You were far, i was falling

«Он размышляет о падении, смотря на мир, где жизни нет»

***

— Эй, чудик, — ему остается лишь тихонечко вздохнуть и вжать голову в плечи. Сделать вид, будто не услышал. Притвориться, что его здесь нет. Попробовать слиться с окружающим миром. Стать невидимкой. — Он, видимо, оглох, — ему не впервой проходить через это. Организм привык давно. Внутренние солдаты давно вооружены и обучены тому, как нужно противостоять внешним раздражителям, в число которых входят трое парней, идущих сзади. — Слишком бесстрашным стал, да? — капюшон трещит из-за грубых касаний недружелюбных одногруппников, и парень, до сих пор считающий про себя до десяти, тяжело вздыхает. Мать снова будет ругаться. Отец будет кричать. Оба родителя будут вновь разочарованы своим сыном, который своим обидчикам не может сделать ничего в ответ. А лишь терпит унижения и раз за разом убегает, втаптывая в землю свою гордость. День не удался еще с утра. Лучший друг, попавший в какой-то сомнительный круг поклонников и попечителей бездомных животных и который уже больше трех месяцев появляется в сети лишь на жалкие тридцать минут (а то и меньше), с утра не отвечал на звонки. На короткое, но емкое сообщение: «Я соскучился, давай хотя бы созвонимся вечером?)» ответил немногословным «ок» и пропал из зоны видимости. Мать, ненастроенная уже с утра на жизнь, пролила свой кофе на любимые джинсы своего единственного ребенка, накричала на него же за это и пригрозила домашним арестом за «слишком длинный язык». Отец не появлялся дома вторые сутки. Проблемы на работе, которые нужно разгребать. Мать, ясное дело, в это не верит, поэтому и ходит, словно бомба замедленного действия. В универе…а в универе вот… Ни одного друга. Ни одной подруги. Лишь одни задиры, цепляющиеся к нему за его внешний вид и слишком спокойный (на самом деле, нет) характер. Чонсон устал. Устал очень сильно и от всех. И все, чего ему хочется прямо сейчас — накричать на тупых одногруппников, высказать им все, что о них думает и хорошенько вмазать всем троим. Но он не может. Ему нельзя привлекать слишком много внимания к своей персоне. Именно по этой причине он резкими движениями уворачивается от цепких рук одногруппника (капюшон новой толстовки, без сомнений, безвозвратно испорчен), и бежит в сторону дороги, не оглядываясь на крики и грузный топот трех пар ног за своей спиной. Оглядываться нельзя. Это первое правило во время спортивных забегов. Это первое правило в жизни Чонсона.

***

Чонсону двадцать. Совсем недавно он попрощался со школьной жизнью и переступил за порог своей зоны комфорта. С одноклассниками было намного легче. Те, даже если его недолюбливали, то молчали и не трогали, потому что знали, что сдачу получат обязательно. В детстве Пак был неусидчивым и довольно-таки проблемным ребенком. Это он помнит с собственных шрамов на теле и по нескольким записям о сотрясении в медицинской карточке. Лет до двенадцати-тринадцати никто бы не смог посмотреть как-то не так в его сторону, все знали, что за этим последует либо драка, либо словесная перепалка. Чонсон молчать не умел. Но его научили. Беспристрастное лицо в моменты, когда внутри все горит адским огнем, уравновешенное поведение и контроль над своим телом, пока внутренности скручиваются в морские узлы. Его научили сдерживать себя. — Это самое главное в этой сфере, парень, — говорил его наставник, господин Со, мужчина пятидесяти лет, старательно поддерживающий свою физическую форму, всегда одетый с иголочки и с совершенно не тронутой морщинами кожей лица. Хотя это, скорее всего не только то самое правильное питание и регулярное занятие спортом, как говорил сам Со, но также и десятки операций по круговой подтяжке лица и куча ботокса под ровной кожей. — Ты должен уметь держать себя в руках. На замену господину Со пришел Хисын. Ли Хисын, личный менеджер и, можно сказать, нянька. Нет, Чонсону не два отнюдь, а двадцать. Но еду ему все еще измельчают в блендере до состояния пюре для того, чтобы его организм переварил ее быстрее. Ему до сих пор гладят одежду до идеального состояния и практически надевают ее на него. Его каждая минута записана в ежедневнике молодого менеджера и скинута также ему в мессенджере, чтобы тоже был осведомлен и не доставлял лишних проблем. «С утра у тебя занятия в университете» «С 13:20 до 14:00 обед» «После занятий у нас встреча с представителем Polo, затянется, скорее всего, до вечера» «Потом фотосессия в студии для еженедельного журнала. Закончим поздно, поэтому я возьму тебе перекусить.» «Удачи на парах, и не встревай никуда, I beg you» Это вся их переписка. То есть, возможно, иногда Чонсон пишет что-то в ответ, когда бывает раздражен (что-то по типу «Я вроде как не проблемный ребенок, Хисын»), но это только возможно. Потому что он не любит перечить. Он не переносит споры и ненавидит напряженные ситуации. А еще он не любит разговаривать с людьми. Если только это не лучший друг или родители. Хотя с последними и приходится говорить потому, что они все-таки родители, и он живет с ними под одной крышей. Не будет же он игнорировать их и отдаляться еще дальше. Хотя, казалось бы, куда еще дальше… Мобильный вибрирует в кармане, щекоча и действуя на нервы. Он знает кто это, кроме менеджера ему больше некому звонить. Родители в это время никогда не позвонят, слишком заняты работой, и сына отвлекать от работы не хотят тоже. Лучший друг…на него никаких надежд. Пак перестал ждать его звонка сегодня утром. Остается только Хисын. С работы ему не позвонят, для этого есть Ли. Поэтому, вариант один. Чонсон даже не надеется, что может ошибиться. Он просто продолжает бежать. Не важно сколько кварталов он пробежал, и не важно, что горло пересохло давно, а легкие горят от нехватки кислорода, он не останавливается. Как его учили всегда — идти вперед, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Видеть только то, что впереди. Видеть только цель и не обращать внимания на препятствия. Вот и научился. Правда, сейчас этим никто доволен не будет. Потому что так же, как и оглядываться, ему нельзя и теряться. А прямо сейчас, игнорируя непрекращающиеся звонки Хисына, он делает именно это. Его уже, наверное, обыскались. Ли, скорее всего, уже начал паниковать и обязательно подключил родителей для поиска своего «подопечного». Фанфакт: Ли Хисын не любит опаздывать, а судя по скинутому еще утром расписанию и бесконечной вибрации в районе правого бедра именно это Пак и делает. Менеджер будет в бешенстве. Родители — тоже. Но ему, Чонсону, почему-то, так сильно плевать. Он не хочет останавливаться.

***

Это место всегда было его любимым. Здесь тихо, несмотря на шумящий внизу город, спокойно, хоть ветер и сильнее, чем в более «закрытых» местах, и никто его не трогает. Здесь он может наплевать на тридцать шесть пропущенных от Ли, сотню гневных сообщений от него же и еще десяток от матери. Чонсон хмыкает. Ну хоть хорошо, что отца не подключили. Тогда бы он спрятаться не смог, даже если бы выкинул телефон, предварительно выключив его и вытащив сим-карту. Тогда бы его достали из-под земли, лишь бы заставить его ответить за то, как ужасно себя повел. Кажется, ему и правда два года. А иногда он чувствует себя душевнобольным, за которым всегда нужно присматривать. Жаль, конечно, что не так. Чонсон бы хотел себе именно такой участи. Лучше уж не быть полностью здоровым физически и морально, чем быть тем, кем он является. Жить той жизнью, которой живёт он. Третья сигарета практически выкурена, пальцы обдает слабым теплом, исходящим от редкого пепла, внутри все утихает. Чонсон чувствует, как внутренний пожар, вспыхнувший по вине глупых одногруппников и, казалось бы, незначительных ссор с близкими людьми, потихонечку угасает. И это так иронично, на самом деле, то, как пожар тушится свежим ветром и открытым пространством. Слез нет. Чонсон привык не плакать. Чонсон привык отвыкать от соленых дорожек на своих щеках. Дверь за спиной скрипит, но парень не обращает на нее внимания. Ветер на крыше многоэтажного жилого дома сильный, осенний, слегка холодит горячую кожу лица, пальцы мёрзнут за нежеланием засовывать их в карманы. Чонсон вновь стряхивает с сигареты пепел и встаёт на ноги. Голова немножко кружится от высоты и захватывающего вида на вечерний город, но…внутри приятно. Спокойно. Он, будто, дома. Докуренная сигарета одним движением пальца летит вниз. Фанфакт номер два: Хисын не любит, когда Чонсон курит. Но… плевать. — Стой на месте! — сперва кажется, будто мальчишеский голос за спиной всего лишь игра воображения. Потом на секунду мерещится, будто это голос Хисына. Но…как бы он его здесь нашел? О том, что Пак бывает здесь часто знает лишь он один. Даже лучший друг не в курсе. Так…откуда? — Пожалуйста, не надо этого делать. — Чонсон застывает на месте, не понимая о чем речь, на добрые несколько секунд. Незнакомец за спиной тоже притих, не издает ни звука. Первым сдается Пак и поворачивает голову в сторону обладателя голоса. Позади него, чуть подальше от парапета, на котором он ранее разместился, стоит мальчишка. На вид лет восемнадцать-девятнадцать, точно не больше. Его волосы, выкрашенные в каштановый оттенок частично прикрыты капюшоном огромного свитшота, некоторые пряди спадают на лоб и глаза… очень необычные глаза. Ладони неуклюжим жестом прижаты к лицу. Паренёк испугался. Чонсону почему-то смешно. — Делать…что? — хмыкает недоверчиво Пак, кося глаза в сторону странного парня, появившегося из ниоткуда, и понимает, что, на самом-то деле, парень этот не вырос из-под земли, он просто открыл дверь, которую Пак ранее закрыл наглухо. А сам Чонсон-то думал, что это ветер… — Я знаю, что ты собрался делать. Но это не выход, пойми. — парень, кажется, воспринимает его молчание по-своему и, забавно расширив глаза, делает шаг вперёд, протягивая руки к Чонсону. — Никому от этого лучше не станет, поверь. Тебе стоит задуматься о своих родных и близких и… — Слушай, парень, ты… — Пак отшатывается от тараторящего незнакомца, все ещё смотря на него недоверчивым взглядом и пытается проанализировать его слова. — У тебя еще целая жизнь впереди, а эти незначительные проблемы… — парнишка затихает, видимо, продумывая свои слова. Тишина длится недолго, буквально через две секунды глаза вновь смотрят в глаза, а губы распахиваются спешно, будто, если пройдёт ещё немного времени, то… случится что-то плохое. — …они временные, так подумай… — Я ничего не понимаю… — Чонсон пытается перебить и попробовать всё-таки понять смысл быстро-быстро озвученных слов, но его, будто, не слышат. Его слова даже не замечают. — …стоят ли они того, чтобы ты лишал себя жизни в столь юном возрасте? — продолжает тараторить нежданный гость, бурно жестикулируя руками и забавно хмуря брови. А Пак…засматривается на секунду, так и застыв с приоткрытыми губами и невысказанными словами на языке. Нет, не подумайте, он не засмотрелся на этого мальчишку, он… просто в шоке от того, что только что услышал. — Наоборот, стоит сделать все, чтобы их преодолеть, ведь только сильный человек сможет… — Парень, эй, остановись, — шатен послушно замолкает, смешно расширяя глаза, и внимательно слушает, что ему такого важного сейчас скажут, раз уж перебили. — Все хорошо, я не собирался себя ничего лишать. — ещё бы, попытался… С него бы шкуру сдерли и раскромсали на мелкие кусочки… — Н-не собирался…? — неразборчиво бубнит парень напротив, все ещё неверяще смотря выпученными глазами. Забавное зрелище. Пак таких никогда не наблюдал. — Нет, — легко мотает головой и улыбается напуганному парню. — С чего ты вообще решил, что я собрался делать что-то такое? — Но…ты… — школьник (а он точно школьник, судя по ладони, обляпанной чернилами, и по брюкам, которые точно составляют часть школьной формы) скептически смотрит ему под ноги, туда, где прямо сейчас стоит Пак, и вновь поднимает глаза к его лицу. — А…это… — Чонсон спрыгивает с парапета, приземляясь прямо перед незнакомцем, и, протянув руку, хлопает его по плечу. — Я просто курил. — и улыбается своей самой обворожительной улыбкой, которая, вроде как, нравится многим. — А, понятно, — но взгляд парня, несмотря на его слова, остается скептическим. Он Паку почему-то не верит. — Тогда где окурок? — Выкинул, — пожимает плечами. — А почему стоял тогда на парапете? — шатен выгибает недоверчиво бровь и складывает руки на груди. Вот же привязался! — Все выглядело так, будто ты собираешься спрыгнуть… — Послушай, я не… — Чонсон пытается придумать еще что-то в свое оправдание, перебирая в голове всевозможные оправдания, но. — А тебе какое вообще дело? — действительно, какое ему дело? Почему это Пак должен ему что-то объяснять и пытаться доказать? Разве…они хотя бы знакомы? Этот парень даже не знает его имени. — Как это — какое? — школьник же с ним, кажется, не согласен. Он вновь смешно выпучивает глаза и возмущенно распахивает губы. Чонсон невольно задерживает на них взгляд… — Ты собирался спрыгнуть и…я бы не смог этого допустить после того, как стал очевидцем. — Во-первых, я не собирался прыгать, — закатывает глаза Пак, очень… задолбавшийся длительным расспросом парня, которого…видит впервые в жизни. Этого еще не хватало ему для полного счастья. — А во-вторых, тебе стоит поменьше совать нос в чужие дела. — Это безответственно. Если я могу спасти чью-то жизнь, то я это сделаю. Потому что это все делается на эмоциях. Ты бы потом пожалел и… — ясно. — Все, все я понял, — Чонсон раздраженно цокает, всем своим видом показывая то, как ему не нравится этот совершенно случайный разговор с появившимся из ниоткуда парнем. — Синдром героя, так? — Пускай будет так, — парень напротив, кажется, непробиваемый. Безумно упертый. И совсем немного глупый. — Зато я спас тебе жизнь. — ладно, очень глупый, раз уж не понимает того, как этот разговор не нравится его собеседнику и то, насколько он неправ. — Ты не спас мне жизнь. Я даже не собирался прыгать. — вздыхает Чонсон и, несильно толкнув плечом плечо незнакомца, идет в сторону двери. Кажется, пора уходить. — И что же ты тогда делал на крыше тридцатиэтажного здания ночью, совсем один, стоя на парапете? — громче говорит мальчишка, что заставляет Пака возмущенно обернуться в его сторону, чтобы поймать его тяжелый взгляд своим, очень уставшим. — Я уже сказал тебе, — раскидывает руки в сторону, показывая, мол, помнишь, пару минут назад буквально это было. — Я курил. — А я тебе уже не поверил. — незнакомец же…на эти явные намеки на то, что он немножечко переходит границы, лишь недовольно цокает и подходит ближе к Чонсону. — Хочешь проверить? — Пак открыто насмехается, вскидывая бровь и складывая руки на груди. Кто кого? — Давай, — отзеркаливает его движения парнишка и делает еще один шаг вперед, наклоняясь корпусом к собеседнику. — Дыхни. — Что? И что же за дети такие…пошли сейчас? Чему их там учат в школах.? Чонсон, конечно, не какой-то старик, который выпустился из школы пятьдесят лет назад, но…он совершенно не понимает, откуда в этом парне столько…упорства и ответсвенности за чужую жизнь. Пак бы не обратил внимания на себя, будь он на месте этого парня. Он…просто прошел бы мимо. — Дыхни, говорю, — ладно. Раз уж ему так сильно этого хочется, то разве Пак не должен этого сделать? В конце концов, это объяснит причину его нахождения здесь, и этот парень от него наконец отстанет. Следуя этой логике Пак наклоняется чуть ближе к шатену и резко выдыхает ему в лицо. Тот в ответ морщит нос и жмурит глаза, при этом обмахивая пространство между их лицами ладонью. Что ж, он сам этого захотел, а запах сигарет — не самый лучший, так что… — Даже если ты курил это не говорит о том, что ты не собирался прыгать. — вот ведь упертый… Какого вообще черта?! — Что…? Если честно, то Пак никогда не встречал вот таких людей. Раздражающих, упертых, наглых, но в то же время заставляющих восхищаться. Совсем немножко, но восхищаться их попыткой помочь, даже если их об этом не просили, даже если им говорят прекратить. Нет, в его жизни не так мало людей, готовых прийти на помощь: мама, папа, Джеюн, Хисын… Ладно, в его жизни практически нет никого, кто пришел бы к нему на помощь, как только он бы об этом попросил. Родители слишком заняты желанием его, Чонсона, сделать таким, каким хотели бы сами, чтобы он был, и работой. Лучший друг — тоже, а Хисын…он всего лишь менеджер, но точно не друг и, тем более, не является кем-то ближе. Они просто…знакомые. Все эти люди есть в его жизни. Все эти люди для него что-то делают. Но каждый находит в этом свою выгоду. А этот парень…это весьма интересно, на самом деле. — В конце концов ты мог выкурить сигарету перед тем, как отправиться в мир иной. — Пак после этих слов понимает, что ситуация перестала быть столь напряженной, какой была еще несколько мгновений назад. Парень напротив пытается перевести все в шутку и, возможно, исправить ситуацию. Очень забавно. — Ты сейчас…серьезно? — Чонсон весело прыскает и выжидательно выгибает бровь. Напряжение улетучивается, парень напротив широко улыбается и хитро щурит глаза. — Да, вполне, — голос незнакомца переходит на полушепот, а лукавое выражение лица остается прежним, и Пак понимает, что ему срочно надо уйти. Даже если дома его ждут крики и обвинения в том. что он самый худший сын на свете. Даже если его обвинят во всех смертных грехах и даже не попытаются выслушать, о понимании речи и быть не может. Чонсону нужно идти. — Ясно, — выдыхает он тяжело, опуская взгляд к бетонной поверхности крыши. — Я пошел. — и отворачивается от незнакомца, медленным шагом направляясь в сторону двери. — Как? Куда? — бросает шатен ему в спину и направляется за ним. Поступь у него легкая, но подошвы домашних тапочек противно шаркают по бетонному покрытию, и Пак невольно морщится. — Искать новую крышу, чтобы лишить себя жизни. — пытается пошутить Чонсон, но в спину ему прилетает возмущенное: — Эй! — а назойливый мальчишка уже догоняет его, вновь обеспокоенно заглядывая в его глаза. Мда…парень из наивных и явно не понимает шуток. Тяжелый случай… — Да, домой я иду, домой, — выдыхает Пак, и, махнув рукой, мол, все, отстань, ускоряет шаг. — Поздно уже. И тебе советую. Маленькие мальчики должны спать в такое время — А ты у нас что очень взрослый? — вновь догоняет его шатен. Да сколько можно?! — Постарше тебя точно. — недовольно отвечает Пак и зло смотрит на своего «спасителя». — Все, пока. — Эй! — мальчишка останавливается, кажется, больше не собираясь преследовать Чонсона, но окончательно не отстает. — Ты хоть имя свое скажи мне! — Зачем? — бросает небрежно. — Поищу тебя в списке свежих суицидников завтра. — шутка, конечно, зачетная, но Пака она почему-то заставлялет закатить глаза. — Ну же! — Джей, — решает все же ответить парень, но все же немного слукавить, — меня зовут Джей. — вот и познакомились. Фанфакт номер три: Хисын называет Чонсона Джеем. Паренёк за спиной бурчит что-то невнятно, то ли произнося на пробу его имя, то ли спрашивая что-то ещё, но Чонсон не обращает внимания на него. Ему ещё успеют вынести мозг сегодня.