Агнец Божий

— Я сомневаюсь, что ты ищешь спасения души. Рефлексия иногда может стать очень вредной привычкой, словно сигареты или похуже. Ведь, если каждый раз после своих неудач и удач задумываться о смысле и первопричинах, то в конце концов можно вовсе забыть насладиться результатом, как и разочароваться в нем. Слишком много противных «но» есть практически в каждых мелочах, куда не плюнь. Например, принятие решения, которое способно перевернуть твою жизнь. Разве возможно до последнего вздоха избавиться от всех сомнений, отложить собственные мысли, которые в любой момент могут остановить и толкнуть дрожащую руку в противоположную сторону? Трудно сказать, потому что кому-то это удается просто, но несмотря на это каждому ежедневно необходимо принимать решение, просто степени ответственности могут быть разные. — Не стоит упрекать меня в этом, ведь моя душа давно нашла спасение. В помещении пахло медицинским спиртом, запах которого совершенно непривычно было ощущать в совокупности с вонючим бензином. Было немного душно и пыльно, следовало бы натянуть на нос маску, иначе можно и вовсе поплыть в этом коктейле химикатов, но у Чимина руки по локти было перепачканы в грязи, ему было не до этого. Тонкие электрические провода тянулись от рабочего стола, перекручивались с более жесткими и массивными, а дальше уходили основаниями в стены. Они были подсоединены к некрупной конструкции, в которой как раз и копался Пак, иногда ругаясь себе под нос. Это был двигатель из их старого с Тэхеном корабля. Чимин не мог позволить себе оставить почти раритетную конструкцию в абсолютно собранном состоянии, у него руки чешутся даже чтобы расколупать новый корабль, повытаскивать детальки и пристроить их куда-нибудь. Ему все пригодится. Это нельзя назвать стремлением к разрушению, скорее страсть к созиданию, ведь по мнению Пака какую угодно запрограммированную систему всегда можно разворошить и заставить делать работать совсем иначе. — Любая реальность является суммой информационных технологий, — выходит немного невнятно из-за зажатой меж пухлых губ сигареты, — я всегда считал своим долгом разбирать сумму на частные, — Чимин выпрямляется и вытирает грязную руку об свои чумазые спортивные штаны, выдыхая густой дым. Дым тонкими струйками покидает легкие через рот и нос. Поднимается вверх, разбавляя воздух вокруг целым набором едких гадостей, начиная с альдегидов и заканчивая цианистым водородом. — Двадцатое февраля, семнадцать сорок, Пак Чимин, — теперь уже четко и ясно, — готов портативный блок, хватает на четырнадцать часов и двадцать минут. До апробации остаётся шесть месяцев, — клацает по кнопке своего ноутбука, после чего запись прекращается. Мужчина бросает окурок на пол, вытирает свои руки теперь уже о тряпку и покидает мастерскую, закрывая тяжелую железную дверь на ключ. Почти кипяток. Быстрые струйки стекают вниз, разбиваются о кафель. В маленьком помещении ванны клубится густой пар. Пора бы уже заканчивать, но у Пака ощущения космические, что крайне иронично. Космос уже не вызывает восторга, сейчас его вообще не принято ассоциировать с недостижимым. Хотя люди вообще перестали что-либо ассоциировать и додумывать. Сейчас все, что создано не человеком в массы буйства не принесет, ведь это все уже народу ясно и понятно. Чем еще удивлять будете? Все ждут сами не зная чего. Никто не борется за экологию, не устраивает территориальных и экономических войн, каждая сфера контролируется, но все оно как-то терпимо, понимаете? У людей словно случился застой, они свободны в своих действиях на сколько могут позволить себе и большего не требуют. Требовать страшно, когда неизвестно. Когда заселено три планеты, а еще две обустроены под промышленность, также не стоит забывать и про спутники, особенно юпитерские. И Чимин везде был. По несколько раз на каждой планете, выделил для себя от ненавистных до терпимых и мотается меж них, словно космическая пыль. И все же на Земле ему спалось слаще всего. — Я хочу, чтобы наш корабль был Майк, — Тэхен как ни в чем не бывало, словно рандомайзер. — А ты знал, что в древности моряки давали кораблям исключительно женские имена? — Чонгук, а мы по-твоему в древности плывем по морю? — Если бы это было так, я бы уже давно швырнул тебя за борт, — хмыкает и продолжает уплетать острую лапшу, шумно всасывая её. — Неужели по мере заживление твоей щеки, ты будешь становится все нахальнее? С последней встречи с Чимином, а именно с этого Чон ведет свой отсчет пребывания здесь, прошло три дня. Ким говорил, что он так и возвращается обычно, как кот блудливый. Пока не закончит все свои делишки, они даже не сдвинутся с мертвой точки. Корабль стоит на стоянке с арендованным местом среди сотни других. Конечно же, Чонгук выходил наружу. Вместе с Тэхеном они покупали продукты, потом еще прогулялись, а ночью Чон сбежал. Тогда было как-то особенно холодно, а парень кутался в свою черную толстовку, пока топтался на автобусной остановке, с натянутой на глаза черной маской и такой же кепкой, из-под которой торчали его густые волосы. К слову, он вообще был весь в черном, как тень. Чонгук тогда тихо пробрался в свой дом и к удивлению даже не обнаружил отца. В серой квартирке было чисто и прибрано, не валялись окурки и банки, как это было при нем. Словно тут теперь вовсе не отец живет, кто-то другой. Но документы мужчины были на месте, также были на месте все его вещи. Лишь комната Чона была заперта, заколочена, опечатана. Пытаться её взломать было бы опрометчиво, учитывая, что отец мог вернуться в любой момент. Юноша прекрасно отдавал себе отчет в том, что теперь его не существует на этой планете, он мертв и пропал без вести. Вот только, Чонгук не мог просто уйти, ему больших трудов стоило добраться сюда, начиная еще с побега с корабля и не говоря уже о долгой дороге сюда. Он не мог уйти просто так, оставив в своей комнате нечто важное. Поэтому было принято решение лезть через то самое маленькое окошко под потолком. Ему уже приходилось совершать трюки по побегу из своей комнатушки, теперь предстоит наоборот пробраться туда. И почему же тебе, Чон Чонгук, надо всегда сбегать или влезать куда-то? На улице его вновь обдало прохладой. Он обошел дом вокруг, по пути раскуривая самокрутку, которой угостил Тэ. Дело в том, что дом находился чуть углубленно, примерно на середину под землей так, что окно было расположено примерно на уровне коленей юноши. Чонгук присел на корточки, чтобы протереть запыленное стекло и заглянуть внутрь. В этот момент все внутри него вдруг упало куда-то вниз, тело прошибло дрожью, а в груди вспыхнул огонек тревоги. Он, не мешкая, толкнул ладонями ненадежную оконную раму, тем самым выбивая замочек и заставляя открыться почти сразу же. Схватившись руками за доску, вперед ногами, как влитой, он прыгнул внутрь. Приземление вышло довольно мягким, и Чонгук тут же стянул с лица маску, в которой дышать становилось все тяжелее. Комната была абсолютно пуста. Не было ни его старого матраса, ни огромного количества книг, которые он перечитывал несколько раз, ни картин и красок — ни намека на то, что здесь жил Чон Чонгук. Замешательство вдруг окутало его. Парень упал на колени возле стенки, где раньше стоял его комод, а пальцы вцепились в деревянную перекладину на полу, лишь с одной стороны прибитую гвоздями. Он дернул её несколько раз, приложив все усилия, раздирая собственные фаланги в кровь. Паника. Удалось лишь спустя несколько надрывных действий, а когда деревяшка все же поддается, отрываясь со своего законного места грубым образом, Чон чуть отшатывается назад. Чувство облегчения, которое сменяет его тревожное состояние не объяснить словами. Он выдыхает и стирает капли горячего пота с висков, прежде чем достать маленькую металлическую коробку, а также толстый конверт, в котором лежат деньги. Теперь, когда его мозг настроился на критическое мышление, к Чонгуку постепенно начинает приходить осознание — скорее все его вещи изъяла полиция, либо продал отец, который давно глаз положил на его книжки и картины, только вот неизвестно кому вообще могут понадобиться забытые вещи двадцать первого века. Теперь здесь ему точно нечего делать, его вычеркнули не то что с планеты, а даже из этого единственного маленького укрытия человека в огромной Вселенной. Чимин был прав? Или все же… Чимин был прав. И вновь легкие заполняются дымом сигареты, углекислым газом выходит в воздух, и без того напичканный другими элементами, которые уже практически вытеснили кислород. У каждого гражданина Венеры всегда должен быть с собой баллончик с лекарством, как у астматиков, ведь в любой момент ты можешь просто потерять сознание от нехватки драгоценного оксигениума. Вообще, такое у Чона пару раз случалось, благо находились добрые люди, предлагавшие помощь. Но это исключение для Венеры, потому как таких остались единицы. Чонгук и сам не отличается умением прийти на помощь, он скорее тот, кто пройдет мимо, постарается забыть и не думать. Ведь кто-нибудь другой поможет. Или может так и должно быть. Да? С этими мыслями парень и не замечает, когда уже доходит до эстакады, она напрямую ведет в город, по ней он бы мог спокойно дойти, если бы не этот ужасный холод. У него вдруг возникает чувство дежавю, ведь он в первый раз здесь встретился с Тэхеном, что было крайне странно. В четыре утра машины вовсе не ездят, телефон на беззвучном режиме, но опасность все равно ощущается, хотя и не объяснить почему. Его будут искать, если он не вернется? Конечно это все ясно, что Чону здесь некуда больше возвращаться, но… будут? Изо рта вместо дыма теперь клубится пар, ведь температура уже упала до минуса, приходит осознание, что он просто не дойдет. Смотреть вниз уже кажется привычным делом, падать вниз — он никогда не решится. У Чонгука сейчас лишь один немой вопрос, что будет, когда он вернется на корабль? Ему не понятно, почему эти двое странных людей хотят дать ему шанс выбраться. Но он этим шансом воспользуется однозначно. Чон хочет увидеть, что за пределами его привычной жизни, хочет наконец дотронуться до величайших открытий науки, ощутить на себе необъятность космоса. А еще он хочет сорваться на бег, сам не зная почему. Замерз сильно. И Чонгук бежит чертовски быстро. Он часто дышит и широко улыбается, ведь теперь ему не нужно ни о чем думать, не нужно бояться, не нужно терпеть. Именно так ощущается свобода. Стрелка часов уже доходит до шести утра. Всю ночь Чонгук шатался по улицам, умудрился найти круглосуточный магазин, в котором взял себе бутылку вина ради забавы. Высосал её в темном парке на одинокой лавке, закусил самокруткой из мятой пачки и пошел гулять. Шатался, упирался в бетонные стены узких улочек, улыбался как дурак. Это все из-за травы Тэхена или как? Черт, как же он был счастлив, как же ему было наплевать, дышалось свободнее пусть даже это все еще была его родная и нелюбимая Венера. Он наконец стал предчувствовать свое полное исчезновение отсюда. — Эй, — даже угрожающая интонация чужого голоса не способна была спустить его на землю, — ты что здесь забыл? — возможно только благодаря легкому удару в плечо у Чонгука разум раскрыл ворота для внешних раздражителей. — Отвали… — Чонгук? Блять. — Ты в хлам, — неопознанный субъект вдруг схватил его за грудки, резко вжимая в твердую стену. — Тебе не ясно? Отв… — Идиот, ты меня не узнаёшь? Почему ты не на корабле? — так это Чимин. Слишком много информации, у Чонгука перегрев процессора. Пак хмуро смотрит на пьяную и раскумаренную рожу, ему-то очевидно почему она такая счастливая. Еще немного и парень стоять не сможет. При всем этом он каким-то образом умудрился забрести на заброшенные склады при бывшем университете науки. Чимин, не долго думая, отдирает высокого парня от стены, крепко схватив за руку, и тащит за собой. Как мило, Пак как раз уже собирался ехать к ним, но Чонгук по-дружески решил забрать его с работы. Абсурд. — Садись побыстрее. — Куда мы поедем? — На Сатурн. И дверь машины хлопает. А Чонгук смеется, пряча свое лицо в ладонях. С ним сейчас совершенно бесполезно что-либо обсуждать, Пак это прекрасно понимает. Он садится за руль арендованного автомобиля и переводит взгляд на довольного Чонгука, уставившегося прямо перед собой. Чимину сказать даже нечего, он лишь тянется через парня, пристегивая ремень безопасности, скорее для того, чтобы оценить степень буйности Чона уже в другой локации. Его враждебность вдруг испарилась, когда он узнал в незнакомце Чимина. Опять. Как странно выходит. Это их третья встреча, но каждый раз словно шесть разных людей. И совершенно не ясно кто из них кто. Дома за окном авто проносились один за другим, отражая оранжевое небо, о котором Чонгук отзывался всегда как о чем-то совершенно ужасном. Голова гудела и разум потихоньку прояснялся, пока в голове рождалось все больше новых мыслей. Хотелось бы, чтобы существовал некий пульт управления, с помощью которого можно было бы вовсе отключить мозг от всего ненужного и установить фильтр. По ощущениям они ехали уже около двадцати минут, но никто так и не решился разрезать давящее молчание. Оно было сравнимо с комком подступающей рвоты, а ведь блевать и правда хотелось даже на самых задворках подсознания. Чон не желал смотреть на того, кто был рядом, но одновременно с этим ему больших усилий стоило заставить себя держать голову в противоположную сторону. Казалось, что шея затекает и болит, тут еще и щека начала ныть. Чонгук ощущал себя одним сплошным скоплением нервных окончаний, оголенных проводов, выдранных заживо. У него болела буквально каждая область его никчемного существа. Хотелось рыдать, а потом истерично смеяться со своей же жалости, драть руки в кровь собственными ногтями, но все что он мог — это вдумчиво глядеть в эти отвратительные кислотные облака с редкими молниями. — Что в сумке? Отвали. Отвали, Пак Чимин. — Ничего. — Я не пущу тебя на корабль, пока не проверю. — Тогда жаль, что придется остаться, — замолчи, замолчи, замолчи. Не говори с ним, не смотри на него, не думай о нем. Автомобиль тормозит где-то уже за чертой Первого района заселения. Честно говоря, Чон и не помнит как добирался с корабля до своего дома, ведь все произошло с сопровождением дикой дозы адреналина в связи со страхом быть пойманным, да и травке спасибо. Хлопок. Пак выходит на улицу и обходит машину, опираясь на бампер. Закуривает. Чонгук думал о нем. Смотрит на него. Будет с ним говорить. В каждом времени. Пак Чимин окружает его сознание своим существованием, вынуждает перешагивать через себя, топтать и закапывать. Пак Чимин просто стоит к нему спиной и курит, а у Чонгука галактики схлопываются. Это страх? Нет, что-то иное. Ему надо выйти? Да, беги. Что он такое? Второй хлопок. Чонгук также обходит авто и встает напротив Чимина. Он выше, но смотрит все равно снизу на неизменную черноту. Крепко сжимает лямку своего рюкзака, уже не так штормит. — От тебя воняет алкоголем, — мужчина выдыхает сизый дым прямо в лицо хмурому юноше, — пьяная истеричка, от тебя столько проблем, — тянет губы в кривой улыбке и бросает сигарету на землю, — я недавно думал о том, каково быть на месте кого-нибудь другого. Знаешь, любого прохожего. Как ты выглядишь в его глазах, что он подумал бы о тебе, проходящем мимо. Мне странно осознавать, что все люди вокруг меня имеют свои судьбы, что они в принципе живут и двигаются, дышат и едят. И я этого не вижу. — Зачем тебе их видеть? — Чонгук все еще стоит напротив, внимательно изучая лицо мужчины, — ты забудешь о каждом новом человеке, что увидел. Так какой тогда в этом смысл. — И правда, — он смеется, но как-то уж слишком отдалено от радости, — такое чувство, что я имею ответственность за их жизни, каждый неигровой персонаж мог бы изменить мою судьбу. Ты не веришь в это? — Бред. — Почему? — Потому что ты такой же прохожий. Нет никакой судьбы, предначертанной тебе на небесах. Ты можешь умереть в любой момент своей жизни, вот и думай, кому от этого был прок. — Действительно, никакого смысла. Но что тогда ограничивает меня изменить чужую жизнь? — Пак смотрит куда-то в область шеи юноши, словно вспоминает что-то, щурится слегка, так как длительно не моргал, боясь спугнуть мысли, тревожащие его голову. — Закон? Моральные нормы? Негласные правила? — Чонгук совершенно просто жмет плечами и складывает свои ледяные ладони в карманы толстовки, изучая глазами камешки под ногами. — Я думаю, что мои действия тоже были кем-то спланированы. Какой-то незримой силой. Просто я тот, кто один из немногих готов чем-то жертвовать, — наконец моргает и поднимает взгляд выше, ища ответы в черных очах. — Каждый по-своему особенный для себя и для кого-то, но ты… твои мотивы для меня загадка. — Загадки для того и существуют. Они замолкают на какое-то время. Чонгуку странно и немного забавно осознавать, что любой их диалог так или иначе заканчивался последним словом Пака, а вскоре обязательно происходила какая-то откровенная хуета. Так что в этот раз? Они закончат на этой немного философской ебле слов? Или в этот раз Чон позволит себе забрать последнее слово? — Корабль стоит назвать Терпсихора, а не Майк, — наконец поднимает свою голову и шумно втягивает воздух через нос. Чонгук думает, что его тянет к Чимину. Какая тупая мысль, — Терпсихора властвовала над гармонией между внутренним и внешним, создавая прочные и бесконфликтные отношения души и человеческого тела. — Я уже сказал, что ты пролетаешь с покатушками на корабле, если не показываешь сумку, — хмыкает и вдруг в голове что-то щелкает. Ему нельзя дать уйти. Резким движениям пальцы цепляют вещь на плече Чона, крепко сжимая лямку в кулаке. Не успев сориентироваться, Чонгук пытается отшатнуться на шаг, но на заднюю сторону шеи уже ложится ледяная ладонь, притягивая ближе и не давая отстраниться. — Пусти! — он слишком слаб сейчас, чтобы давать отпор. Жалких попыток вырваться из крепкого захвата просто недостаточно, только если отпустить сумку, отдать Чимину единственное, что у него осталось и сбежать. — Я знаю где ты был, — вновь крепкий рывок, а голова Чона каким-то образом уже оказывается на плече Пака, пока нога крепко обхватывает голень парня, преграждая пути к отступлению. Даже смешно, — ты сейчас не в том состоянии, чтобы драться со мной. Просто отдай мне свою ебучую сумку и я не сделаю тебе ничего плохого, — шепчет в самое ухо, обжигая своим дыханием кожу, пока пальцы на затылке зарываются в волосы, сильно сжимая у основания и не давая шанса на отступление. Ого, это угроза? А что если… — Да, конечно, скот, — упирается свободной рукой в грудь Пака, чтобы толкнуть, хоть как-то съебаться от этого человека, — одну минутку, поглажу только шнурки и сразу- Он не успевает договорить, потому что получает удар в живот, острым коленом. Сука. — Тихо, мальчик, кипятилку остуди, — вновь удар, который еще больше сворачивает весь пыл Чона. Он падает на колени, а хватка на рюкзаке вовсе ослабевает, — вот так, — Чимин добивается своего и забирает рюкзак. Сжимает челку дрожащего Чонгука и запрокидывает его голову, заставляя взглянуть на себя, — когда я уже дождусь того, что ты дашь мне отпор? Слабый, глупый мальчик, кто тебя научил терпеть? Чимин бьет вновь. По лицу коленом. Раз, два, три. В живот ботинком. Хватит. — О чем ты думал, когда так напивался? — один за другим, но уже не так сильно, — ты на ногах-то стоять не можешь, на что ты надеялся? Я не дам ни одной твоей царапинке зажить, ты будешь валяться в моих ногах, пока не научишься, сука, — и Чимин буквально плюет, втаптывает в грязь и давить как какую-то букашку. Терпи — меньше достанется. Встань и ебани в ответ. Неужели можно выбрать? Подставь вторую щеку или убей обидчиков своих. Чонгук привык вот так. Еще с того момента, когда смотрел как страдает его мать, приходя домой совершенно изнеможенная работой. Ему приходилось терпеть и работать, получать гроши, а после терпеть унижения от отца. Вся его жизнь — это сплошное терпение, но не из-за страха получить сильнее, а из-за банальной нехватки сил дать отпор. Он просто не в состоянии тратить свой и без того небольшой заряд энергии на все дерьмо, которое его поглощает. Гораздо проще закрыть на все глаза и слать красноречиво. У Чонгука нет гармонии между душой и телом, ему бы музу. — Терпсихора? Мне нравится. — Знаешь, — выходит хрипло и очень тихо, — иди ты нахуй, — Чонгук улыбается и переворачивается на спину. Он тяжело дышит, кажется опять у него в грудной клетке все всмятку, — как же я ненавижу это небо, — смеется совсем тихонько, вытирая кровь со своего лица, и опять кашляет. — Это лучшая смерть для тебя. Здесь, на пустой трассе, где твой труп скорее сгинет, чем его найдет полиция, — Чимин садится на корточки рядом с обессиленным телом и опять закуривает. — А ты? — переводит свои уставшие глаза на мужчину, наблюдая за течением дыма с его губ, — какая лучшая смерть для тебя? Кажется, это можно назвать искренней улыбкой, ведь раньше Чон видел на лице Пак Чимина лишь оскал. — Я бы хотел умереть в своем доме. — И где он? — Может быть если однажды мне вмажешь хорошенько, то я скажу. А Чимин никогда не терпел, он всегда бьет первый. Быть может боль была к нему так несправедлива, раз он всегда ощущал, что ему мало. — Драка с тобой превращается в избиение, Пак Чимин.