You were far, i was falling

Джеюн объявляется еще спустя месяц. Чонсон, если честно, успевает потерять надежду на то, чтобы не то, что увидеть лучшего друга, но хотя бы услышать его голос через динамики телефона, потому что Шим за все это время лишь пару раз отвечал на сообщения. Ну, если, конечно его немногословное «да» на вопрос «Ты там вообще жив?» или «У тебя точно все хорошо?» можно считать ответом. Так вот, Джеюн объявляется спустя еще один месяц. Сваливается будто снег посреди жаркого июля или как гром в ясный день, то есть — очень неожиданно. А появление его можно назвать вполне…эффектным. Аж настолько, что мать, которая на протяжении всей долгой дружбы Пака с Шимом называла последнего примерным и милым мальчиком, на которого Чонсону стоило бы равняться, теперь брезгливо осматривала в стельку пьяного парня, объявившегося на пороге их дома в три часа ночи. — Отнеси его к себе в комнату, пускай проспится. — брезгливо бросает госпожа Пак той ночью и возвращается к себе в комнату, оставив сына одного разбираться с ночным гостем. Нет, не подумайте, Чонсон совершенно не против ухаживать за своим другом или делить с ним одну кровать — не впервой. Но немножечко очень неожиданно то, что Джеюн, который всю свою жизнь топил против употребления алкоголя в таких количествах, которые могут сделать из человека что-то бесхребетное, теперь валяется в постели своего лучшего друга, объявившись глубокой ночью, в грязной одежде и с растрепанными волосами. Очевидно — его никто не заставлял. Чонсон проверил — поверхностно — тело друга на признаки насилия, ничего такого нет. Это значит, что либо Джеюн выпивал не один, а с кем-то из своих новых друзей, что совершенно ему не свойственно, хотя откуда знать Джею, что свойственно его новому лучшему другу, а что — нет. Возможно, это все влияние новой компании, что…совсем не утешает. Либо что-то случилось. И это что-то настолько катастрофическое и ужасное, что сумело вывести из состояния душевного покоя и равновесия даже такого спокойного парня, как Шим. Оглядев еще раз друга с ног до головы и обратно и стащив с его ног тяжелые, грязные ботинки и осеннюю куртку, Чонсон решает отложить выяснение причины такой нажранности лучшего друга до утра и, накрыв того своим одеялом, ложится рядом на свободный край кровати. Утром он обязательно разберётся и расспросит Шима о причине, по которой парень — который, на минуточку, даже на совершеннолетии своем не выпил больше одной стопки соджу — оказался в таком состоянии. Почему Джеюн пришел к нему, Чонсону, домой — вполне ясно. Родители у него верующие люди, консервативных взглядов, для них такие вещи — непристойность. И, в принципе, для их сына — тоже, поэтому на утро Шима ждали бы разборки, которые, на самом деле не самое приятное, что можно получить утром, когда проснулся с головной болью от похмелья… Шим, на самом деле, примерный сын, госпожа Пак была права в каком-то смысле, и Чонсону бы тоже следовало быть немного более общительным и открытым с людьми — с одногруппниками, например, — так что его такое состояние совершенно не доступно для понимания. Особенно для человека, который этого парня знает практически всю жизнь. Чонсон думает даже, что друг связался с плохой компанией, и решает серьезно поговорить с ним утром. Ситуация, скажем так, непростая. Со стороны — вроде как — спящего Шима слышится еле уловимое бурчание: — Он…отшил меня, хен… Пак передумал. Он берет свои слова обратно. Ситуация пиздец какая сложная, на самом деле.

***

Вместе с утром начались и разборки. Госпожа Пак, которая даже спустя месяц после «исчезновения» сына и неподписанного из-за этого контракта не сводила глаз со своего двадцатилетнего ребенка, без стука объявилась в комнату, где спали двое парней, и громким властным голосом приказала просыпаться. В ответ на полупьяное нытье Джеюна и его попытки спрятаться от громкого голоса и строгого взгляда под одеялом, женщина стащила с парня несчастный кусок ткани. Ну, как стащила, огромными усилиями и не без сопротивления со стороны спящего красавца. После недолгих соревнований по перетягиванию одеяла Госпожа Пак вышла из комнаты, предварительно рявкнув сыну о том, чтобы они оба были на кухне через десять минут, и громко хлопнув дверью, чтобы парни наверняка проснулись. Ну и оставив сына одного справляться с пьяным другом, страдающим головной болью. А сам виновник сумасшедшего — для Чонсона — утра на непрекращающиеся попытки его разбудить (тычки в бока и пинки в ноги) никак не реагировал, продолжая пускать слюни в подушку своего друга. Спустя еще пару неудачных попыток Чонсон решил на время забить на спящего друга и ушел приводить себя в порядок. Все-таки десять минут не резиновые. — Твою мать, Джеюн, — это Пак протягивает, когда, вернувшись из ванной комнаты, находит Шима сидящего на полу рядом с лужей чего-то супер-противного и уткнувшегося в свои ладони — то ли от стыда, то ли от головной боли. Но факт на лицо — у него вся кожа на лице и шее пошла красными пятнами. — Ты, что, заблевал пол моей комнаты?! — лучший друг на это сдавленно мычит и виновато смотрит в глаза Пака через щель между пальцами. — Я все уберу, обещаю, Джей… — эта ходячая катастрофа смотрит с мольбой в глазах и неприкрытым чувством вины. Чонсон на это устало вздыхает. Вот серьезно, что такого ужасного он сделал в прошлой жизни, что в этой должен отдуваться по полной? Наверное, у него была спокойная жизнь и любящие, понимающие родители и друзья, а он сам этого совершенно не ценил, раз уж в этой жизни ему досталось все противоположное. Так сказать, урок, который он должен усвоить, чтобы больше никогда не относиться опрометчиво к тому, что у него есть. Но, боже, он правда уже давно успел усвоить этот урок. Можно ему, пожалуйста, чуть меньше головной боли и побольше поддержки и любви со стороны тех людей, от которых он этого ждет. Чонсон не против если в таком случае ему придется пожертвовать чем-то, он совсем не против, если ему придется жить в бедности и преодолевать все трудности бытия, если только ему достанется взамен на это хоть немного тепла и…любви. Разве он слишком многого просит? Почему в ответ на свою любовь он получает только игнорирование, а на попытки быть идеальным сыном — недовольство со стороны родителей и просьбы быть усерднее? Почему из желания побыть денечек одному и отдохнуть от всего, что его окружает, все делают огромную проблему и в итоге отец лишает даже возможности ходить в универ (и быть хоть немного похожим на обычного человека), а мать устраивает истерику, кидаясь на сына с кулаками и говорит о том, какой он гребаный эгоист и неблагодарный сын? Чонсон все понимает. Он понимает, что родители хотят видеть его успешным, что он им в какой-то степени должен за все то, что они ему дали с момента его рождения и вплоть до пятнадцати лет. Даже сейчас они много вкладывают в его карьеру (плевать, что не спросив о том, чего хочет он). Но и не в этом проблема, это все не важно совсем, Чонсон готов быть хорошим сыном, он им является, если не считать редкие вспышки желания все бросить и забить на всех. Проблема совсем не в том, что он стал практически марионеткой в руках своих родителей и живет их мечтами. Он… не против и этого. Он всего лишь хочет…время от времени уделять время тому, чего хочет сам. Хоть иногда, на очень короткое время становиться тем, кем всегда хотел быть — обычным парнем, чье лицо не красуется на обложках всяких журналов. Он очень хочет иногда быть тем, чья улыбка не вызвана концептом очередной фотосессии, а искренними чувствами…прямо, как это было месяц назад, с тем парнем. — Просто, иди в душ, — вновь тяжело вздыхает Пак, с укоризной смотря на лучшего друга, — я принесу тебе одежду. — Чонсон, я… — Давай потом, мама дала нам десять минут, — Чонсон смотрит на электронные часы, стоящие на тумбочке, — и они уже, к слову, закончились. Так что, если не хочешь ее разозлить еще больше, иди приводить себя в порядок, пожалуйста. — да, злить маму, которая уже наверняка успела изменить свое мнение о Шиме на сто восемьдесят градусов — не самое лучшее дело. Поэтому им стоило бы поторопиться и постараться не делать того, что может вывести ее из себя. Чонсон знает по собственному опыту — злую женщину выводить из себя — себе дороже. Отправив друга в ванную комнату, сам Пак спускается вниз, на кухню, где сидит госпожа Пак, что-то внимательно читающая в своем телефоне. Увидев сына, женщина недовольно поджимает губы, видно по лицу — у нее есть огромное желание высказаться о ночном происшествии. И Чонсон знает, ее эмоции отнюдь не положительные и — хотя бы — не полные беспокойства. Женщина зла и, что самое худшее, разочарована. И Чонсон решает не тянуть с тем, что неизбежно: — Джеюн пошел в душ, — это как знак тому, что женщина может начать говорить и что никто им не помешает и не услышит их в ближайшие минут десять-пятнадцать. — Я разочарована, — начинает женщина с того, что совсем не кажется чем-то неожиданным и невозможным. Чонсон еще ночью понял, что эта ситуация ничего хорошего не принесет. — Никогда бы не подумала… — госпожа Пак возмущенно вздыхает и неопределенно машет рукой в сторону второго этажа, где находится ванная комната и спальня Чонсона — то есть туда, где находится Шим. — Его родители такие уважаемые люди…у него такая прекрасная семья, они дают ему самое лучшее… — Мам, как это связано… — он знает, что спорить с родителем нельзя — будет только хуже, но пытается отстоять имя друга, как бы на него не обижался. — Это безответственно! — кричит в ответ госпожа Пак, хлопая ладонью по столу и зло смотря на сына. — Что с ним вообще стало? Аж смотреть противно… — Мам, мы не можем судить, такое происходит впервые, — вздыхает устало Чонсон, пытаясь объяснить маме то, что понимает он, но, почему-то, не хочет понимать тот, кто старше его в два раза. — Может, что-то случилось и… — Если такое случилось один раз, то случится и во второй. — отрезает женщина, и Чонсон находит в ее взгляде то, что…пробивает на дрожь. Есть в ее взгляде что-то, что напоминает Паку о том, что он перед родителями провинился. — Откуда ты знаешь где он бывает и с кем. Или ты думаешь, что я не заметила, как он перестал приходить к нам домой, когда ты свободен? — Он работает, мам. — Кому нужна такая его работа, если он так позорит свою семью?! — Ему двадцать лет, он взрослый парень, сам может решать… — А, так ты тоже этим руководствовался, когда убежал непонятно куда? Взрослый стал? — вот. Вот оно. Чонсон должен был ожидать этих слов. Он знал, что родители ещё не успокоились после того случая, и не успокоятся в скором времени. — Нет, я… — пытается скорее оправдаться парень, но его перебивают, больше не смотря на него. — Вот и молчи! — госпожа Пак отрезает резко, так, чтобы больше без шансов продолжить этот разговор. И так, чтобы сын понял, что он не прав. — И прекрати его защищать! Не надо разочаровывать меня сильнее. Чонсон послушно замолкает и опускает глаза в пол. Он никогда не мог перечить своим родителям. И тем более их разочаровывать никогда не хотел. И сейчас совершенно не тот случай, когда стоит спорить и отстаивать свое мнение. Лучше оставить все так, как есть и надеяться на улучшение ситуации с течением времени. Возможно, после разговора с Джеюном госпожа Пак могла бы смягчиться и понять парня, не быть такой категоричной… Маловероятно — Чонсон знает, конечно, но надеяться никто не запрещал, так ведь? Чонсон будет надеяться до конца. — Доброе утро, — Джеюн, одетый в одежду Чонсона, с влажными волосами и более-менее свежим видом, спускается на кухню спустя пятнадцать минут. Он останавливается в дверном проеме, виновато сцепив ладони в замок за спиной и не поднимая взгляд ни на лучшего друга, ни на женщину, сидящую за столом. — Не сказала бы, что оно доброе, — хмыкает женщина, оглядывая притихшего парня холодным взглядом, и вновь возвращает свое внимание телефону. — Садись, — не смотря кивает на стул напротив себя. Шим на это послушно кивает, предварительно кинув короткий взгляд на Чонсона, стоящего у столешницы, и садится на стул, на который ему указали. Он нервничает, знает, что ситуация не из самых лучших, а напряжение слишком очевидное, чтобы его не заметить. Он напряжен и очень волнуется, ему стыдно за произошедшее ночью — Чонсон это видит по сцепленным крепко рукам, лежащим на столе, и нервно дергающейся под столом ноге. Ну…не зря и, почему-то, совсем не неожиданно. — Я позвонила твоим родителям, — на этих словах Джеюн вздрагивает. Очевидно, что он надеялся на то, что мать лучшего друга окажется хоть немного снисходительной и не расскажет его родителям. Однако…зная свою маму, Чонсон может с уверенностью сказать — зря. Она не такой человек, который потерпит подобное отношение ребенка к родителям, его попытки их обмануть. Шим тяжело и прерывисто выдыхает и медленно поднимает взгляд на женщину, сидящую напротив. — Не стоит так на меня смотреть, Джеюн. Я не могла промолчать о таком. — Все в порядке, госпожа Пак. — парень тяжело сглатывает, вновь на короткий миг встретившись взглядами с лучшим другом, и опускает глаза вновь на стол. — Я все понимаю. — Хорошо, что понимаешь, — мама Чонсона невесело усмехается, растягивая губы в подобие улыбки. — Это обнадеживает. — Такого больше никогда не повторится, госпожа Пак, — Джеюн еще ниже опускает голову, будто пытаясь спрятаться от пронизывающего взгляда строгой женщины, и замирает. Словно боится пошевелиться или словно ему страшно. — Хочется в это верить, Джеюн…хочется верить, — задумчиво протягивает женщина, изящно вставая из-за стола и направляясь к двери. Уже в проходе она останавливается, повернув только голову в сторону двух парней и, прежде чем окончательно уйти, говорит, обращаясь уже к сыну: — Хисын заедет через час, Чонсон. Отвезите Джеюна домой, я обещала его родителям. И накорми его завтраком, он выглядит ужасно. — Да, мама…

***

За завтраком очень…некомфортно. Воздух между двумя парнями полон напряжения и нервозности, а неловкую тишину нарушают лишь звуки касающейся друг о друга посуды. Чонсон, смотря на лучшего друга и пытаясь завязать разговор, все никак не может найти подходящих слов. Такое в последний раз было где-то семь лет назад, когда они, будучи незрелыми мальчишками, не сумели поделить что-то, сейчас кажущееся таким глупым и совершенно не важным, и подрались, разбив друг другу бровь (Джеюна) и губу (Чонсона). Тот раз был первым и последним на памяти Пака, когда они с Шимом поссорились и не разговаривали друг с другом долго. Сначала из-за обиды, чуть позже — из-за неловкости и нерешительности. И вот сейчас…атмосфера вокруг двух друзей практически та же, но вот ситуация — совершенно другая. В этот раз они не в ссоре, и в этот раз они даже не знают — кто они друг другу. — Я убрал…убрался в твоей комнате. — подает голос Джеюн неловко спустя полчаса молчания и практически опустевшие тарелки с едой. Чонсон на это лишь кивает столь же неловко и пытается натянуть на губы что-то на подобие улыбки. Получается…так себе, и это злит. И расстраивает очень, потому что непонятно то, когда они успели дойти до того, чтобы из людей, между которыми нет ни единого секрета и которые спокойно могут говорить друг с другом о чем угодно, стать теми, кто не может связать даже небольшой разговор или улыбнуться — искренне, по-настоящему. Даже немного смешно становится от осознания того, что с тем незнакомым парнем Чонсону разговаривать было легче, чем с людьми, которых он считал своими самыми родными. — Ты вчера говорил… — все же решается Чонсон заговорить о том, о чем он думал практически всю ночь и из-за чего не мог заснуть очень долго. Ему стоит спросить, а расскажет ли Джеюн подробности о том, кто его отшил, или попросит не лезть не в свое дело (чего Чонсону бы совершенно не хотелось) — уже ему решать. От Пака лишь требуется спросить и помочь, если понадобится. Остальное — дело Шима. — Ты говорил, что кто-то… — запинается он, не решаясь сказать вслух того, что услышал вчера ночью из уст пьяного друга, но никак не может подобрать другое слово, которое бы смогло передать смысл того, о чем Пак хочет спросить. — …что кто-то тебя отшил. Ты…поэтому напился? — Джеюн напротив перестает жевать и уныло опускает плечи. Пак понимает — тема для него не из самых приятных, и, честно, Чонсон готов завершить разговор и не начинать его больше, если лучший друг этого захочет, и он уже собирается сказать об этом Шиму, как тот подает голос: — Он…хороший, на самом деле, хен, — начинает Шим, очевидно пытаясь оправдать такое отношение кого-то (Чонсон не может принять даже про себя тот факт, что его лучший друг сейчас говорит о…парне), кто его обидел, кажется, очень сильно. Видимо, этот…человек действительно очень нравится Джеюну. — Он…не хотел меня обидеть, просто… — лучший друг закусывает нижнюю губу, которая начинает очевидно дрожать при разговоре о причине его вчерашнего состояния, и Чонсон протягивает руку, чтобы мягко коснуться своей ладонью ладони друга. «Я с тобой» — значит его внимательный взгляд и теплое прикосновение. «И я буду рядом, когда буду нужен» — об этом говорят его пальцы, запущенные во все еще влажные волосы и поглаживающие в успокаивающем жесте. — Я сам виноват, Чонсон, — всхлипывает Шим, прикрыв глаза и подставляясь под мягкие прикосновения друга. — Я так облажался, хен… по всем фронтам…я так облажался… — Ч-ч, — Пак встает с места, подходя ближе к другу, и обнимает его за плечи, прижимая голову парня к своему животу и успокаивающе гладя по волосам. — Все хорошо, Джеюн-а, все хорошо, — шепчет он тихо в ответ на всхлипы лучшего друга, сам понимая, что…ничего не хорошо. В какой момент все начало катиться вниз по наклонной? — Мы справимся. Вот увидишь, все будет хорошо. Я обещаю. — говорит он, совершенно не представляя, как выполнит свое обещание.

***

Хисын приезжает ровно через час после ухода мамы, предварительно скинув в мессенеджере расписание Чонсона на день (ничего утешительного, из свободного времени лишь перерыв в двадцать минут между двумя фотосессиями, которые будут проходить в разных студиях). Первая встреча запланирована на десять утра — они как раз успеют довезти Джеюна и потом поехать в компанию на встречу с представителем какого-то очередного журнала. До дома Шима доезжают в тишине. Когда же друг уже начинает прощаться, чтобы выйти из машины, Пак выходит вместе с ним, чтобы сказать, наконец, то, что Хисын слышать не должен. Чонсон знает — менеджер, который в очень хороших отношениях с его родителями, обязательно расскажет о том, о чем шла речь между двумя парнями. Тем более после ночного происшествия. Поэтому Чонсон даже решает отойти на безопасное расстояние — метров на десять от машины, поближе к калитке дома. — Не пропадай снова, ладно? — говорит он Шиму, стоящему напротив с опущенной головой. Пак не знает точно, что является причиной такой неловкости друга, но догадаться можно: Джеюн либо стесняется ночной выходки, либо её причины. — Прости, что не писал, хен, я… — кивает друг, все ещё не решаясь посмотреть ему в глаза. — Все хорошо, я не обижаюсь, — ободряюще отвечает Пак, похлопывая друга по плечу и затем притягивая к себе, чтобы обнять. И даже если проигнорированные со стороны Шима сообщения отдавались глухой детской обидой каждый раз, Пак об этом другу не скажет. Не сейчас. — Ты только выходи на связь иногда, — и если Джеюн пропал на столь долгое время, значит у него на то были причины. Если не отвечал на сообщения Пака — опять же, это все обоснованно. Шим не стал бы игнорировать друга просто так. Чонсон в этом уверен. — И напиши, когда поговоришь с родителями. Держи меня в курсе. — Хорошо, хен, обязательно, — говорит Джеюн, но его голос, почему-то смешивается с чужим, тем, что доносится сзади. — Джейк-хен…! — Чонсону голос кажется очень знакомым. И он оборачивается, точно, как и Джеюн, вытягивая шею, чтобы посмотреть на парня, позвавшего, кажется, его друга… — …и Джей-хен… — озадаченно произносит парень в светлой худи и знакомо выпучивает глаза. Забавное зрелище. — Ты?!