Агнец Божий

Огромный, бескрайний, необъятный, фееричный, непостижимый. И все это Космос. Люди не задумываются о том, чтобы сесть в корабль и улететь на другую планету или небольшую станцию посреди глубокой черноты. Непроглядной и очень жуткой. Двести, а тем более триста лет назад люди не могли себе вообразить, что может быть «Там», за пределами досягаемости и видимости. Но вот, человек стал и в космосе хозяином. Разве сейчас, вот уже настал конец развитию? Хватит? Стоп? Люди остановитесь, вы уже все пооткрывали, довели свою планету до изнеможения, высосали все соки и бросили сгнивать в бесконечной темноте. Это было целью науки? Как же все-таки далек от истины тот, кто думает, что можно в этом мире только хватать-хватать-хватать и ничего за это не будет! Всем ведь в детстве должны были объяснить, что если каждый сорвет по цветку даже с самой большой клумбы, она останется лысой и никому не нужной. Всегда, прежде чем протянуть свою руку, необходимо думать о том, какое это имеет значение для меня, не нарушу ли я природный баланс, и принесет ли это пользу человечеству. Причем, польза человечеству в последнюю очередь и то, ради приличия, знаете. От лица всего человечества — человечество не заслуживает пощады. — Хватит задавать мне вопросы, у меня и без тебя их предостаточно в своей голове. — Почему я не могу знать куда ты опять собрался посреди ночи? — Тэхен ненавязчиво, но крепко хватает Пака за край пиджака, — ты не можешь ответить на мои элементарные вопросы, тогда чем же задаешься у себя в голове? — Я думаю о том, что сделать с твоим трупом, если ты не отцепишься от меня, — устало трет свою переносицу и бросает нетерпеливый взгляд на наручные часы. — Пожалуй избавлю тебя от этого, — Тэхен отпускает. И Чимин уходит. Как он делает это всегда, все к этому уже давно привыкли. Просто перед уходом они совершают этот маленький ритуал обмена язвительными комментариями. У этих двух людей все просто: Пак не скажет куда уйдет, зачем вернется, с кем проведет ночь; Ким спросит, но ответ ему совершенно не важен. Парировать друг другу в мелких вечерних стычках обозначает всю высоту этих отношений. Друзья, коллеги, товарищи? Можно и так сказать, но негласно оба ощущают, что они семья, пожалуй. Чаще было холодно и это стало нормальным для организма. В холоде спится не так хорошо, беспокойно, даже если в одеяло укутаться. Хотя он быстро привыкает к любым условиям, особенно если еще молод. Так что Чонгук обычно просыпался от грохота за стенкой, а не от низкой температуры в спальне, но в это раз удалось открыть глаза по причине того, что тело совершенно не ощущалось, было таким тяжелым и это было очень странно, да и сон был плохой. Вроде как ты — лежишь в постели, чувствуешь, что тебе комфортно, удобно, но пошевелиться не можешь. Так бывает, когда не до конца проснулся и находишься в состоянии между миром реальным и не очень. Но в какой-то момент глаза наконец удается распахнуть, в тот же миг Чон ощущает насколько тяжело его тело, какая боль вдруг охватывает каждую клеточку, а с губ слетают писклявые страдания. И можно свое состояние красноречиво назвать «пиздец», хотя это невероятно неуместно. Чонгук за свою жизнь никогда не жалел так сильно о чем-то, как о том, что открыл глаза именно сейчас, потому что такой боли он вообще никогда не чувствовал. Собрав последние силы, он отдирает себя от кровати и принимает сидячее положение, чуть пошатываясь. Во рту сухость просто невероятная, на рефлексе хочется губы облизнуть, но Чон понимает что не может. Что-то мешает, не дает сделать элементарное действие, встречаясь с препятствием. Рука сама тянется ко рту, тем самым отвечая на немые вопросы, но давая еще больший простор для новых, потому как он просто не может пошевелить нижней челюстью. Какого хуя… Теперь уже две руки исследуют лицо, нащупав на подбородке плотную повязку, которая удерживает челюсть. Первым желанием становится сорвать эти повязки, но Чон сталкивается с резкой болью в правой нижней части лица. Идея со снятием бинтов остаётся неисполненной. Дальше одеяло летит в сторону, чтобы открыть взору перемотанную грудину. Все больше и больше Чон начинает ощущать внутреннюю панику. Повязки такие туги, что делать глубокие вдохи очень тяжело и больно. В голове тут же всплывают все воспоминания о случившемся, которые обрываются на последнем ощущении после выстрела. Это была боль, причем боль как раз в челюсти. Чонгук собирает остатки своих сил и ставит голые ноги на пол, они тоже все в синяках, с запеченными ранками крови, и подтеками от свежей, впрочем как и руки. В зеркало даже смотреться не хочется. Наверное его лицо выглядит не лучше, потому что ко всему прочему хаосу его состояния, Чон чувствует как опухла правая часть лица. Черт, да что с ним сделалось?! Страшно. Помещение незнакомое, свет в нем очень слабый, так что не удается тщательно разглядеть где именно он находится. Он опирается руками о мягкий матрас, на котором сидит и пытается подтолкнуть тяжелое тело, буквально установив его на слабые ноги. Но попытка оказывается провальной и он падает назад, оставаясь сидеть на этой кровати. — О, доброе утречко, красавчик, — Чонгук слышит невероятно добродушную речь и резко поворачивает голову в её сторону, но жалеет об этом сразу же. Больно. Опять больно везде. — Идешь на поправку, только посмотри на себя, — наконец ему удается узнать в этом человеке… Тэхена? Парень протягивает ему зеркало с этой своей улыбкой, совершенно не радующей глаз! — целый день валялся беспробудно, уже думал сдавать тебя в больницу, — Чонгук поднимает небольшого размера зеркало и ужасается… у него в самом деле перемотан подбородок, а несложные сплетения перевязок удерживают его челюсть неподвижно, лишая возможности открыть рот. Про лицо вообще не стоит что-либо говорить, потому что это и на лицо не похоже, скорее какой-то кусок изуродованного мяса. — Возьми, — за эти несколько секунд Чон и забывает о том, что не один здесь. Теперь этот странный парень протягивает ему ладонь, — твоя спасительная пуля. Чонгук уже совершенно перестает что-либо понимать, рассматривает свинец в своей ладони и отчего-то чувствует влагу в глазах. Воспоминания и пережитые эмоции лезут в голову, всплывая яркими картинками. Он не может собрать в кучу свои мысли, отделить их от чувств и привести в порядок собственное состояние. Всеобъемлющая паника. Кончики пальцев немеют, а сердце стучит с такой скоростью, что становится очень тяжело дышать. Он ведь, почти умер? Он был убежден в том, что умер, это определенно точно! — Тебе нужно поесть, а я потом сделаю тебе перевязки, — Ким принимается аккуратно развязывать хитросплетение бинтов на нижней части лица Чона, чтобы не задеть, не сделать больно. Паренек и без того натерпелся, да и сейчас дрожит как в последний раз, — меня Тэхен зовут. Помнишь? О, еще бы. Тогда было холодно, а ладонь наглого неуместного незнакомца была обжигающе горячей. Наконец он чувствует, что может двигать челюстью и хоть немного открывать рот. Пальцы сами собой тянутся к ноющей ране. Чонгук нащупывает корку на своей щеке, языком тоже чувствует это место со внутренней стороны. У него прострелена щека, не челюсть. Чимин целился? Нет, Чимин промазал. — Почему я здесь? — Вчера ночью он притащил тебя сюда, сказал подлатать, поставить на ноги, — Тэхен берет ватку смоченную в чем-то едком и принимает обрабатывать ранение, — второй день уже где-то шляется, без него никуда не полетим. — Он? — Да, Чимин. Чонгука словно электричеством отшибает. — Извини, щиплет? Пак Чимин. Да, как такое вообще может быть? Так он спас его, дотащил сюда и попросил ухаживать? Вопросы, вопросы, вопросы. Их бессчетное количество. Ему бы следовало расспросить обо всем Кима, узнать подробности, планы и мысли, к тому же труда это не составит, парень он разговорчивый. Но Чонгук почему-то не хочет. Он желает говорить только с Паком. Спросить первозданные намерения. Самое удивительное, что Чон вовсе упускает из виду слово «полетим». — Когда он вернется? — Да без понятия. Но сказал не дать тебе уйти. В главном зале было хорошо, пластинка крутила Eduardo Mateo — Señora Diana La. Свет был чуть приглушен, лишь синяя подсветка на полу и стенах. Чонгук сидел на диване, сложив ноги на журнальный столик напротив, потягивая через трубочку какой-то химозный бульон из морепродуктов, который развел ему Ким. Сказал пока только так. Прошло уже три часа со времени пробуждения Чона. Кстати, выше уже упоминалось, что у Тэхена язык без костей? Так вот, кучерявый рассказал ему всю свою жизнь начиная с подросткового возраста, потому что детство не помнит (или не хочет говорить, что предположил Чон), и заканчивая ровно этой секундой их нахождения на огромном и красивом корабле, по которому темноволосый юноша уже успел прогуляться, заглянуть в потайные углы, облазить лестницы и даже пульт управления. Правда только потом получил за это от Кима, но лишь по причине того, что ему положен покой и постельный режим. Как оказалось, у хёна, он просил так обращаться, четыре года медицинского колледжа за спиной — он хвастался своим умением ставить отменные уколы в задницу. Но вообще, спасибо ему, второй день уже отхаживает Чонгука, который, к слову, чувствует себя хуже побитого и выброшенного на улицу щенка. Хотя до конца он все же не понимает, что делает здесь и почему его не отпускают домой. Они ведь незнакомы. Чон не хочет видеть Пак Чимина, шарахается от каждого грохота в коридорах. Он ведь может прийти в любое время, застать врасплох и опять выкинуть что-то «такое». На этот раз Чонгук уверен, что не переживет. Но он прекрасно понимает, что у него есть вопросы к этому человек. Только кончики пальцев позорно потрясывает от этих мыслей, а чувство тревожности беспокоит его живот. — Почему я должен лететь куда-то с вами? — Не знаю, — Ким жмет плечами, шумно швыркая такой же химозной лапшой, пока сидит рядом на диване и пялит в голограмму, что-то вроде телевизора, — Чимин так сказал. — Ты твердишь одно и то же, почему ты ничего не знаешь? — нетерпеливость в настроении Чона можно понять, правда. — Как ничего? — парень искренне удивляется и переводит свое внимание на младшего, так и не всосав повисшую на губах лапшу, — я знаю как управлять этим кораблем. Мы можем улететь отсюда в любой момент и без этого старика. — Старик? Сколько ему? — Ну на вид за двадцать пять, хотя ему куда больше наверняка. Неплохо сохранился. Уже за четыре часа своего пребывания на космическом корабле Чонгук успевает понять несколько вещей: с Тэхеном абсолютно не о чем разговаривать — он дурак; отек на лице уже почти спал благодаря какой-то вонючей мази этого медика. Ты перестаешь быть гуманистом, когда дело доходит до выбора между смертью одного или нескольких. Тогда три-четыре-пятьдесят жизней перевесят одну, даже если эта жизнь была кому-то важна, если она была, скажем, такой богатой духовно, насыщенной и самой живой из всех этих пятидесяти. Забываешь о гуманизме, да? О, поверь, ты забудешь, потому что человек, словно животное, старается сохранить свою популяцию. Разница только в том, что если вымрут, например, все мошки, то кому-то покрупнее нечем больше будет питаться. А если вымрет человек, то Природа даже не заметит. Хорошо, допуская мысль о том, что Человек и есть лучшее творение Природы, вышесказанное неприемлемо. А как же быть? Чимин задается этим вопросом постоянно. Имеет ли он право распоряжаться чужой жизнью в свою выгоду, для личных, но крайне высоких целей? Рассуждение граничит с миропониманием психически нездоровых убийц, но есть крошечное отличие. Толпа убьет одного и останется безнаказанной, что характерно. Убивая толпу, какой поступок он может совершить для одного человека? Пак видит себя исключительно в роли вершителя судьбы, ни в коем случае не вставая на место жертвы большинства. Но с другой стороны, каким могуществом обладает человек, выбравший «жизнь толпы», которая, очевидно, приравнивается к «смерти меня». Никакой дурак или умник не согласиться жертвовать собой ради незнакомых, ненужных и неблагодарных людей. Ах, точно! Сын Божий. Как же можно было забыть… Чимин стягивает с плеч пиджак, чтобы шумно швырнуть его на спинку дивана, а следом плюхнуться на него самому. Но останавливает себя еще на первом действии, приметив две макушки, уперто уткнувшиеся в голограмму с каким-то реалити шоу. — Не помешал? — Где ты шлялся, старый черт? — Тэхен даже не удосуживается обернуться на человека, а вот у Чонгука все сухожилия поджимаются, он перестает дышать и слышит как пульсирует в жилах собственная кровь. — Чонгук? Свое же имя словно выдергивает из транса, юноша поднимает голову, все еще убежденный в том, что Пак стоит за спиной, но как же он ошибается. Пак Чимин прямо напротив него. Стоит и смотрит. У него невероятно непринужденный вид, а между губ догорает сигарета. — Поговорить надо. Чон ловко, но не без труда поднимается, морщится немного от тянущего чувства в животе и груди: первое от тревоги, второе — поломанные ребра. Молча идет за мужчиной, тот оказывается ниже него почти на голову, но уверенности это вовсе не прибавляет. Они заворачивают по коридору, оказываясь в зале управления кораблем. Пак подходит к пульту и жмет что-то, от чего кабина тут же загорается, а на переднем стекле взору являются голограммы, обозначающие положение корабля. У Чона глаза разбегаются от обилия «космического». — Щека? — Нормально. Чонгук слышит смешок. А после Пак вновь оборачивается к нему, поясницей облокачивается о пульт и складывает свои руки на груди. — Вопросы будут? — Вообще-то я ждал объяснений от вас. Губы Чимина вновь растягиваются в улыбке, а сам он делает несколько шагов вперед. Чонгук не знает куда себя деть, руки то в карманы, то в замок перед собой. Но жути Пак точно больше не нагоняет, и необъяснимо почему вдруг. — А я все думаю где видел тебя. Ты ведь из казино Атлантида? Приставучий, — останавливается прямо напротив в паре шагов и чуть наклоняет голову вбок, не сводя глаз с чужого лица. Вид у него не самый благополучный, но признать можно, — через пару дней иду, вижу как какие-то упыри докопались до тебя, проследил из любопытства. А они оказывается денежку трясли, дай думаю, помогу. Еле отбил тебя от этих пид… — Че блять? — Воу, — Чонгук никогда не видел настолько искреннего, но при том сдержанного удивления, — да я сам ахуел, Чонгук. Серьезно, как можно было втроем пристать к подростку, вымогая деньги. Так вот, я твой герой. У Чонгука полнейший шок. Он смотрит на человека перед собой так, что вот-вот глаза выкатятся. Все, что сейчас он услышал не может быть реальностью, разве что только слишком сильно приукрашенной. — Но все было не так! Ты знаешь о моем долге, про мать мою знаешь, — хватает Пака под локоть, когда тот закатывает глаза, уже намереваясь пройти мимо «неверящего» в его слова парня, — ты ведь щеку мне прострелил, ты! — Мальчик, угомони свои гормоны, — останавливается, но руку отдергивает, — у тебя от пробитой башки совсем крыша поехала. Я тебя нашел уже побитого в луже кровищи, дотащил на своих сильных плечах и попросил друга тебя подлатать. Чонгук ушам своим не верит. Смотрит и не понимает какого черта несет его собеседник. Да, его хорошо приложили головой, но не до такой степени, чтобы все перепутать и забыть самые яркие события. — А что же за пуля, которую мне дал хён? — Это моя счастливая. Я верю, что она помогла мне дотащить твою тяжелую тушу до корабля в дикий холод на вашей идиотской планете. На языке крутятся миллионы вопросов, но он чувствует как всего они сгорают и рассыпаются. Никаких ответов ему не видать. Странное и до истерики серьезное лицо Пак Чимина вводит в ступор. — Мне нужно уйти, – единственное, что может спасти Чонгука. — Куда? — Какая тебе разница? — Никакой, ведь ты никуда не идешь, — совершенно просто жмет плечами и тушит сигарету в пепельнице на небольшом столике у стены, — во-первых, ты не дойдешь, — загибает свои окольцованные пальцы, — во-вторых, тебе некуда идти, ведь у тебя нет ни документов, ни денег. Ты остался с голой задницей на своей Венере. — А ты типа такой благодетельный? — Чон чувствует как закипает, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он злится на себя, на этого придурка и на обстоятельства. — Я очень добрый просто, — вновь подходит ближе к Чонгуку, аккуратно берет его лицо в свои ладони, — но я не держу тебя, — тянется ближе к уху, чтобы шепнуть, — если ты так хочешь вернуться к своей скотской жизни брошенной псины, — а после отстраняется и уходит прочь. Оставляет незрелого человека совершать самый важный выбор в своей жизни. Но у Чонгука не остаётся сомнений, что Чимин совершенно скользкая тварь.