Mélodrame dans mon préféré...

Это были начало и середина конца старшей школы. Кажется, как припоминал уже более взрослый двадцатидвухлетний Такер, точно тогда произошел весь тот романтический кошмар из типичных мелодрам, шедших по огромному большинству каналов в два ночи для слезливых дамочек с бессонницей, и, знаете, миссис Такер никогда не пропускала эти сериалы, особенно в выходные дни, заставляя смотреть их как и Крэйга, так и его сестренку Тришу за компанию, так что Крэйг, выросший на этих мыльных операх, точно знал, что произошедшее в его семнадцатилетие без сомнений было точно так же, как и там — как и в гнусных мелодрамах. Мелодрамы, мелодрамы, мелодрамы… Крэйг их ненавидел, и его излишне рациональная натура до такой степени негодовала с глупости главных героев в мыльных операх, что зачастую во время просмотра Такер возмущенно вскидывал руками, из-за чего мать на него шикала, сестра вредно хлопала глазами и выгоняла из комнаты, что-то там щебеча, что такой жестокий и холодный, расчетливый и логичный Такер никогда не поймет романтику и всю эту «трогательную» нелепость чувств. Крэйг обиженно плелся в комнату, садясь за учебник французского. И тогда ему одиннадцатилетнему еще в голову не приходило, что Триша, к великому сожалению, ошибалась, и юный Такер был втянут в самую настоящую ненавистную им мыльную оперу, где понимание «трогательности» нелепой чувственности была Такером вполне понята, хоть и натерпелся он знатно. Пожалуй, стоит повторно упомянуть, Крэйгу было семнадцать. На дворе стояла поздняя осень, и она вовсе не была романтична; не было холодных, но уютных вечеров с грозным фиолетовым небом над головой, не было опавших засушенных листьев, шаловливо ветром поддуваемых прямо к ногам, дух Хэллоуина как-то слабо охватил Саус Парк, посему никаких красочных тыкв во дворах похожих друг на друга домов и в помине не было, и все на свете казалось бы Крэйгу бы таким скудным, серым, скучным, если бы он не был слишком занят подготовкой к поступлению во французский университет Париж-Сакле на инженерный факультет, и, поверьте, попасть туда было вовсе не из легких задач: Париж-Сакле считался одним из лучших, стоимость обучения не стоила гроши, и все, не исключая семью Такеров, говорили Крэйгу, что он слишком высоко задрал нос, стремясь попасть в именно это учебное заведение, но Крэйг был бы та-а-ак счастлив попасть туда, так что начиная с десяти лет он упорно к этому шел, откладывая деньги на обучение с карманных расходов и пыхтя над французским, посещая репетиторов. Почти восемь лет прошло с начала обучения французского языка, и Крэйг, кажется, говорил на нем лучше его носителей. Крэйг не был гением, но он был одним из тех людей, что не часто бросают свою цель, медленно к ней идя, развлекаясь и дорожа ею, как собственной невестой. Семнадцатилетний Крэйг уставал, так безумно уставал, но он был счастлив видеть, что все его труды не были напрасны, что цель у Такера словно на ладони. Он затерялся в этом счастье, совершенно случайно позабыв о реальном мире. В том-то и была проблема. Его семья могла бы им гордиться, но он слишком мало проводил с нею время из-за собственной учебы, из-за чего он стал для родителей некоторым изменником, предателем: Лора с легкой обидой фыркала на запертую дверь в комнату Крэйга, а Томас вновь зачем-то начал возмущаться по поводу ориентации его сына и недоумевать, как его вообще могут привлекать парни, хоть это и казалось всем Такерам пройденным этапам. Подросшая Триша была верным компаньоном и отличным слушателем для жалующегося на странное поведение родителей Крэйга, и если бы не эта вредная бестия с рыжими хвостиками утомленный учебой и проблемами в семье Крэйг бы уже давно сошел с ума, ведь выговариваться ему, видите ли, было совсем некому. Ведь и с друзьями все стало совершенно не так, как было в разгаре их дружбы: красивый и приятный Толкин был по уши в отношениях с красивой и приятной Николь, Клайд, угрюмо пережевывая снэки на каждой перемене, сходился, то расходился с Бебе, как всегда блистающей своей своенравной строптивостью, Джимми теперь был не просто шутником с соседнего дома, а настоящим комедиантом, все чаще и чаще собирая целые залы в неизвестных пабах и барах. Банда Крэйга теперь лишь иногда собиралась воедино в школе; они болтали о чем-то несерьезном у шкафчиков, а затем на уроках математики под едким светом холодных ламп перебрасывались на весь класс шпорами и маленькими записками о том, какой же Эрик Картман жирная сволочь (этим чаще всегда баловался Клайд, чем легко мог развеить скуку Такера на уроках мистера Гаррисона). В эти дни Крэйг стал параноиком, ведь ему казалось, что дружба со всеми раскололась именно из-за него, из-за его амбиций, из-за его счастья, из-за его занятости. Тогда Крэйг стал понимать Твика, как родного… Что касалось Твика… Господа, он и Крэйг даже не были в настоящих отношениях. Разве что только в надуманных, публичных, но их личная жизнь на деле была безумно тяжела. Уставший изучением французского Крэйг редко когда имел силы обращать внимания на Твика, что вообще-то требовал много внимания, и их общение начало медленно терять краски, хоть их чувства друг к другу были все еще ярки. В школе они общались, но переписывались редко, и Крэйг бы вполне мог поговорить с Твиком по душам… Но Крэйг не хотел опускать и без того беспокойного возлюбленного в проблемы семейства Такер. Крэйг не хотел делиться с Твиком своей усталостью, своими беспокойствами; Крэйг хотел быть для Твика тем, к кому можно обратиться за помощью, а не тем, кому она требуется. Рациональная часть в Крэйге говорила ему, что без взаимной помощи не построишь здоровых отношений, но Крэйгу было не до рациональности; он был влюблен, он словно витал в мелодраме, он бесконечно жертвовал собой, становясь героем для Твика, что с каждым днем являлся в школу все печальнее и печальнее, чьи нервные тики участились, что дрожал, встречаясь взглядом с Такером… Разве мог он заставить волноваться о себе и так волнительного юношу? Крэйг молчал о своих проблемах и, чтобы Твик не подозревал о их наличии, улыбался чаще, рассказывая ему о своих планах на Францию, на жизнь в университете. Крэйг думал, что Твик тем самым увидит деловитую схваченность в своем возлюбленном, поймет его недостижимую и бескрайнюю силу, осознает всю габаритность его возможностей и не будет волноваться о нем напрасно… Но чем больше молчишь о собственной боли, тем сильнее она распирает, становясь заметнее для других людей, и психическое состояние Твика ухудшалось не просто потому, что оно время от времени может ухудшаться, а из-за его непутевого возлюбленного в странной шапке и его скорой поездки во Францию. *** Кофейня Твиков совсем не пустовала с приходом холодов, и Ричарду срочно требовались лишние руки помощи, которых удалось найти в его сыне. Не то, что бы помощь отцу в его кофейне доставляла Твику удовольствие, но происходило это не впервые, и Твик попросту привык. Взамен на обслуживание клиентов Твик бесплатно мог выпить столько кофе, сколько ему захочется, а ему хотелось абсолютно всегда, так что и не успевала исчезнуть одна чашка горячего эспрессо с рабочего прилавка, как тут же появлялась вторая с американо, и Твик пил, пил, пил, пытаясь найти спасения от отчаяния, тревоги в запахе кофейных зерен, в ощущении душного пара, исходящего от напитка прямиком в лицо. На перерывах от обслуживания покупателей, пугающихся нервных тиков юного бариста, Твик перепроверял электронную почту, мессенджеры, ожидая уловить хоть единое сообщение от Такера, но все без толку, и Твик отлично понимал, что бесконечным ожиданием он себя лишь погубит, сея в голове новых-новых демонов, но и написать первым ему не давали дрожащие руки и ком в горле, вызванный совестью; Твик знал, что сейчас Крэйг наверняка занят подготовкой к скорому переезду в другую страну. Отвлекать его… Казалось чем-то не вероятным. Каждый раз, когда Крэйг упомянал свой отъезд заграницу, Твика будто хватали за сердце, разрывая этот маленький воющий орган на еще более маленькие кусочки, выжимая из них последние капли крови. Крэйг казался Твику бесконечным песком, быстро ускользающим из под пальцев рук; его невозможно удержать подле себя, и он вырвется на свободу. Твика беспокоила мысль, что он расстанется с Крэйгом навсегда, что он затеряется в огромной Франции, пока Твик будет доживать свою беспокойную жизнь, когда-то, в свои злополучные семнадцать лет, попрощавшись с любимым человеком, позволив себе так легко его отпустить… Но и привязать к себе Такера Твик не мог. Ведь они даже не встречаются, упиваясь платонической близостью и отношениями, до сих пор выставленными на публику. Твику хочется наорать на посетителя, вошедшего во время расцвета его персонального ада, подпитываемого тревожными мыслями о Такере, но в итоге лишь тихо вздрагивает, сгорбившись. Твик нервно смотрит в телефон, постукивая дерганной ногой в салатовом кроссовке с неряшливо развязанными грязными шнурками, пока посетитель настойчиво ждет, чтобы на него обратили внимание у входа и, не дождавшись этого, размеренными шагами подходит к Твику, собирающегося с силами вновь налаживать социальный контакт с социумом, как вдруг знакомый низкий, будто бы кто-то говорит во время болезни, в нос, с легкой хрипотцой во время выговаривания буквы «р», бархатный и заботливый голос строго замечает: — Разве ты не говорил, что постараешься пить меньше кофе? — Твик поднимает взгляд и видит Крэйга в его привычной обмундировке; синяя куртка, уже изрядно постарелая синяя шапочка с выцветшим желтоватым помпоном, серьезные зеленые глаза и темные губы, важно завернутые в тонкую линию. Еще с ним был черный рюкзак, который он обычно брал с собою на длительные прогулки. Привычный вид. Но сколько бы Твик ни смотрел на Крэйга, он казался ему все лучше и лучше с каждым днем, с каждой секундой, как бы ни была стара его шапка или фиолетовы синяки под его усталыми глазами, новые детали раскрывались в его образе, стоит только присмотреться… Твик не подает виду, что любуется старым другом, презентабельно выпрямившись и втянув живот. Тем временем Крэйг молниеносно оголяет свой правый клык мизинцем, тут же прячет его под губой. — Зубы пожелтеют. — Они уже, — Твик испуганно прикрывает дрожащими — и это не ускользает от наблюдательного Крэйга — руками сжатые губы, — ж-желтые и испорченные, кривые словно заб-бор Маккормиков, — Твик махает рукой, — так что н-неважно. — Ну, будь с собой помягче. У тебя красивые зубы, — прокашливается Крэйг, пряча взгляд, — а тот нижний передний вросший зуб в другой всегда можно исправить, — Такер посмеивается, когда Твик воспринимает это всерьез, включая фронтальную камеру на телефоне, пытаясь найти дефект, — я шучу, дорогой! — Б-будь аккуратнее со своими шуточками, мистер Такер! Я ведь п-привык, что ты знаешь мое т-тело лучше меня, — грозит пальцем Твик, а затем смеется, широко раскрыв рот в улыбке; один нижний передний зуб у него и вправду врос в другой, но это очаровательно. — Вообще-то это весьма двусмысленно сейчас прозвучало, — замечает Крэйг, но никто из них особо не смущен, и подобные темы кажутся им скорее шуткой нежели вещью, с которой им придется столкнуться в будущем. Они ни разу друг друга не целовали, и Крэйг видел Твика обнаженным лишь единожды, когда миссис Твик показывала ему фотографии маленького сына, и среди них была одна, где пятилетний Твик купается в ванне. Его окружали пена и резиновые игрушки, и Крэйг не мог выкинуть ощущения при просмотре этой фотографии: умиление и нежность, и все. Тело Твика казалось лишь чем-то милым, как на той фотографии, и никогда Такером оно не воспринималось иначе. Не то, что бы молодым людям не хотелось прикоснуться друг к другу, они это и делали, но заканчивалось это объятиями и прогулкой за руки. — Детка, я серьезный парень, я сюда не флиртовать пришел. Могу я присесть за какой-нибудь столик и сделать свою домашку по французскому? Я подумал, — слабо улыбается Такер, — будет уместно совместить работу и встречу с тобой. Надеюсь, не буду отвлекать? И я воздержусь от кофе. Надеюсь, — Крэйг осторожно берет дрожащую руку Твика, прижимая ее к своим теплым губам, — ты воздержишься тоже? Пожалуйста. — Ох… Я…! Эм…! — Твик смущенно хмурится, и его золотистая левая бровь непроизвольно дергается. Крэйг оставляет в покое руку Твика, отвернувшись от него, дабы скрыть легкую дымку румянца на щеках. — Пока н-нет отца, т-ты можешь делать все, что х-хочешь, — отвечает Твик, пожимая плечами. — Б-блин, ты и ноутбук с-сюда притащил?! — Твик вновь смеется, запрокинув голову, и Крэйгу хочется, чтобы это продолжалось вечно. — Как в к-каких-то мелодрамах, ха-ха, р-работать в кофейне…! — смех Твика резко обрывается, когда в кофейню входит посетительница, и Крэйг уходит к столику, находящемся в укромном углу, почти у служебного туалета. Нечего стесняться, ага…  Приходят два посетителя, четыре, затем шесть, и кофейня слегка наполнилась и другими людьми, но взгляд Твика был прикован к одному лишь Крэйгу, что-то старательно печатающему одной правой рукой на маленькой клавиатуре миниатюрного ноутбука. Рядом лежал англо-французский словарь, рабочая тетрадь и черная шариковая ручка, и свободные пальцы Такера с теплыми оранжевыми покраснениями на костяшках медленно деловито тарабанили то по словарю, то по столу, затем переключившись к ручке, вертя ее из стороны в сторону. Твику удалось рассмотреть невнятное шевеление губ Такера по мере напечатания слов… Интересно, что же там? «Бонжур», «мерси», «сильвупле»? Твик, пока выбирает стаканчик для капучино, осторожно поглядывает на занятую позу Крэйга, его слегка сгорбленную спину, облаченную в серую толстовку, его искренне выданное напряжение; верно, сложное задание? Подсчитывая сдачу, Твик поворачивается к Такеру, поправляющему за ухо прядь мягких и покладистых волос цвета черного жемчуга, и Твик замечает, как Крэйгу удается привести свои немного отросшие волосы не совсем с первого раза… Твик извечно готов запоминать детали в Крэйге, внимательно рассматривая его со стороны, любуясь им с расстояния, как неким искусством. Сблизившись с Крэйгом, Твик смог открыть и для себя главные его качества: например, симптомы СДВГ начали ослабевать и теперь Твик мог концентрировать внимание куда лучше, чем в детстве или раннем юношестве. Твик вбирал в себя лучшие детали Такера и замечал новые и новые, и новые, новые… Твик вздрогнул и засуетился, когда Крэйг начал собираться. Твик отдавал горячий кофе одному посетителю, засмотревшись на одевающегося в верхнюю одежду Такера. Тот, собрав все нужное для учебы в рюкзак, показал пальцами, что прошел уже час и, не став подходить к Твику, отвлекая его от работы, на прощание лишь помахал, направляясь к выходу. Органы Твика вывернули наизнанку, а сердце ударили кувалдой. Вид уходящего Крэйга вызвал дикий ужас в душе Твика. Он не мог смотреть на удаляющегося возлюбленного, отсчитывая дни разлуки с ним. Твик не желает, чтобы Такер уходил, Твик не желает, чтобы Такер уезжал куда-то далеко, за пределы этой страны, за пределы океана, ведь Твик чувствует подвох, что их встреча прощания вполне может оказаться и последней… Не будет рядом его привычного простуженного голоса, привычных горячих прикосновений к рукам Твика, к шрамам на них, не будет рядом его постаревшей, но ставшей Твику уже родной шапки с отваливающимся помпоном… Крэйга Такера больше не будет в жизни Твика, и самое худшее, что, быть может, Твик для Крэйга что-то вроде этапа, что-то вроде прошлой жизни в Саус Парке, что-то вроде фундамента для новой и более успешной жизни во Франции, и Твик в ужасе, и его бьет озноб лишь от мысли, что он не значит для Крэйга того же, что и Крэйг для Твика. Твик напуган. Напуган новостями из учебы Крэйга, напуган своими тревожными мыслями, что не может угомонить, напуган жизнью без Крэйга, напуган миром без Крэйга поблизости, напуган выпитым кофе, напуган новыми и новыми дорогими препаратами, что прописывал ему психиатр, и жизнь медленно превращалась в сгусток страха и липкой мнительности, темноты и сковывающего ужаса прямо на глазах у Твика, ведь его единственный свет в этом кошмаре — Крэйг уезжал, уезжал, имея возможность никогда более не вернуться к Твику, но и привязать своего возлюбленного Твик не мог… О не мог…! Не мог рушить его будущее из-за такого калеки, как Твик…! Внимание Крэйга привлекает вскрик мужчины позади и больное шипение молодого человека. Обернувшись, Такер увидел, что своими неугомонными трясущимися руками Твик пролил горячий, — о, господа, кофейня Твиков не зря славилась своим очень горячим кофе, — невероятно горячий напиток на свои ладони. Крэйг тут же подбегает к Твику, осторожно взяв и осмотрев пострадавшую ладонь — ожог первой степени, и это без сомнений. Вопреки раздирающей боли, Твик не кричал, как имел когда-то привычку это делать при абсолютно любых обстоятельствах, не плакал навзрыд или едкими тонкими слезами, выжигающими на щеках горячие узоры. Твик медленно поднимает голову, встречаясь взглядом с обеспокоенным и испуганным Такером, и он ожидает увидеть на лице возлюбленного шок, испуг, боль. Но видит всего лишь печаль в голубых пронизывающих даже самое ноющее сердце глаз. Физическая боль ни за что не сравнится с тем, что происходит у Твика в голове.