Unrelated

Низкое, едва уловимое гудение разливалось среди холмов, покрытых ржавого цвета травой. Оно терялось в шелесте ветра и чавканьи ползунов, перемещавших огромные туши от одного тернового куста к другому. В шорохе песка, дождём просыпавшегося на тонкие погнутые перекрытия, торчащие из полуразрушенных домов. В перестуке одинокого камня, отколовшегося от древнего асфальта и покатившегося по усыпанному щебнем склону. Но как только всё замолкало, этот звон снова заполнял всё вокруг. Двое монахов нарушили тишину окрестностей городка, некогда бывшего домом для тысяч людей, ныне покинутого и забытого. Они шли по дороге, шаркая толстыми подошвами. Тут один из них поднял руку, призывая другого остановиться и прислушаться. — Это оно? — спросил первый. — То, ради чего мы здесь? — Да, — протянул второй. Его голос был куда более хриплым и усталым. — Прямо как когда я ушёл отсюда три года назад. — Он сделал паузу, снова ненадолго позволив монотонному гудению быть единственным звуком. — Музыка продолжает звучать. — Что это за музыка на одном аккорде? — Это то, чего не может постичь человек, Амвросио. Мы слишком малы. Слишком коротки. А для Бога это всё — краткий миг, и во славу его мы играем эти долгие ноты. Эта мелодия звучала ещё тогда, когда не было на свете ни нас, ни даже солдат, сражавшихся в Последней Войне. И нам с тобой выпала честь сегодня сменить аккорд. — И почему все эти ритуалы из великого списка так часто включают в себя поход к чёрту на рога ради какой-то ерунды? — проворчал молодой монах. Все конфессиональные объединения вошедшие в Синкретию, подавали списки условий и ритуалов, которые они желали видеть во что бы то ни стало сохранёнными, и если назначение одних было понятно, то смысл других терялся в веках. Но Патриарх, как правило, соглашался выполнять их все. — Амвросио, что за скверна льётся с твоих уст? — огрызнулся старый монах. — Ты должен быть горд. Сегодня тебе предстоит перенять моё бремя, и я хочу, чтобы ты уважал то, что я делаю. А я делаю это всю свою жизнь как ответственный за церковь святого Бурхарда. — Конечно, патер Тиберио. Простите мою грубость. — Выпорю тебя. Потом, — с тяжёлым вздохом Тиберио махнул рукой и медленно пошёл вперёд, не оглядываясь на незадачливого ученика. По мере их продвижения гудение становилось громче, и теперь стало слышно даже сквозь шарканье ног и тканей одежд, разносившееся эхом среди стен. Этот город не был разрушен бомбами — запустение его было результатом энтропии, которую некому было сдерживать теперь, когда все жители вымерли. Ветра, ядовитые лозы, землетрясения, дожди и беспощадное солнце постепенно равняли с землёй то, что стояло недостаточно твёрдо. Но цель путешествия двух монахов была построена на века. Небольшая каменная церковь гордо стояла над обветшавшими домами, и лишь потрескавшаяся побелка на стенах выдавала её возраст. Здесь гудение, много раз отражённое всеми поверхностями, делалось неоднородным, будто взволнованная ветром вода. Тиберио встал у дверей церкви и почтительно скинул капюшон, обращаясь лицом к кресту. Он закрыл глаза в немом благоговении перед мелодией, пережившей человечество. Амвросио, вздохом подчеркнув своё недовольство, повторил его жест. Внутри было светло — специально установленные зеркала выгодно отражали лучи солнца. В таком освещении могло показаться, что городок ещё жив, и сейчас уборщица войдёт и смахнёт пыль с иссохших скамеек. Но дыра в прохудившейся крыше, через которую в здание проникали сырость и плесень, неумолимо возвращала в реальность. Тиберио прошёл через зал к небольшому устройству, похожему на орган, у которого однако было всего две трубы. Именно из них по округе разливался звон. В центре устройства стоял маленький экран с таймером. — От чего он тут питается? — Солнечная батарея. Даёт достаточно энергии, чтобы продолжать нагнетать воздух. Но менять трубы нам придётся самим, — старый монах склонился над экраном, почёсывая подбородок. — Следующая нота… следующая нота… вот. Поди к стэнду с трубами, вон там, — он махнул на шкаф у другой стены. — Принеси си и соль диез. Когда Амвросио принёс трубы и опустил на пол рядом с учителем, тот, проверив правильность нот, нажал большую кнопку. Гудение прекратилось, и заброшенная церковь погрузилась в тишину. В этой тишине как-то очень громко прозвучал резкий вдох молодого монаха, будто ошеломлённого наступившим безмолвием. Тиберио позволил ему продлиться ещё несколько секунд, затем поднял и установил принесённые трубы на место прежних. — Ну чего же вы ждёте, патер Тиберио? — Я слышал, когда-то здесь собирались толпы. Все хотели услышать, как меняется аккорд. А сегодня лишь ты и я станем свидетелями того, как продолжится музыка. И в нашей власти прекратить её. Навсегда. Никто не придёт проверить, играет ли этот орган. — Но вы ведь сами сказали. Это — важная часть списка. — Это всего лишь список пожеланий, — старик усмехнулся. — Не обязательств. Синкретия давно растворила в себе тех, кто ставил нам эти условия. Даже я не знаю изначального смысла этого действия. А ты, мой ученик, и подавно. Тебе это не нужно. Так что… я умру, и эта музыка умрёт вместе со мной, — старый монах опустился на пол, опершись спиной о стенку органа. — Господь давно зовёт меня к себе, и я встречу его здесь. Прощай, благословенное дитя. Пусть обратный путь будет лёгким. Тиберио закрыл глаза и погрузился в медитацию. Амвросио задержал дыхание и так замер. Всюду, где до этого разливался аккорд, теперь царила тишина, не нарушаемая ни единым шорохом. Амвросио топнул ногой, но эхо задержало этот звук лишь на несколько секунд. Он топнул ещё раз и ещё, затем закричал, но всё это было несравнимо коротко и тихо перед лицом органного звона, владевшего этим городом многие месяцы. И в его власти теперь было приказать инструменту снова начать нагнетать воздух в трубы, чтобы снова залить безжизненную пустошь монотонным звучанием. Он нажал на кнопку, и прогремел новый аккорд, триумфально изгоняя жуткую тишину. Амвросио выбежал из церкви, чтобы убедиться, что опустевшие улицы также наполнил этот звук, гремящий на всю округу посланием — «музыка продолжит звучать, пока здесь есть человек». Тиберио устало улыбнулся сам себе, утопая в этом звоне. — Ты понял.