будто оставив после себя след чужого огня, и из горла с трудом вырвалось: — Простите, я не должен был… Я… я… Дазай отвернулся, ощущая, как с головы до пят накатывает беспощадный стыд за собственный поступок. Он прижался спиной к холодной стене, словно пытаясь спрятаться от чужих глаз и даже от самого себя, и медленно сполз по ней на пол. Руки бессильно закрыли лицо, пряча пылающий румянец и дрожь, которая пробегала по телу. — Осаму… Он и не заметил, как к нему подсел на корточки Фёдор и мягко убрал его руки от лица. Взгляд преподавателя не был осуждающим, наоборот — в нём читались забота и мягкость, которую Дазай совершенно не ожидал увидеть. — Всё в порядке. По крайней мере, Фёдор хотел в это верить. Он и сам не понял, как поддался мимолетной слабости и позволил себе окунуться в этот поцелуй, как в омут. В голове был полнейший беспорядок, словно в его внутренней библиотеке разбросали расставленные по полочкам книги, и теперь их нужно было поставить обратно, однако вернуть всё на место было сложнее, чем казалось на первый взгляд. — Я не злюсь. Но слова Достоевского только сильнее сжали сердце. Осаму поднял глаза, всё ещё блестящие от сдерживаемых слёз, и увидел в лице преподавателя не холод, не презрение, а растерянность и то самое тепло, которого он боялся и жаждал одновременно. — Но… — начал он было, но голос сорвался и прервался на полуслове. Фёдор на миг задержал ладонь на щеке Дазая, словно проверяя, не дрожит ли он от страха, а потом медленно убрал руку, оставив за собой пустоту и странное, тянущее чувство. — Сейчас нам обоим нужно время, Осаму. — сказал он спокойно, хотя внутри у него всё бурлило. Каждое слово резало Дазая, но в то же время приносило облегчение. Его не оттолкнули. Его не унизили. Он всё ещё был рядом с Фёдором, и пусть это было похоже на хрупкий лёд, готовый треснуть в любой момент, всё же этот лёд выдержал. Осаму тяжело выдохнул, прикрывая глаза. Он понял — сопротивляться больше нет смысла. Он влюблён. До кончиков пальцев, до самого дна своей беспокойной души. И какой бы путь ни ожидал его впереди, от этих чувств ему уже никуда не уйти. Фёдор встал первым, протянув ему руку. Дазай не сразу решился её принять, но всё же вложил свою дрожащую ладонь в пальцы преподавателя. Поднявшись, он ощутил, что мир вокруг слегка изменился: будто краски стали ярче, а воздух — гуще и теплее. — Пойдём. — тихо произнёс Достоевский, и в его голосе было что-то большее, чем просто забота. Осаму кивнул. Внутри всё ещё бушевала буря, но впервые за долгое время он позволил себе идти в неё не один.

***

Полицейский участок встретил Осаму и Фёдора как шумный, беспокойный улей: трели телефонов звенели то справа, то слева, где-то хлопали двери, шелестели бумаги, за соседним столом нервно всхлипывал парень, объясняя дежурному, что у него украли кошелёк. Воздух был тяжёлым и пах смесью дешёвого кофе и пыли от папок, залежавшихся на полках. Для Дазая всё это походило на чужой враждебный мир, от которого хотелось отгородиться стеной, но рядом был Фёдор, и именно он уверенной поступью вёл его вперёд, словно по заранее проложенному пути. Они подошли к одному из свободных столов. За ним сидел мужчина лет тридцати в синей форменной рубашке с потёртым галстуком, усталым взглядом уставившись в монитор компьютера. Фёдор без лишних слов вытащил из-под руки папку-конверт и положил её прямо перед сотрудником полиции. — Парень хочет подать заявление на опекуна за избиение и множественные изнасилования в несовершеннолетнем возрасте. В папке фотографии травм, медицинское заключение врача о характере и степени побоев, а также флешка с аудиозаписью, где опекун признается в сексуальном насилии над парнем. Запись была сделана двадцатого ноября, чуть более двух недель назад. Прежде чем прийти сюда, Достоевский настоял на осмотре у знакомого семейного врача. Тот детально зафиксировал каждую гематому, сфотографировал синяк на скуле, рассеченную губу, фингал под глазом, зафиксировал ушиб кисти. В медицинском заключении стояла дата: «шестое декабря две тысячи двадцать четвертого года» и печать, подтверждающая подлинность. Всё выглядело безупречно подготовленным, так что у полиции не оставалось сомнений. Открыв папку, полицейский вытащил оттуда несколько фото, справку и маленькую флешку. Оторвав взгляд от фото, он взглянул на парня, стоявшего позади обратившегося к нему спокойного мужчины. Осаму, неуверенно спрятав руки в карманы своей ветровки, будто дитя, наблюдал за тем, как Фёдор, словно старший брат, решал все его проблемы. — Хорошо, молодой человек, садитесь. — мужчина начал что-то искать в компьютере. Найдя шаблон заявления, он поставил его на печать, отчего сразу ожил стоящий на тумбе принтер. — Мне нужен Ваш паспорт, или любой другой документ, подтверждающий личность. Подойдет даже студенческий. Поскольку свой паспорт Осаму так и не забрал из дома, а студенческий билет всегда носил с собой, то предоставил его. Полицейский, в свою очередь, протянул шаблон заявления и ручку, диктуя, что делать дальше: — Пишите свои имя, фамилию, дату рождения и место проживания. Вот тут. — он указал на нужное место в бланке. — Ниже подробно изложите обстоятельства: кто именно, когда, где и каким образом. Постарайтесь максимально чётко. В конце — подпись внизу слева. Дазай наклонился над бланком. Сначала буквы выходили угловатыми и неровными, будто рука отказывалась слушаться. Он глотал слюну, прокручивал в голове все эти моменты, что ему пришлось прожить, и превращал их в строчки. Казалось, чернила ложатся не на бумагу, а прямо под кожу. В это время полицейский подключил флешку к компьютеру и надел наушники. Комната словно сжалась, воздух в ней стал тяжелее. Мужчина слушал молча, хмурясь, иногда останавливая запись и перематывая назад, чтобы переслушать отдельные фразы. — Опекун был пьян на момент записи? — наконец спросил он, не снимая наушников, но уже оторвав взгляд от экрана. — Да. — коротко ответил Фёдор. — Запись сделали Вы? — Да. — Тогда я обязан отметить Вас как свидетеля. — он снял наушники и записал что-то в журнал. Осаму поставил последнюю точку в заявлении и аккуратно протянул лист мужчине. Полицейский, не меняя каменного выражения лица, скользнул взглядом по строчкам, после чего подшил заявление в папку, где уже лежали фотографии синяков, справки и медицинские заключения. Щелчок принтера, стук по кнопкам клавиатуры — мужчина быстро заполнял очередной протокол, его пальцы будто привыкли к этому механическому ритму: десятки похожих дел за день, но каждое с новой судьбой. — Мне нужен номер телефона опекуна и… — он на миг остановился, перевёл взгляд на Дазая, потом на Фёдора, задержавшись чуть дольше. — Думаю, лучше Ваш. — обратился он к Достоевскому и протянул квадратный листок и ручку. Фёдор не спеша вывел аккуратные цифры – чётко, разборчиво, с холодной педантичностью, свойственной его почерку. Потом протянул листок Осаму: — Твой черёд. Дазай, стараясь держать руку неподвижной, добавил номер Такеши, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от всего этого формализма, от сухого запаха бумаги и металла. — Хорошо. — полицейский забрал листок, прикрепив его к стопке документов. — Спасибо. На данный момент можете быть свободны. Вас вызовут, когда дело будет открыто и начнётся официальное расследование. Советую уже сейчас подумать об адвокате для парня. — Спасибо. — синхронно ответили Фёдор и Осаму. Дазай поднялся и вместе с преподавателем направился к выходу. В коридоре гулкие шаги отдавались эхом по пустым стенам, а у выхода запах прокуренного воздуха и мокрого асфальта разом встретил их, будто выпустил на свободу из давящей клетки. Достоевский первым закурил, прикуривая плавным движением и затягиваясь так спокойно, будто в его жизни не существовало ни полиции, ни тяжёлых историй, ни чужой боли. Потом молча протянул пачку Осаму, чуть вопросительно приподняв бровь. В этом жесте было всё — и молчаливое согласие с выбором, и лёгкая ирония: уж слишком не вязалось в голове, что его «образцовый студент» теперь держит сигарету в пальцах. Дазай, поколебавшись секунду, взял сигарету, щёлкнул зажигалкой, но, как и вчера, Фёдор спокойно забрал у него зажигалку и сам подставил огонь под сигарету, словно привычно направляя даже в мелочах. Осаму сделал затяжку, кашлянул и прикрыл рот ладонью, чувствуя, как терпкий дым обжигает горло. — Сильно не переживай. — наконец сказал Достоевский, выпуская ровное облако дыма. Его голос звучал спокойно и твёрдо, будто обволакивал и согревал. — У меня есть хороший знакомый адвокат. Уверен, он с радостью нам поможет. — Хорошо. — выдохнул тот, чувствуя, как горло саднит. — Спасибо Вам большое. Фёдор скосил глаза на него и едва заметно усмехнулся: — Ещё раз поблагодаришь за мелочь — получишь по голове. Дазай тихо хмыкнул и отвернулся, чтобы спрятать улыбку. Он затянулся ещё раз, с трудом сдержав кашель, и на миг прикрыл глаза. Горло саднило, лёгкие будто сжались, но это ощущение странным образом смешалось с воспоминанием, которое пронеслось в голове таким же резким ударом, как первый глоток крепкого алкоголя. Поцелуй. Вчерашним вечером. Слишком быстрый, слишком отчаянный, но при этом до боли настоящий. Он не думал, не рассчитывал, не искал момента — просто позволил себе сорваться. Его губы встретились с губами Фёдора, холодными на вкус, но горячими по сути. В тот момент сердце колотилось так, будто вырывалось наружу, а в голове не осталось ни одной связной мысли. И, что страшнее всего, Фёдор не отстранился. Не оттолкнул. Позволил. Теперь же, стоя рядом с ним у полицейского участка, Осаму вдруг почувствовал, как от этих воспоминаний становится тепло и одновременно жутко тревожно. Он не знал, что это значит для Достоевского, не понимал, осознаёт ли тот всё, что между ними произошло. Но сам Дазай понял одно: пути назад нет. Он позволил себе шагнуть через грань. Осаму посмотрел на сигарету в пальцах, на ровную линию плеча рядом и на то, как Фёдор спокойно выпускал дым в сторону серого неба. «Если он рядом, всё будет не так уж страшно», — поймал он себя на мысли. И эта мысль разлилась по телу, как тепло от крепкого саке: медленно, но верно вытесняя усталость, тяжесть дня и липкий страх. Да, впереди расследование, суд, тысячи взглядов и бесконечные вопросы. Но в этот короткий миг Дазай позволил себе расслабиться. Позволил почувствовать облегчение рядом с преподавателем, будто тот своим присутствием перехватил часть его боли и тяжести на себя.

***

Едкий запах алкоголя, перемешанный с сигаретами и гнилью, которой несло из холодильника, пропитал стены квартиры до последнего сантиметра. На полках лежали слои пыли толщиною в три пальца, а на полу валялось стекло, которое никто так и не удосужился убрать после недавней драки. Из гостиной доносились стоны, скорее наигранные, чем искрение, которые женщина может издавать во время секса с мужчиной. На диванчике гостевой комнаты Такеши насаживал на себя какую-то женщину, явно не молодую и такую же пьяную в стельку и потрепанную, как и он сам. Дамочка кричала так притворно и противно, что любая трезвая голова могла бы понять — ни о каком оргазме не шло и речи, как и о средствах контрацепции. Их притворный половой акт прервал громкий стук в дверь. Настолько гулкий, что женщина молниеносно соскочила с члена Сайо и, криво натягивая заношенные трусы и застиранные лосины с нелепым старушечьим принтом, юркнула в комнату Дазая. — Кажется, это мой муж узнал, что я здесь! — пропищала она. — Да закройся ты, не ори. — рявкнул Такеши, надевая вытянутые на коленях дырявые спортивки. — Кто там, мать твою? Если это снова ты, Дазай, я тебя… Сайо запнулся, стоило ему открыть дверь, как он остолбенел, увидев перед собой вовсе не пасынка, а троих мужчин в полицейской форме: у одного из них в руке была папка, а другой он демонстрировал полицейский жетон, двое за ним – с пистолетами под расстегнутыми форменными куртками. Такеши хотел было закрыть дверь, однако следователь подставил ногу, и Сайо пришлось попятиться назад. — Сайо Такеши? — спросил тот же мужчина, заходя вглубь квартиры. Он скривился от смеси запахов, затем оступился, бросив взгляд на пол. — Ходите тут аккуратно, повсюду стекло. — предупредил он напарников. — Да. — грубо ответил Такеши. — Какого хрена Вы сюда припёрлись?! — Я прокурор Ода Сакуноске, веду дело касательно вашего пасынка, Дазая Осаму. Три дня назад, шестого декабря, на Вас было написано заявление, в котором Вас обвинили в избиении и сексуальном насилии. — Чё?! Меня?! Да я никогда пацана и пальцем не трогал! — Как бы там ни было, это Вы уже расскажете на допросе. — Сакуноске достал наручники. — Сайо Такеши, Вы арестованы по подозрению в насильственных действиях и нанесении лёгких телесных повреждений, а также насильственных действиях в отношении несовершеннолетнего. У Вас есть право хранить молчание и право на адвоката. Сайо застыл. Наручники казались тяжёлым оловом, давящим на запястья и душу одновременно. Его пьяные глаза метались от лица к лицу, от оружия к папке в руках следователя, в которой были все озвученные действия, а помимо них – наверняка даже самые незначительные.